Саша поставил на кухонный стол штатив с прищепкой, как будто собирался снимать кулинарное шоу. Мама смотрела на это с подозрением и лёгкой усмешкой, не снимая фартук.
— Ты серьёзно? — спросила она. — Мне семьдесят два, а ты мне тут… прищепки.
— Это не прищепки, это держатель. И не «тут», а для нас, — Саша достал из кармана маленький петличный микрофон, проводом цепляющийся за всё подряд. — Давай запишем несколько историй. Коротких. Чтобы голос остался. Не для интернета.
Она взяла микрофон двумя пальцами, как что-то хрупкое и подозрительное.
— Голос у меня и так везде. В подъезде, в поликлинике, в очереди. — Она прищурилась. — И что, я буду сидеть и рассказывать, как мы картошку сажали?
— Можно и про картошку, если там есть сюжет, — Саша улыбнулся, но внутри уже считал: как поставить уровень, как убрать гул холодильника, как не дать маме уйти в «ну ты сам помнишь». Он давно привык, что в семье всё держится на его «я сделаю».
Мама вздохнула, сняла фартук и повесила на крючок. Потом села ровно, как на фото в паспорт.
— Ладно. Только без этих… как их… подкастов. Я не артистка.
Саша включил запись на телефоне и положил его экраном вниз, чтобы не отвлекало.
— Просто расскажи одну историю. Любую.
Мама посмотрела в окно, будто там лежала подсказка.
— Хорошо. Про то, как я в девятом классе… — она остановилась, покосилась на микрофон. — Саша, он меня слышит?
— Он слышит тебя, — сказал Саша. — И я потом немного уберу шум.
— Уберёшь шум, — повторила мама и вдруг улыбнулась. — Как будто шум — это лишнее.
Она начала говорить. Сначала осторожно, короткими фразами, как человек, который пробует воду ногой. Потом голос пошёл свободнее, и в нём появилось то, что Саша давно не слышал: не «мамина интонация», которой она просила вынести мусор или напоминала про давление, а какая-то другая, молодая и упрямая.
Когда запись закончилась, Саша выключил и, не удержавшись, сразу включил прослушивание. В динамике мама звучала иначе: ближе, яснее, с паузами, которые не казались пустыми.
— Странно, — сказала мама. — Я как будто сама себя подслушала.
— Вот. Это и надо, — Саша спрятал телефон, будто боялся, что кто-то отнимет. — Давай ещё одну завтра.
На следующий день они записывали уже не на кухне, а в комнате, где холодильник гудел меньше. Саша передвинул кресло, закрыл окно, выключил телевизор, попросил маму не стучать чашкой по блюдцу. Мама всё равно стучала, а потом смеялась, когда он показывал на волну звука на экране.
— Смотри, — говорил он, — вот это твой смех. А вот это чашка.
— А если я буду молчать, ты тоже нарисуешь? — спрашивала мама.
— Молчание тоже рисуется, — отвечал Саша.
Он монтировал по вечерам. Убирал длинные «ну», вырезал, как мама уходила в сторону и начинала перечислять фамилии соседей, которых Саша не знал и знать не хотел. Он добавлял тихую заставку, найденную в бесплатной библиотеке музыки, и подписывал файлы: «История 01», «История 02». На всякий случай.
Потом он сделал закрытую ссылку и отправил сестре и брату в семейный чат.
«Послушайте. Это для нас», — написал он.
Сестра ответила почти сразу: «Ого. Она так говорит, как будто кино». Брат поставил палец вверх и спросил, где скачать.
Мама, узнав, что её слушают дети, сначала смутилась.
— Не надо, — сказала она. — Я там, наверное, глупости.
— Нормально там, — Саша старался говорить спокойно, но внутри расправлялось что-то тёплое. Он сделал это. Он сохранил.
Через неделю мама сама спросила:
— А когда мы будем писать следующую?
Саша поднял брови.
— Ты же не артистка.
— Я и не стала, — ответила она. — Просто… мне интересно. Я вспоминаю и как будто заново проживаю. И голос… он у меня, оказывается, не только для «Саша, ты поел?»
Саша почувствовал укол — не обиды, а чего-то похожего на ревность к собственному детству. Он привык, что мамин голос принадлежит семье, как ключи от квартиры или рецепт котлет. А тут он вдруг стал отдельным.
Он отмахнулся.
— Давай в субботу.
В субботу они записали историю про работу в библиотеке, где мама когда-то подрабатывала, и про то, как она прятала книги от проверяющих, потому что читатели просили «на ночь». Саша смеялся, хотя старался не шуметь.
— Ты это правда делала? — шепнул он.
— А что, — мама пожала плечами. — Людям надо было читать. Тогда всё было… — она остановилась, поймала себя. — Ладно, не буду про «тогда».
Саша вырезал её «тогда» и оставил паузу, в которой мама тихо вздохнула. Ему показалось, что пауза говорит больше, чем слова.
Он выложил новый выпуск по той же закрытой ссылке. И тут случилось то, чего он не планировал.
Сначала позвонила соседка с пятого этажа.
— Сашенька, — сказала она, и Саша сразу напрягся от уменьшительного. — Это вы там маму записываете? Я тут… мне внучка включила. Она говорит, это в каком-то приложении.
— В каком приложении? — Саша сел на край дивана.
— Ну, где слушают. Там ещё картинка такая. И ваша мама рассказывает про библиотеку. Я себя узнала! — соседка засмеялась. — Я же тогда тоже просила книжки.
Саша почувствовал, как внутри что-то холодеет.
— Это закрыто было, — сказал он.
— Да какая разница, — отмахнулась соседка. — Хорошо же. У вас мама молодец.
Он положил трубку и полез в настройки. Оказалось, что он, торопясь, переключил доступ на «по ссылке» и не поставил ограничение. Ссылка ушла в семейный чат, оттуда — в ещё один, потому что сестра, конечно, поделилась с подругой: «Послушай, это моя мама». Подруга — с коллегой. Коллега — с соседкой. Саша видел эту цепочку, как следы на снегу.
Он хотел сразу всё удалить. Потом посмотрел на маму, которая в это время резала яблоки для шарлотки и напевала себе под нос.
— Мам, — сказал он. — Твои истории… их слушают не только мы.
Нож остановился.
— Кто ещё?
— Соседи. Кто-то ещё. Я случайно открыл доступ.
Мама медленно положила нож на доску.
— И что они там услышали? — спросила она, и в голосе появилось то самое «мамино» звучание, которым она могла остановить любую детскую шалость.
— Ничего страшного, — быстро сказал Саша. — Просто… ты говорила про библиотеку, про людей.
— Про людей, — повторила мама. — А люди теперь будут говорить про меня.
Она села, вытерла руки полотенцем.
— Саша, я не хочу, чтобы меня обсуждали на лавочке.
— Я могу закрыть, — сказал он. — Сейчас.
Он потянулся к телефону, но мама подняла ладонь.
— Подожди. — Она смотрела в стол, как будто там лежало решение. — А что, если… пусть слушают? Если им интересно.
Саша замер.
— Ты уверена?
— Я не знаю, — честно сказала мама. — Мне страшно. И смешно. Но когда я говорю, я… я как будто не только ваша мама. Понимаешь?
Саша кивнул, хотя внутри всё сопротивлялось. Он хотел защитить её, а ещё — защитить себя от чужих взглядов на их семейную кухню.
— Тогда надо аккуратно, — сказал он. — Без фамилий. Без того, что может обидеть.
— А ты думаешь, я собиралась кого-то обижать? — мама подняла брови.
— Я думаю, ты можешь не заметить, — сказал Саша и тут же пожалел о тоне.
Мама посмотрела на него долго.
— Значит, я уже старая и не замечаю?
— Я не это… — Саша запнулся. — Я просто… я отвечаю за то, чтобы всё было нормально.
— Ты отвечаешь за технику, — сказала мама тихо. — А за слова я сама.
Саша хотел возразить, но не нашёл, за что зацепиться. Он закрыл доступ к старым выпускам, потом снова открыл, уже с правильными настройками, и добавил короткое описание: «Истории моей мамы. Без претензий. Для тех, кому важно слушать». Он не написал «для семьи». Рука не поднялась.
Через пару дней мама вернулась из магазина с листком бумаги.
— Меня в библиотеку зовут, — сказала она, будто сообщала о плановом визите к врачу.
— В какую библиотеку? — Саша взял листок. Там было напечатано: «Встреча с автором подкаста «Голос мамы»». Ниже — дата и время.
— В нашу, районную. Там теперь клуб какой-то, — мама пожала плечами. — Библиотекарь сказала, что люди спрашивают. И что можно прийти и поговорить.
Саша почувствовал, как в груди поднимается раздражение, смешанное с гордостью.
— Они написали «автор подкаста», — сказал он. — А кто монтирует, кто выкладывает, кто…
— Ты, — спокойно ответила мама. — Но говорю-то я.
Он хотел сказать: «Это же я придумал». Но слово «придумал» звучало детски. Он действительно придумал, но теперь это уже жило отдельно.
— Я пойду с тобой, — сказал он.
— Конечно, — мама кивнула. — Мне одной туда не надо.
В день встречи Саша приехал к маме заранее. Он принёс запасной микрофон, зарядку, даже маленький диктофон, который давно лежал без дела. Мама оделась аккуратно, но без праздничности: тёмные брюки, светлая кофта, шарф. Она долго искала очки, потом нашла их в кармане пальто и рассмеялась.
— Вот тебе и автор, — сказала она.
— Автор тоже человек, — буркнул Саша, проверяя батарейки.
В библиотеке пахло бумагой и полиролью для пола. Стулья поставили полукругом, на столе стоял кувшин с водой и пластиковые стаканчики. На стене висел плакат с распечатанной обложкой подкаста: фотография мамы, которую Саша сделал на кухне, когда она смеялась. Он тогда выбрал этот кадр, потому что он был живой. Теперь мама смотрела на своё лицо на плакате и будто не узнавала.
— Это я? — спросила она.
— Ты, — сказал Саша. — Нормально получилось.
— Я там как будто… — мама замолчала, не находя слова.
— Как будто счастливая, — подсказал Саша и тут же пожалел. Он не хотел, чтобы это звучало как обвинение: «Раньше ты была не такая».
Люди собирались постепенно. Саша узнавал некоторых: соседка с пятого, женщина из аптеки, мужчина, который всегда ругался на парковку. Были и незнакомые, молодые, с наушниками на шее. Библиотекарь, энергичная женщина лет сорока, подошла к Саше.
— Вы, наверное, сын? — спросила она. — Спасибо, что помогаете. Это же сейчас так важно, сохранять память.
Саша кивнул, но внутри снова кольнуло: «помогаете». Он хотел, чтобы сказали «сделали». Хотел, чтобы его тоже заметили.
— Мы начнём через пять минут, — сказала библиотекарь. — Маме вашей удобно будет у стола.
Мама села, положила руки на колени. Саша устроился сбоку, ближе к розетке, чтобы если что — подключить телефон. Он чувствовал себя не гостем, а техником на концерте, который отвечает за звук и потому не имеет права на эмоции.
Библиотекарь представила маму как «нашу соседку, которая вдруг стала голосом района». Люди захлопали. Мама смутилась, но улыбнулась.
— Я не знаю, что сказать, — начала она. — Я думала, это будет для детей. Чтобы они потом… ну, когда меня не будет, могли включить и услышать, как я говорю.
Саша напрягся. Он не любил, когда мама говорила о смерти при посторонних. Это было слишком личное.
— А оказалось, — продолжила мама, — что слушают и другие. И я сначала испугалась. Потому что я всю жизнь была… как сказать… функцией. Мама, жена, работница. А тут вдруг меня слушают как человека.
Саша почувствовал, как у него сжались пальцы на диктофоне. Он хотел, чтобы мама говорила легче, смешнее, как в записях. А она говорила серьёзно, и это было честно.
Потом начались вопросы. Кто-то спрашивал про школу, кто-то — про библиотеку, кто-то — про то, как она помнит столько деталей.
— Я не помню всё, — сказала мама. — Я помню то, что во мне осталось. И иногда я сама удивляюсь, что осталось не то, что надо было бы.
Саша смотрел на людей и видел, как они слушают. Не как слушают «маму Саши», а как слушают рассказчика. И в этом было что-то странное: мама вдруг стала больше, чем их квартира.
Одна женщина подняла руку.
— А вы не боитесь, что кто-то узнает себя и обидится?
Саша напрягся ещё сильнее. Вот оно. Сейчас мама скажет что-то не так, и потом будут звонки, жалобы, разговоры.
Мама посмотрела на женщину спокойно.
— Боюсь, — сказала она. — Поэтому я стараюсь не говорить плохо. Но если человек узнаёт себя, значит, он тоже помнит. И, может быть, ему тоже есть что рассказать.
Саша хотел вставить: «Мы стараемся менять имена», но мама уже продолжала.
— Я не хочу быть правильной. Я хочу быть живой.
Слова прозвучали просто, без пафоса. Но Саша почувствовал, как его будто отодвинули. Не люди. Мама. Она говорила не по его внутреннему сценарию, где он — организатор, защитник, редактор. Здесь он был просто сыном, сидящим сбоку.
После встречи к маме подошли люди. Кто-то благодарил, кто-то рассказывал свои истории, кто-то просил «передать привет в следующем выпуске». Саша стоял рядом, улыбался, но чувствовал себя лишним, как стул, который забыли убрать.
— А вы будете продолжать? — спросила девушка в пуховике.
— Будем, — ответила мама, не глядя на Сашу. — Пока мне интересно.
Саша поймал её взгляд и понял, что это «пока мне интересно» — не согласование с ним. Это её решение.
По дороге домой мама шла медленнее, чем обычно. Не от усталости, а как будто растягивала внутри себя новое ощущение.
— Ну как? — спросил Саша, когда они вышли из библиотеки.
— Странно, — сказала мама. — Я думала, я буду дрожать. А я… я даже не забыла слова.
— Ты молодец, — сказал Саша и услышал, как это звучит сверху вниз. Он хотел сказать иначе, но не успел.
Мама остановилась у перехода.
— Саша, — сказала она. — Ты сегодня был сердитый.
— Я? — он попытался сделать лицо нейтральным. — Я просто следил, чтобы всё прошло нормально.
— Нормально для кого? — спросила мама.
Он молчал. Машины проезжали, люди шли мимо, и Саша вдруг почувствовал, что его ревность — не про славу. Она про контроль. Про то, что он привык быть нужным.
Дома мама сняла шарф, повесила пальто, поставила чайник. Саша автоматически начал проверять записи на диктофоне, хотя никто не просил.
— Я хочу послушать, как я там говорила, — сказала мама.
— Я сначала смонтирую, — сказал Саша.
— А зачем? — мама села напротив. — Там же не выпуск. Это встреча.
— Там могут быть лишние слова, — сказал он. — Ты сказала про… про то, что тебя не будет.
— И что? — мама посмотрела прямо. — Это правда. Я не сказала ничего страшного.
Саша почувствовал, как внутри поднимается раздражение.
— Ты не понимаешь, как это работает, — сказал он. — Люди вырвут фразу, начнут обсуждать. Ты станешь… — он искал слово и нашёл самое неприятное. — Мемом.
Мама усмехнулась.
— Мемом, — повторила она. — Саша, я всю жизнь была объектом обсуждений. Только не как человек, а как «мать такая-то». И знаешь, что самое обидное? Что вы, дети, тоже иногда обсуждали меня так же. На кухне, между собой.
Саша открыл рот, чтобы возразить, но понял, что она права. Он вспоминал, как они с сестрой шептались: «Мама опять драматизирует», «Мама опять контролирует». И это было удобно, потому что мама была функцией.
— Я не хочу, чтобы ты выглядела смешно, — сказал он уже тише.
— А я не хочу, чтобы ты меня редактировал, — ответила мама. — Я благодарна тебе за всё. Но если это превращается в проект, где ты главный, а я материал, мне это не надо.
Саша почувствовал, как у него горит лицо. Он хотел сказать, что он не главный, что он просто помогает. Но слова «просто помогает» вдруг стали мелкими.
— Значит, ты хочешь сама? — спросил он.
— Я хочу, чтобы мы договорились, — сказала мама. — Ты умеешь технику. Я не умею. Я путаюсь в кнопках, я забываю зарядить. Ты можешь это делать. Но содержание — моё.
Саша посмотрел на телефон, на диктофон, на провода. Всё это вдруг стало не инструментами власти, а просто вещами.
— А если ты скажешь что-то… — начал он.
— Тогда я скажу и отвечу, — перебила мама. — Я взрослая. Не только по паспорту.
Он молчал долго. Потом спросил:
— А мне тогда что? Я же… я хотел, чтобы это было для семьи.
Мама наклонилась вперёд.
— Для семьи тоже. Но семья — это не клетка. Ты хотел сохранить мой голос. Ты сохранил. А теперь этот голос живёт. И мне это важно.
Саша почувствовал, как внутри что-то отпускает, но вместе с этим появляется пустота. Он привык, что его нужность измеряется тем, насколько он контролирует.
— Давай так, — сказал он наконец. — Я делаю техническую часть. Запись, монтаж, выкладку. Но я не вырезаю смысл. Только шумы и паузы, если ты сама попросишь.
— Паузы не трогай, — сразу сказала мама и улыбнулась. — В паузах я думаю.
— Хорошо, — Саша тоже улыбнулся. — И ещё. Давай перед выпуском ты слушаешь и говоришь, что оставить.
— Договорились, — мама протянула руку через стол, и Саша пожал её, как взрослый взрослого. Это было смешно и трогательно одновременно.
Через неделю они снова записывали. Саша поставил микрофон, проверил уровень, выключил лишние приборы. Мама села в кресло, поправила волосы.
— О чём сегодня? — спросил Саша.
— Про то, как я однажды поссорилась с подругой и потом десять лет не могла первой позвонить, — сказала мама. — А потом позвонила. И оказалось, что можно.
Саша нажал «запись» и не стал прятать телефон экраном вниз. Он смотрел на таймер и на маму, но больше не чувствовал, что это его сцена. Он был рядом, чтобы звук был чистым, чтобы файл сохранился, чтобы зарядка была подключена.
Мама начала говорить. В её голосе была уверенность, как в библиотеке. И Саша поймал себя на том, что ему не хочется вмешиваться. Ему хочется слушать.
Когда запись закончилась, мама спросила:
— Ну что, шум уберёшь?
— Уберу, — сказал Саша. — А смысл не трону.
— И правильно, — мама встала, пошла на кухню и уже оттуда крикнула: — Саша, ты поел?
Он рассмеялся. Голос вернулся на своё место, но теперь у него было ещё одно измерение. И Саша, собирая провода и аккуратно складывая микрофон в коробку, понял, что его роль тоже изменилась. Он больше не держал маму в рамке. Он держал для неё свет.
Спасибо, что читаете наши истории
Если история тронула вас, расскажите нам об этом в комментариях — такие слова мы перечитываем не раз. Поделитесь ссылкой с теми, кто любит хорошие тексты. При желании вы можете поддержать авторов через кнопку «Поддержать». Наше искреннее спасибо всем, кто уже помогает нам продолжать эту работу. Поддержать ❤️.
