Место, где пахнет горячим хлебом

— А куда Зинина нога делась?

Полина перестала улыбаться.

— Какая нога?

— Которой она дверь подпирала. У нас защёлка не держала, помнишь, я тебе читала? Она стоит с кастрюлей, ногой дверь держит, а я ей рис накладываю. Ты это ещё смешно показала.

— Бабуль, там всё есть. Просто немного по-другому.

Рая опять посмотрела на экран. Буквы Полина увеличила, теперь их было видно без очков для чтения. Абзацы были короткие и ровные. Внизу белого листа стояла цифра два.

«Наш первый самостоятельный ужин обернулся маленьким испытанием. Не рассчитав количество крупы, мы сварили столько риса, что хватило бы на целую роту. Но молодость умеет превращать промахи в праздник. В тот вечер мы накормили соседей, а сами ещё долго смеялись над своей неопытностью».

Рая прочла до конца и вернулась к началу.

— Ну как? — спросила Полина.

— Гладко.

— Правда же? А то у нас там одно и то же по три раза.

Полина подвинула стул ближе. На её колене лежала сумка.

Рая положила ладони на бёдра. Самой ей никогда бы так не написать. Слово «неопытность» она, пожалуй, знала, но про себя бы не вспомнила. А здесь оно стояло на своём месте. И рота была к месту, риса действительно оказалось много.

Только смеялись они не в тот вечер.

Она стала записывать после того, как Сева, младший Полинин брат, спросил, кем она была до дедушки. Он знал, что дедушка работал на заводе, потом болел, потом умер. Бабушка же, по его представлению, всегда находилась где-то рядом с ним. Рая стала объяснять, что до замужества жила с подругой в общежитии, и Сева удивился, что она могла жить без родителей и без дедушки.

— А чего ж мне, сразу бабушкой родиться?

Он засмеялся, но потом слушал. Даже переспросил про общую кухню. Рая рассказала, как они с Зиной купили килограмм риса и высыпали весь пакет в трёхлитровую кастрюлю. Она с детства чистила картошку на семью, а рис дома варила мать. Восемнадцать лет прожила и не знала, сколько его надо на двоих.

Позже Рая села записывать. Сначала хотела только этот случай, потом вспомнила, как приехала в город и перепутала трамваи. Набралось одиннадцать страниц в тетради. Писала она крупно, вычёркивала целые строки, на полях добавляла то, без чего, как ей казалось, было непонятно.

Полина вызвалась перенести всё в компьютер. У Раи был компьютер, оставшийся от мужа, на нём она раскладывала пасьянс и смотрела фотографии. Буквы приходилось искать по одной, а если ошибалась, то иногда стирала вместе с ошибкой половину строки. Полина печатала почти не глядя на руки.

В прошлое воскресенье они просидели рядом часа два. Рая разбирала свои приписки, Полина набирала. На слове «комфорка» внучка остановилась.

— Тут через «н», бабуль. Конфорка.

— Да? А мы всегда комфорка говорили.

— Ну вот, теперь будешь знать.

— Пиши правильно. А то Сева ещё научится.

Тогда они обе смеялись. Рая велела добавить, что Зина ходила за второй кастрюлей босиком, хотя тапки стояли у кровати. Крупа уже поднимала крышку, Зина торопилась и по дороге ругалась на Раю. Полина показала, как та могла держать дверь ногой, чуть не опрокинула свой стул. Рая впервые за весь вечер перестала следить, не устала ли внучка.

— Хорошо получается? — спросила она перед тем, как выключить компьютер.

— Конечно. Только причесать немножко.

Рая решила, что речь про запятые.

Теперь Полина ждала похвалы. Она приехала после работы, в прихожей сказала, что толком не обедала. Рая уже собиралась предложить ей разогреть суп, но перед глазами всё ещё стояло «мы ещё долго смеялись».

— А где то, что мы в воскресенье набрали?

— Сохранено. Это другая версия.

— Ты сама переписала?

— Да нет, я через нейросеть пропустила. Попросила сделать красивее, литературнее. Чтобы читалось как воспоминания, а не просто разговор. Потом проверила. Тут же ничего не поменялось по сути.

Рая слышала про нейросеть от Севы. Он показывал картинку, на которой кот сидел за школьной партой. Кот получился как настоящий, только лапа на тетради была с человеческими пальцами.

Она перечитала абзац.

— Это ты ей сказала про праздник?

— Нет. Она сама так связала. Ну, образно.

— У нас не было праздника. Я на Зину орала.

— Это можно вернуть.

— И что мы накормили соседей. Они и так ужинали. Мы им рис пристраивали, чтобы не выбрасывать.

— Ну давай напишем «угостили».

Полина потянулась к мышке, но Рая заговорила, и она убрала руку.

— Я не хотела отдавать. Я хотела, чтоб она обратно в пакет отсыпала, пока сухой был. А Зина сказала, что я жадина. Я ей сказала, что она сама могла посмотреть, сколько сыплет. Хотя сыпала я.

Это было в тетради. Рая помнила, как писала «хотя сыпала я» и не сразу решилась оставить. В молодости она умела так повернуть разговор, что виноватым оказывался другой. С годами это не совсем прошло. Вот и в воскресенье Полина попросила сверить с тетрадью фразу на экране, в которой не хватало слова. Рая сказала, что экран отсвечивает, вот внучка и не заметила пропуска. А ведь сама пропустила это слово, когда читала ей из тетради.

— Бабушка, ну зачем тебе самой себя ругать? — спросила Полина. — Там и так понятно, что вы не умели готовить.

— Зина умела. Она картошку жарила, суп варила.

— Хорошо. Что ты не умела.

Рая замолчала. Получалось, она придиралась к каждому слову. Девочка пришла голодная, работала над её писаниной, а она сидит и допрашивает. Можно было сказать спасибо и потом самой поправить в тетради. Только из тетради Полина уже всё перенесла. Дальше собирались напечатать несколько экземпляров для семьи, чтобы не разбирать Раиных каракулей.

— Ты поешь, — сказала Рая. — В кастрюле суп. Я пока почитаю.

— Ты обиделась?

— Я пока не поняла.

Полина пошла на кухню. Хлопнула дверца холодильника, застучала ложка. Рая взялась за мышку и медленно прокрутила страницу.

Про трамвай теперь было написано, что незнакомый город встретил её шумом и суетой. Исчез мужчина, который три раза объяснял, где пересесть, а она кивала и стеснялась признаться, что ничего не поняла. Осталось, что она «не сразу освоилась с городским транспортом».

Про мать было написано хорошо. Та провожала её с тревогой и надеждой. А Рая записала, что мать сердилась, потому что дочь уехала перед самой копкой картошки. Может, сердилась из-за картошки, а может, из-за отъезда. Рая и сейчас не знала. До этого места она дошла и остановилась.

Она не могла бы сказать, что новый текст плохой. В нём никто не кричал, не скупился и не прикидывался понятливым. Всё было связно. Так, наверное, и следовало рассказывать о прожитой жизни, если уж взялся. Но когда Сева станет читать, разве он поймёт, кто здесь его бабушка?

Полина вернулась с тарелкой. Поставила её в стороне от клавиатуры.

— Я могу вообще всё назад откатить, — сказала она. — Просто будет как было.

Рая посмотрела на неё.

— А что там было не так?

— Да нормально было. Только ты сама просила, чтобы не стыдно показать.

Просила. Ещё в первый вечер, когда Полина взяла тетрадь, Рая предупредила, что у неё ни слога, ни образования для такого дела. И потом повторила, что всё это, наверное, никому не нужно. Ей хотелось, чтобы Полина возразила, но вслух она говорила другое.

— Я про ошибки, — сказала Рая. — Буквы там, запятые.

— Я откуда знала?

— Ты бы спросила.

Полина опустила ложку в тарелку.

— Хотела, чтобы тебе понравилось. Сидела вчера, сравнивала. Не просто кнопку нажала и принесла.

Рая отодвинула свой стул в сторону, чтобы освободить внучке место перед экраном.

— Ты доешь. Я подожду.

Они сидели рядом, пока Полина ела. Рая хотела погладить её по спине, но не решилась. Два раза начинала что-то говорить и умолкала.

Полина отнесла тарелку и вернулась уже без сумки. Открыла другой файл. Строки в нём шли густо, почти без абзацев.

— Вот. Как ты говорила.

Рая нашла знакомое место.

«Рис полез дуром. Я крышку прижимаю, а он всё лезет. Зина орёт, что у меня не кастрюля, а родильный дом. Тут я на неё и накинулась».

Полина смотрела на экран и не смеялась.

— Это оставим? — спросила она.

— Оставим.

— А «дуром»? Оно как-то…

— Он так и лез.

— Ладно.

Они прочитали страницу вслух. На середине Рая сама попросила убрать два предложения, потому что уже рассказывала про общую кухню выше. Потом Полина спросила, почему Зина босиком, и Рая поняла, что про тапки они в воскресенье смеялись, а дописать забыли.

— Они под кроватью были. Она их ногой искала и не нашла. Мы полы мыли, я задвинула.

— Так под кроватью или у кровати?

— Под. Это я сейчас вспомнила.

Полина дописала. Рая следила за словами. Исправленная «конфорка» осталась на месте, и это ей не мешало.

— А смешно нам когда стало? — спросила Полина.

Рая задумалась. Вечером она точно злилась. Потом они ели рис с рыбными консервами и молчали. На следующий день Зина принесла с общей кухни пустую кастрюлю, вымытую кем-то из соседей. Может быть, тогда. А может, уже позже, когда рассказывали девчатам со смены.

— Не помню, Поль. Потом стало.

Полина напечатала «Потом мы над этим смеялись» и посмотрела на бабушку.

— Так?

— Так.

На следующую страницу Рая переходить не стала. Попросила поставить курсор в конце абзаца. Полина подвела его, но Рая подвинула клавиатуру к себе.

Первую букву она нашла сразу. Вторую искала, проводя пальцем над рядами. Полина молчала.

«А рис я ещё два дня ела».

Рая перечитала, поставила точку и нажала клавишу, которую Полина показала ей ещё в воскресенье. Курсор перешёл на новую строку.

---

Ваше участие помогает выходить новым текстам

Спасибо за ваше внимание к этому тексту. Оставьте, пожалуйста, отзыв — даже несколько строк в комментариях помогают нам становиться лучше. Если хотите, поделитесь рассказом в соцсетях или с близкими. Поддержать авторов вы также можете через кнопку «Поддержать». Спасибо всем, кто уже поддерживает наш канал. Поддержать ❤️.

— Только не говори, что не нашла. Он у тебя за книжками.

Тамара ещё не успела спросить, будет ли Оля обедать. Дочь разулась, прошла в комнату и остановилась перед шкафом. Мокрые от дождя волосы у висков загнулись наружу.

— Я и не искала, — сказала Тамара.

— Я же просила.

За книгами лежали два диска. На одном были упражнения для спины, на другом — Олина свадьба. Тамара достала свадебный. Сквозь прозрачную коробку виднелся вкладыш с двумя голубями. В углу Олиной рукой было написано «наш».

Дочь протянула руку, но Тамара положила коробку на стол.

— Что ты с ним сделаешь?

— Сломаю.

— Просто так?

— Не просто так, мам.

Оля сняла кофту и повесила на спинку стула. Тамара увидела, что дочь пришла надолго, и отчего-то рассердилась. По телефону можно было согласиться, отложить, перевести разговор. Теперь нужно было отдать или отказать.

— Ты села бы.

— Дай его, и всё. Я тебя не заставляю смотреть, как я ломаю.

От этого предложения Тамаре стало ещё хуже.

Свадьбу снимал знакомый Олиного жениха, подрабатывавший по выходным с камерой. Через неделю он принёс кассету, а много лет спустя Оля отнесла её на оцифровку. Кассету потом выбросили вместе с неработавшим магнитофоном. У Оли диск давно потерялся в одном из переездов. Знакомого с камерой никто уже не мог разыскать. Остался этот, материнский.

Тамара смотрела его не каждый год. Иногда доставала в ноябре, когда рано темнело. Пропускала выкуп, машины, долгий проход по залу. Ей нужен был конец застолья, где оператору уже не давали указаний и он снимал тех, кто попадался в кадр.

Там был её муж Гриша. Он стоял у открытого окна и пытался завязать галстук заново. Был её отец, который в ресторане снял пиджак, повесил на спинку и всё время проверял, не сел ли кто на рукав. Была тётка Лиза. Она привезла из другого города банку мочёных яблок. Тамара за полгода до свадьбы обмолвилась по телефону, что соскучилась по ним. На записи Лиза раздавала гостям забытые пирожки из сумки. До торта было ещё далеко, а она боялась, что люди голодные.

Тамара помнила саму свадьбу урывками. Кого встретить, кому не наливать, где оставить сумки. Только потом, на экране, увидела, как её отец и Гриша вдвоём без толку распутывают шнур от настольного вентилятора.

— Там папа, — сказала она.

Оля села.

— Я знаю.

— И дед. У меня больше нигде нет, как он разговаривает.

— Значит, нельзя?

Тамара не ответила.

Из кухни донёсся щелчок. Холодильник перестал гудеть, и стало слышно, как дождь стучит по наружному подоконнику.

— Я всё отдала, — сказала Оля. — Платье ещё тогда. Фотографии выбросила. Папку с документами разобрала. Не хочу, чтобы что-то оставалось.

— Неужели тебе там совсем нечего вспомнить?

— Вот. Ты опять.

— Что опять?

— В прошлый раз было «ну ведь жили же». Сегодня «нечего вспомнить».

— Я не про Сашу.

— А я про него. Это моя свадьба с Сашей. Там я двадцатитрёхлетняя стою и всему верю. Я не хочу приходить к тебе и думать, что ты вечером на это смотришь. А потом мне скажешь, какая я была счастливая.

Тамара хотела возразить, что вечером она чаще смотрит новости или вовсе ничего. Но ведь про счастливую она говорила. И про то, как хорошо Саша тогда держал Олю за руку, чтобы та не оступилась на лестнице.

— Я не собираюсь вас мирить.

— Я знаю. Ты просто всё время что-нибудь хорошее находишь.

Оля потянула к себе коробку. Тамара придержала её двумя пальцами. Несколько секунд они сидели так, не глядя друг на друга.

— Пусти, — сказала Оля.

Тамара убрала руку.

Дочь открыла коробку. Круглый пластмассовый держатель не отпускал диск, и Оля надавила на него большим пальцем. Тамара смотрела на её ноготь, на побелевшую кожу. Вспомнилось, как Гриша на записи смешно задрал подбородок, подставляя шею под узел галстука. В жизни она этого движения за ним не замечала.

— Оля, не надо. Я не могу тебе его отдать.

Дочь перестала нажимать.

— А зачем тогда достала?

— Думала, смогу.

Оля закрыла коробку, но к матери не подвинула.

— Ты можешь их отдельно оставить? — спросила она после паузы. — Папу, дедушку. Кто-нибудь вырежет.

Тамара не сразу поняла, что это уже не требование отдать диск.

— Наверное. А что вырезать?

— Ну, где они одни.

— Они там не одни.

— Не в каждом же кадре я.

— Давай посмотрим, — сказала Тамара. — Не сначала. Я знаю, где.

Оля помедлила, потом отдала коробку.

Проигрыватель стоял под телевизором. Тамара нажала кнопку, дождалась, когда выдвинется лоток. Оля осталась на стуле у стола, хотя с него было неудобно смотреть.

Экран сразу заполнили машины, ленты, чужая спина. Зазвучала музыка, которой Тамара никогда не знала названия.

— Убавь.

Тамара убавила и включила перемотку. Невеста и жених торопливо прошли по дорожке, за ними пробежали гости. Оля отвернулась к окну.

— Сейчас, — сказала Тамара.

После нескольких попыток она нашла нужное место. Гриша у окна держал оба конца галстука и с недоумением смотрел на них. Вошёл дед, тронул его за локоть и начал что-то показывать. Оля повернулась к экрану.

— Вот это можно, — сказала она.

Тамара обрадовалась слишком рано.

Камера отъехала. Рядом с окном стояли Оля и Саша. Саша снимал с Олиного плеча прилипшее конфетти, а она держала отцовский пиджак. Гриша, уже с завязанным галстуком, взял пиджак у дочери и поцеловал её в висок.

— Вот отсюда уже не надо, — сказала Оля.

Тамара остановила запись. На неподвижном изображении лицо Гриши оказалось совсем близко к Олиному.

— А мне как раз это, — сказала она.

Дочь встала и ушла на кухню.

Тамара выключила телевизор. Можно было оставить один галстук, четыре секунды, пока камера смотрела только на Гришу и деда. Можно было оставить тётку Лизу с пирожками, но и та потом шла к молодым и требовала, чтобы Оля поела. Тамара не умела резать видео. Однако она уже понимала, что дело не в том, найдётся ли человек, который умеет.

Оля стояла у раковины и пила воду из ладони.

— Кружка в сушилке, — сказала Тамара.

— Вижу.

Она взяла кружку, налила воды. Тамара села за кухонный стол.

— Я думала, ты не хочешь себя там видеть, — сказала она. — А если тебя нет дома, можно.

— Я бы и знать не хотела, что это есть.

Тамара подождала, но Оля так и не продолжила.

— Я могла бы сказать, что выбросила, — сказала Тамара.

Дочь посмотрела на неё.

— Только я не выбросила бы, — закончила Тамара.

— Спасибо хоть за это.

Сказано было зло. Тамара не стала оправдываться.

Когда Гриша умер восемь лет назад, Оля взяла на работе неделю. Спала здесь, в комнате, обзванивала знакомых, ездила за вещами, которые велели привезти. Тамара тогда всё время спрашивала одно и то же, а Оля отвечала. Теперь ей хотелось напомнить об этой неделе, о том, что дочь ведь понимает. Но вышло бы, что за ту помощь Оля ещё должна уступить ей и здесь.

— Я хочу оставить диск, — сказала Тамара. — Весь. Не потому что вы с Сашей хорошая пара. Мне нужен папа, который тебя целует. Не только эти четыре секунды с галстуком.

— А ты понимаешь, как мне?

— Не до конца.

Оля поставила кружку в раковину.

— Мне все говорят, сколько хорошего было. Как будто я посчитала неправильно.

Тамара провела рукой по клеёнке. Хорошее она и вправду перечисляла. Поездка к морю, ремонт, который Саша сделал сам, Олина первая машина. Ей казалось, что она помогает дочери не остаться с одной обидой. Оля каждый раз замолкала, и Тамара принимала молчание за согласие.

— Я больше не буду, — сказала она.

— Ты сейчас про диск или про Сашу?

— Про Сашу. И про то, какая ты там счастливая.

Оля подошла к окну. Под ним кто-то долго пытался завести машину. Мотор схватывал и глох.

— Тётя Света попросит, ты дашь? — спросила она.

— Не дам.

— У неё же тоже дед.

Тамара хотела сказать, что Света вряд ли попросит. Но обещать только то, что и так не случится, было легко.

— Скажу, что мы решили никому не давать.

— И не надо ей объяснять, какая я стала. Что всё повыбрасывала.

— Не буду объяснять.

— И мне не включай. Даже если там что-то смешное найдёшь.

Тамара кивнула.

Оля всё ещё стояла у окна.

— Я не обещаю, что мне завтра станет всё равно.

— Я понимаю.

— Не понимаешь ты.

— Хорошо. Не понимаю.

В комнате остался диск в проигрывателе. Тамара подумала, что сейчас нужно пойти и вынуть его, но не двигалась. Боялась, что Оля ещё скажет что-нибудь, после чего договориться уже не получится.

Дочь вернулась к столу, отодвинула стул и села.

— Ладно. Пусть у тебя. Только для тебя.

— Я никому не дам, — сказала Тамара.

— Я всё ещё хочу его сломать, — сказала Оля.

— Знаю.

Они пообедали. Оля почти не разговаривала, но попросила добавки. Тамара удержалась от предложения забрать еду с собой. Дочь сама открыла шкафчик, нашла контейнер и спросила, можно ли взять этот.

Перед уходом Оля зашла в комнату. Тамара пошла следом. Экран был чёрный, проигрыватель негромко гудел.

— Достань, — сказала Оля.

Тамара нажала кнопку. Лоток выехал, на диске отразился свет окна. Она взяла его за края и положила в коробку.

Оля вытянула бумажный вкладыш. Два голубя остались у неё в руках вместе со словом, которое она написала больше двадцати лет назад.

— Это можно выбросить?

— Да.

Дочь сложила бумагу вчетверо и убрала в карман кофты. Прозрачную коробку Тамара держала обеими руками.

— Пока я обуваюсь, тоже не включай, — сказала Оля.

Тамара положила диск обратно за книги и вышла с ней в прихожую.

---

Ваше участие помогает выходить новым текстам

Если вам близка эта история, поставьте лайк и напишите, что задело вас больше всего — живые отклики очень нас поддерживают. Расскажите о рассказе тем, кому он может понравиться. А ещё при желании можно помочь авторам через кнопку «Поддержать». Огромное спасибо каждому, кто уже помогает нашему проекту. Поддержать ❤️.

— Ты уж определись, — сказала Нина. — Или тюльпаны, или петунии.

Лариса держала в одной руке ножницы, в другой — охапку тюльпановых листьев. Цветы она срезала ещё неделю назад. На всю клумбу их в этом году набралось одиннадцать, да и те были мельче прежних. А листьев хватило бы на три клумбы.

За спиной стоял ящик с рассадой. Петунии уже цеплялись друг за друга побегами, нижние листья в тесных стаканчиках желтели. Лариса собиралась освободить для них место до обеда.

— Я только ботву уберу.

— Зелёную? Опять?

Лариса разжала ладонь. Листья легли на землю, два остались стоять.

На голос подошла Зоя с соседнего участка. Между их калитками было шагов двадцать, и если кто-нибудь начинал говорить громче обычного, третья непременно появлялась.

— Что вы опять делите?

— Да ничего, — сказала Лариса. — Цветы мои пропадают.

Четыре весны назад здесь стояли густые жёлтые, красные и розовые группы. Лариса тогда специально сажала по нескольку луковиц одного цвета рядом. Из окна кухни были видны широкие цветные пятна. Потом в пятнах появились прорехи. Прошлой весной она решила, что виноват холодный май. В эту весну у соседок всё цвело.

— Выкопать надо, — сказала Нина. — Я тебе третий год говорю. Каждое лето выкапывать, осенью сажать.

— Вот ещё, — отозвалась Зоя. — Я свои лет семь не трогала. Как цвели, так и цветут. Только луковицы зря ранить.

— У тебя они другие.

— Тюльпаны у меня.

Обе посмотрели на Ларису.

— Я сейчас монетку принесу, — сказала она. — Орёл — копать. Решка — не копать.

Зоя засмеялась, Нина нет.

— Ты листья оставь. Им ещё луковицу кормить.

— А петунии мне куда?

На это ни одна сразу не ответила. Хорошую рассаду Лариса растила сама, и выбросить её никто не предложил.

В конце концов Зоя взяла ящик за один край, Лариса за другой. Отнесли к дорожке. Там нашлось место для нескольких растений, остальные пришлось рассадить в большие горшки. Нина подавала землю. Когда Лариса пошла за ножницами, всё ещё лежавшими у тюльпанов, соседки настороженно повернулись.

— Побеги подрежу, — сказала она. — У петуний.

До конца июня Лариса терпела клумбу. Листья желтели с концов, ложились, между ними пробивалась мокрица. В солнечный день земля сверху бралась коркой, но под ней оставалась влажной. Сюда два лета подряд попадала вода от полива летних цветов.

Зоя, заглядывая через ограду, говорила, что всё идёт как надо. Нина однажды принесла садовые вилы и оставила у сарая.

— Только раньше времени не начинай.

Когда листва пожелтела и стала подсыхать, Лариса позвала обеих.

— Раз уж у меня тут научный спор, будете присутствовать.

Зоя пришла в своих перчатках. Нина принесла низкий решётчатый ящик.

— А ты уже всё решила, — сказала Зоя, увидев его.

— Я во что класть буду? В карман?

Лариса встала между ними и воткнула вилы в землю подальше от остатков стеблей. Подняла первый ком. Земля держалась крепко. Она опустилась на колени и начала разбирать её пальцами.

Там, где прежде была одна посаженная луковица, оказалось тесное гнездо. Одна луковица покрупнее, несколько узких, прижатых боками, и мелочь, которую Лариса сперва приняла за камешки. Она выложила всё на свободное место в ящике.

— Вот тебе и не трогай, — сказала Нина.

— Они же размножились, — возразила Зоя. — Плохо, что ли?

Лариса подняла второе гнездо. Там крупных почти не было.

— Было у меня пятнадцать розовых, — сказала она. — Теперь вон сколько. А розовых цветков два.

Она не знала названий сортов. Помнила только, что у розовых край был как будто с мелкой бахромой, а красные раскрывались широкими простыми чашами. Пакеты давно выбросила.

Нина присела рядом.

— Мои бахромчатые я каждый год достаю. Всё равно не все потом цветут. И докупаю иногда.

— А чего ж говоришь, будто выкопаю и всё наладится?

— Я не говорила, что всё.

Лариса посмотрела на неё. Нина отвела глаза к ящику.

— Может, и говорила. У меня самой розовые в прошлом году одни листья дали.

Разобрав ещё один ком, Лариса нашла мягкую луковицу. Большим пальцем продавила бок и сразу положила её отдельно.

— Эту выброси, — сказала Нина.

— Может, обрезать?

— Не жалей. С гнилью вместе хранить нельзя.

Зоя протянула пустой мешочек из-под грунта для выбраковки. На дне клумбы земля липла к зубьям вил, хотя дождя не было уже несколько дней.

— А у меня песок, — сказала Зоя. — Польёшь, через час сухо. Я ещё сержусь всё время.

Нина взяла у Ларисы вилы, пока та собирала рассыпавшуюся мелочь.

— Пойдём потом посмотрим, что у тебя за тюльпаны.

— Ты их каждую весну видишь.

— Цветы вижу.

Они выкопали клумбу до конца. Лариса хотела сразу растащить тесные гнёзда, но сухая оболочка местами ещё держалась за влажную землю. Нина предложила сперва разложить их под навесом.

Потом все трое пошли к Зое.

Её тюльпаны росли вдоль открытой южной стороны дома, где не было летних посадок. Низкие, ранние, с широкими полосатыми листьями, теперь уже совсем сухими. Лариса помнила, как весной Зоя ворчала, что цветы отцветают прежде, чем она успевает толком приехать на дачу.

— Грейга, — сказала Зоя. — Мне дочь когда привезла, я название запомнила. Всё думала, как фамилия.

Нина провела носком туфли по рыхлой сухой земле.

— Эти могут долго сидеть. Пока не загустели и цветут нормально, зачем их каждый год дёргать.

Зоя выпрямилась.

— Ну вот.

— Так у Ларисы не эти.

— А я откуда знаю, что у неё? Она спросила, копаю ли я. Я сказала, что не копаю.

Лариса хотела возразить. Зоя говорила не только про себя, Лариса хорошо это помнила. Но и сама она спрашивала именно так. Не про землю, не про сорта, не про листья. Хотела получить короткий ответ и пойти делать.

У навеса Нина попросила поставить ящики так, чтобы их не заливало косым дождём. Лариса подвинула их на сухое место.

— А на солнце быстрее, — предложила Зоя.

— Мне не быстрее надо, — сказала Лариса. — Успеют.

Через несколько дней земля подсохла и легко осыпалась. Лариса сидела под навесом, осторожно отделяла свободно отходившие луковички и сортировала их по размеру. Зоя занесла ей дуршлаг, который уже не брала на кухню. Через дырочки удобно вытряхивалась земля.

— Большие обратно на клумбу? — спросила она.

— Осенью. А маленькие отдельно посажу. Не буду от них сразу цветов ждать.

Лариса покатила по ладони узкую луковичку. Выбрасывать здоровую было жалко, но теперь она видела, как мало осталось тех, от которых можно ждать цветения в ближайшую весну.

— Ты ведь резала листья, — сказала Зоя. — В прошлом году тоже.

— Резала.

— Я тебе не сказала ничего. Думала, ты знаешь.

Лариса ссыпала очищенные луковицы в ящик.

— Все думали, я знаю. Одна я не знала.

Зоя села рядом.

— Я тоже много чего режу. Потом выясняется.

Когда луковицы просохли, оболочка на них стала бумажной. Лариса убрала их в дом, в незанятую комнату с притенённым окном, где летом держалось около двадцати градусов. Ящики поставила свободно на полку. Полиэтиленовые пакеты, принесённые для хранения, вернула в кухонный ящик. Несколько раз за лето перебирала луковицы. Одну, начавшую размягчаться, выбросила. Остальные лежали сухими.

К сентябрю петунии в горшках разрослись так, что мешали проходить по дорожке. Лариса каждый раз поворачивалась боком, несла ли полную лейку или тарелку с огурцами. У клумбы ей даже нравилось пустое место, где не приходилось ни поливать, ни обрывать цветы.

Но тюльпаны туда она не вернула.

Выбрала полосу повыше, у дорожки, на солнце. Летом здесь ничего не требовало постоянного полива, после дождя вода не стояла. Зоя пришла, когда Лариса раскладывала крупные луковицы для посадки.

— Снова пятнами будешь?

— Попробую. Только пореже.

— А цвет помнишь?

— Где какие росли, помню. Остальное весной увидим.

Мелкие она приготовила для отдельной грядки. Из окна кухни ей хотелось видеть цветы, а эти луковички предстояло доращивать ещё несколько лет.

Нина принесла свои луковицы, две крупные красные.

— Дарвиновы гибриды. Эти у меня по нескольку лет без выкопки цвели, на сухом месте. Можешь попробовать оставить.

Лариса взяла их.

— А эти мои всё равно буду летом доставать. Пока здесь разберусь.

Нина кивнула и присела на корточки с другой стороны подготовленной полосы.

Зоя молча смотрела на разложенные луковицы.

— Далеко друг от друга, — сказала наконец. — Весной пусто покажется.

Лариса и сама уже дважды придвигала их теснее. Хотелось сразу сделать как прежде, чтобы не было видно земли.

Она посмотрела на ящик с мелочью, стоявший у ноги Зои, и вернула крайнюю луковицу на прежнее место.

— Там ещё вырастет.

Нина начала засыпать свой край. Зоя тоже опустилась на корточки. Прежде чем засыпать, она отодвинула одну луковицу чуть дальше от другой.

---

Как можно поддержать авторов

Нам очень дороги ваши живые реакции: лайки, комментарии, обсуждения с друзьями. Напишите, какие мысли у вас остались после прочтения, и, если можете, отправьте рассказ тем, кому он может быть полезен. Поддержать авторов дополнительно можно кнопкой «Поддержать». Большое спасибо всем, кто уже оказал нам доверие и поддержку. Поддержать ❤️.

— А вещи его где? — спросила Даша.

Чип прыгал вокруг её ног и скрёб когтями линолеум. Даша присела, он ткнулся носом ей в подбородок. Она засмеялась, прикрыла лицо ладонью.

— Всё, всё, я тоже. Сейчас домой поедем.

Люба стояла у входа в кухню. Она знала, что Даша приедет за собакой. Сама утром спросила, к скольким её ждать. Но теперь оказалось, что надо ещё собрать вещи.

— Ему гулять пора.

— Я у себя выведу.

— До твоего дома ещё ехать.

Даша поднялась. На рукаве осталась светлая шерсть.

— Мам, ну двадцать минут.

Когда Даша привезла его, тоже говорилось «ну».

— Ну до воскресенья. Мы дом сняли, а там с животными нельзя.

Тогда Люба сразу спросила, зачем снимать такой дом. Даша сказала, что не она выбирала, едут восемь человек, уже всё оплачено. Чип стоял возле принесённого лежака, не решаясь сесть. Он бывал у Любы с хозяйкой, но прежде никогда не оставался.

— Корм здесь. Вот этой меркой. Утром и вечером. Со стола не давай, даже если будет изображать голодную смерть.

— Я поняла.

— И не отпускай. Он за кошкой может рвануть.

— Даша, я поняла.

Дочь поцеловала её и ушла. Чип лёг у двери. Люба звала его на кухню, показывала миску, потом сказала, что уговаривать не будет. Когда стала закрывать на ночь комнату, он уже сидел за спиной.

Она перенесла лежак из прихожей в спальню.

В воскресенье Даша позвонила днём. Из загородного дома она уже вернулась, но в понедельник её отправляли в другой город на неделю. Там открывали новый магазин, надо было обучить продавцов.

— Ты об этом в пятницу не знала?

— В пятницу ещё Лена должна была ехать. Мам, он же не мешает?

Чип как раз стоял перед Любой, поставив передние лапы на край кресла. Он давно понял, где она сидит с яблоком.

— Ты скажи, когда заберёшь.

— В следующее воскресенье. В субботу поздно вернусь.

Люба согласилась. Про поездку к сестре с ночёвкой сказала уже после, когда Даша стала благодарить.

— Ой. А с ним нельзя?

— У неё кот. Я тебе говорила.

— Я могу передержку поискать.

— Уже искать некогда. Езжай.

Сестре она сказала, что приедет потом. Корм Даша заказала с доставкой, деньги на мелкие расходы прислала сама. Люба их не вернула, хотя сначала хотела. Ещё не хватало самой платить за то, чего она не просила.

Утром во дворе Чип тянул к дальнему выходу. Люба шла к ближнему, мимо мусорных баков, он упирался, вытягивал шею. Приходилось возвращаться и обходить дом с другой стороны. За домом дорожка вела вдоль школьного забора. Там было меньше машин, и Люба перестала дёргать его каждые три шага.

На четвёртое утро она сама повернула туда. Пёс остановился понюхать столбик, потом следующий.

— У тебя тут много дел, я смотрю.

За оградой дети бежали по кругу. Физкультурник свистнул, кто-то возмущённо крикнул, что уже пробежал. Люба задержалась посмотреть, и Чип сел у её ботинка.

Домой они вернулись почти через час. Она разогрела кашу и съела её, не включая телевизор. Чип пил так, что вода капала с бороды на пол. Пришлось вытереть.

Вечером Даша спросила, как он. Люба ответила, что нормально, только пьёт как поросёнок.

— Он и дома так.

— Я догадалась.

— Сфотографируй его.

Люба навела телефон, но Чип подошёл к ней вплотную, и получился один нос. Она отправила. Даша написала, что очень по нему скучает.

Во второе воскресенье дочь позвонила с вокзала. Она собиралась снова уезжать. Управляющая нового магазина заболела, начальник просил остаться ещё на неделю.

— Я сейчас могу его забрать, — сказала Даша. — Отвезу к женщине. Мне дали номер, она дома сидит, у неё ещё две собаки.

— Ты её знаешь?

— Девочка с работы оставляла.

— Две собаки там уже есть?

— Мам, я же не на улицу его.

Чип лежал на боку у Любиных ног. Она передвинула ступню, чтобы дотянуться до тапки, и он, не открывая глаз, вытянулся вслед за ней.

— Ладно, пусть до воскресенья.

— Точно? А то ты потом скажешь, что я навязала.

— Ты уже навязала. Ещё неделя погоды не сделает.

Люба убрала телефон и услышала хруст. Чип разгрызал прищепку, которую стащил с сушилки.

Она отняла обломки, осмотрела ему пасть. Он вырывался, мотал головой. Потом убежал под стол и оттуда смотрел, как она собирает пластмассовые крошки.

— Вот только этого не хватало.

Она позвонила Даше, та ещё не села в поезд. Даша спросила, не поранился ли он, попросила прислать фото прищепки. Вместе разобрались, что все обломки на месте. Люба ещё долго прислушивалась, как он жуёт корм.

На другой день она купила резиновую игрушку, которую продавец посоветовал для небольшой взрослой собаки. Чип подбросил её два раза и забыл. Вечером принёс Любе домашнюю туфлю.

Отдавать туфлю он не собирался. Если потянуть, стискивал зубы и начинал ворчать. Люба вспомнила Дашино «меняй на корм», пошла к пакету. Чип бросил туфлю и обогнал её.

— Ах ты хитрый.

Туфлю он больше не трогал. Теперь подходил к шкафчику, возле которого стоял пакет, и оглядывался.

В среду Люба встретила соседку с пятого этажа. Та спросила, насовсем ли собака.

— Нет, дочерина. В воскресенье забирает.

— Жалко. Вы хорошо вместе ходите.

— Что ж тут жалеть? Спать хоть буду сколько хочу.

В субботу она сняла с лежака чехол, постирала и высушила на батарее. Вечером расчесала Чипу уши. Даша оставила щётку, но Люба раньше обходилась без неё. За одним ухом обнаружился колтун. Пёс крутился, не давал разобрать, и она оставила до утра.

Утром он лежал спокойно, пока она понемногу разделяла свалявшуюся шерсть пальцами. Потом она пошла гулять и по дороге купила хлеб. В магазине у дома разрешали заходить с маленькой собакой на руках. Чип был тяжёлый, и у кассы Люба поставила корзинку на пол.

— Отпуск заканчивается? — спросила продавщица.

— У кого?

— У дочки вашей.

— Она работала.

Люба переложила собаку поудобнее и вдруг поняла, что защищает Дашу, хотя почти каждый вечер собиралась сказать ей всё, что думает об этих выходных.

Теперь Даша стояла в прихожей и искала глазами лежак.

— Он в спальне, — сказала Люба.

— А, я думала, здесь. Сейчас заберу.

Она шагнула в комнату. Чип побежал следом. Люба пошла за ними.

Даша подняла лежак, заглянула под него.

— Игрушка его где-то ещё была. Такая синяя.

— Ему не нравится.

— Нравится. Он с ней дома носится.

— Тут не носится.

Даша прижала лежак к боку.

— Ладно, потом найдётся. Мам, спасибо тебе большое. Я в следующий раз сразу к той женщине. Чтобы тебя не дёргать.

— Очень хорошо.

— Ты чего?

— Ничего. Приехала, собрала, увезла. Всё хорошо.

Даша опустила лежак на кровать. Чип попробовал запрыгнуть следом, но Люба привычно загородила ему дорогу ногой.

— Нельзя.

Он сел.

— Я же спрашивала, — сказала Даша. — Ты сама сказала оставить.

— На два дня.

— Я потом спрашивала. В прошлое воскресенье.

Это было правдой. Люба поправила покрывало, хотя поправлять было нечего.

— Ты на вокзале спрашивала. Что я должна была сказать?

— Что не можешь. Я бы отвезла.

— К незнакомой тётке, к двум собакам.

— Ну а как? Я работаю.

— А я так.

— Я этого не говорила.

Даша вышла в прихожую. Люба слышала, как она расстёгивает привезённую сумку. Её не хотелось отпускать в другую комнату, пока разговор не кончен, и Люба пошла следом.

Дочь достала упаковку корма.

— Это я заказала, ещё когда думала, что у тебя кончается. Пусть пока здесь постоит? Тяжело тащить всё сразу.

— Забирай всё.

Даша посмотрела на неё, нагнулась к сумке.

— Хорошо.

Люба вернулась в спальню. Подняла лежак с кровати, потом опять поставила на пол. Чип сразу залез в него и лёг, поджав переднюю лапу.

Даша появилась в дверях.

— Мам, давай я денег ещё переведу. Я не знаю, сколько ты потратила.

— Не надо мне денег.

— Ну скажи тогда, что надо.

Люба смотрела на собаку. Одно ухо лежало на бортике, другое вывернулось. Она нагнулась и поправила его.

— Чтобы ты не забирала его вот так.

Даша молчала.

— Как будто он у меня просто стоял, — добавила Люба.

— Я не думала…

Дочь села на край кровати.

— Ты всё время говорила, что он мешает. Что шерсть. Что вставать рано.

— Шерсть и есть. Посмотри на брюки.

— Я вижу.

Чип поднял голову, посмотрел на Дашу. Она пошевелила пальцами, он выскочил из лежака и сунул голову ей между коленями. Даша стала чесать ему шею под ошейником. Люба тоже чесала ему там, но он обычно вертелся, подсовывал другой бок. Сейчас стоял неподвижно, вытянув морду.

— Оставь его у меня, — сказала она.

Даша перестала чесать.

— Насовсем?

— Не знаю.

— Мам. Я же его забрать приехала.

— Я понимаю.

— Я по нему скучала. У меня дома без него… Я ночью приду, всё лежит, как утром.

Люба села на стул у окна.

— А у меня теперь тоже.

Даша провела ладонью по Чиповой спине.

— Я не могу тебе его отдать.

Люба кивнула. За окном мальчик пробовал завести маленький мотоцикл. Тот трещал и глох. Было бы хорошо, если бы Даша сейчас что-нибудь сказала, на что можно рассердиться.

— Я ведь собиралась только до воскресенья оставить, — произнесла дочь.

— Вот именно.

Они посидели молча. Чип отошёл от Даши и лёг поперёк дверного проёма.

— Можно я к вам приеду? — спросила Люба.

— Конечно. Когда хочешь.

— Не когда хочу. Когда ты дома будешь.

Даша подумала.

— В субботу я дома. Давай к одиннадцати. Вместе с ним выйдем.

Люба посмотрела на неё.

— Только не привози мне его опять вместо себя.

— Я поняла.

Даша поднялась, но Люба остановила её.

— Погоди. Я его выведу. До машины.

Они собрались обе. У подъезда Чип стал тянуть за дом, к школе. Люба придержала поводок.

— Сегодня туда не пойдём.

Даша открыла заднюю дверцу, постелила на сиденье покрывало. Чип поставил передние лапы на сиденье, и Даша подсадила его. Люба рассказала про колтун за ухом. Дочь пообещала посмотреть.

Когда машина уехала, Люба обошла дом. До школьного забора дошла одна, повернула и вернулась. Дома сняла куртку и не стала сразу искать щётку, хотя шерсть на рукаве видела.

В субботу Даша открыла ей в носках. Чип протиснулся между её ног, закрутился у Любы, мешая разуться.

— Ну, погоди ты, — сказала Люба. — Я же не уйду.

Даша придержала его за ошейник. Люба сняла второй ботинок, выпрямилась.

— Мы уже собираемся? — спросила она.

— Я думала, ты сначала чаю.

Люба посмотрела на пса, который стоял, задрав голову.

— Он гулял?

— Час назад.

— Тогда давай чаю.

Она прошла за дочерью на кухню. Чип потоптался возле входной двери и побежал за ними.

---

Спасибо, что читаете наши истории

Если история тронула вас, расскажите нам об этом в комментариях — такие слова мы перечитываем не раз. Поделитесь ссылкой с теми, кто любит хорошие тексты. При желании вы можете поддержать авторов через кнопку «Поддержать». Наше искреннее спасибо всем, кто уже помогает нам продолжать эту работу. Поддержать ❤️.

— Ну спасибо. Могла бы хоть два слова написать.

Рита поднесла телефон к уху ещё раз. Перед этим сообщением были три длинных, и все три она прослушала. В первом Зоя рассказывала про сменщицу, которая опять оставила ей немытые полки. Во втором — про дочь. В третьем возвращалась к сменщице и припоминала, что та сказала ещё весной.

Рита слушала за ужином. Потом пошла вымыть тарелку. Руки у неё были в пене, когда пришло четвёртое сообщение.

Она вытерла ладони и позвонила.

— Зой, я только что дослушала.

— Я же не вижу, что ты там делаешь. Сижу как дура, сама с собой разговариваю.

— Я тарелку мыла.

— Ну ладно. А ты поняла, что она мне предложила? Чтобы я в свой выходной вышла.

— Ты сказала, что не пойдёшь?

— Рит, ну я же тебе всё рассказала. Я пока ничего не сказала. Я с тобой посоветоваться хотела.

Рита села. Она действительно пропустила этот кусок. На кухне работала вытяжка, а Зоя иногда отводила телефон от лица, и голос делался едва слышным.

— Не выходи, — сказала Рита. — У тебя самой дела.

— Какие у меня дела? В том и вопрос. Она знает, что никаких.

Они проговорили ещё полчаса. Когда простились, Рита вернулась домывать посуду.

В голосовых сообщениях Зоя могла вздохнуть, замолчать, поискать очки, ответить кому-то в магазине и вернуться к прерванной фразе. Рита привыкла ждать. Иногда ей казалось, что подруга уже закончила, но после долгой тишины раздавалось шуршание и следовало самое важное.

Сначала так было даже удобно. Зоя работала продавцом, Рита — в расчётном отделе небольшой фирмы. Раньше они служили в одной бухгалтерии, теперь встречаться стало труднее. Можно было наговорить вечером, а послушать по дороге или за домашними делами.

Но по дороге Рита слушать перестала. В автобусе грохотало, приходилось прибавлять звук. За делами тоже не получалось. Один раз она пропустила имя врача, другой — не поняла, кто кому нагрубил. Зоя обижалась.

Теперь Рита садилась с телефоном и слушала как следует.

Она не считала эти вечера потерянными. Во всяком случае, вслух такого не сказала бы. Когда Рита расходилась с мужем, Зоя приехала к ней с работы, даже не переодевшись. Стояла посреди комнаты в форменной блузке и складывала книги в коробки. Муж Риты ходил следом и спрашивал, зачем понадобилось устраивать представление.

Зоя ничего ему не ответила. Только спросила Риту, брать ли собрание Лескова.

— Брать, — сказала тогда Рита, хотя ни одного тома не открывала лет десять.

Все книги Зоя увезла к себе. Рита потом забирала их понемногу. Подруга ни разу не напомнила ей, сколько места занимали коробки.

Настоящие друзья не отворачиваются, когда тебе плохо. С этим Рита была согласна. И когда вечером приходила очередная запись, она думала, что сейчас как раз тот случай.

В среду Зоя рассказывала, как дочь отказалась ехать с ней выбирать холодильник.

— Я же не прошу покупать мне его. Мне просто надо, чтобы человек рядом постоял. Я могу растеряться.

Рита хотела предложить съездить вместе, но Зоя заговорила о дочерином муже, и Рита решила дослушать. Запись кончилась. Пока она собиралась ответить, пришла следующая.

За окном уже стемнело. Рита встала включить свет и увидела на табурете свою сумку. В ней лежала шапочка для бассейна, которую она купила в обед. Она оказалась совсем тонкой. В магазине Рита попросила показать, как её растягивать, чтобы не порвать, и продавщица натянула шапочку себе на кулак.

Рита ещё днём придумала, как расскажет это Зое. Как продавщица сказала, что первый раз страшно только надевать, а потом привыкнешь. Как Рита уточнила, про шапочку это или вообще про бассейн. Они обе засмеялись, и Рита купила ещё очки, хотя собиралась сначала узнать насчёт занятий.

Сейчас рассказывать расхотелось. Зоя жаловалась на дочь, а она полезет со своей покупкой.

Рита предложила поехать за холодильником в субботу.

— Уже не надо, — ответила Зоя. — Соседка со мной сходит. Мне обидно, что родной человек даже не спросил, на какое время.

Рита долго подбирала ответ, который не обидел бы Зою и не сделал её дочь виноватее, чем та была. Потом написала, что дочь, наверное, просто замоталась.

— Вот и ты её защищаешь, — сказала Зоя в новой записи.

Рита убрала телефон и вытащила из сумки покупки. Очки были в жёстком прозрачном футляре. Она положила их вместе с шапочкой в ящик с бельём.

В четверг после ужина Рита легла на диван. Она не собиралась спать. Хотела полежать, пока перестанут гудеть ноги, а потом решить, чем заняться.

Телефон лежал рядом. Когда он подал голос, Рита сразу села.

Зоя прислала две записи.

У Риты мелькнула мысль, что можно ответить позже. Она ещё не успела даже включить первую, а уже искала причину. Гости. Разговор с сестрой. Срочная работа, взятая домой.

Работы не было. Сестра не звонила. Гостей она не ждала.

Рита снова легла. Подождала немного, потом написала, что послушает завтра.

Зоя позвонила сразу.

— Ты занята?

Рита посмотрела на потолок.

— Нет.

— Тогда что случилось?

— Ничего не случилось. Я сегодня не хочу слушать.

В трубке стало тихо. Рита могла ещё добавить, что болит голова. Голова у неё не болела, но к ночи могла заболеть.

— В смысле, меня? — спросила Зоя.

— Зой, не тебя. Давай завтра.

— Хорошо. Я поняла.

Зоя отключилась.

Рита села, не спуская ног с дивана. Теперь она уже не могла ни лежать, ни встать. Открыла переписку. Две записи были на месте. Их можно было прослушать, перезвонить, сказать, что погорячилась. Они бы поговорили, и всё стало бы как всегда.

Она убрала ноги с дивана, пошла в кухню и вернулась. В квартире было тихо. Рита включила телевизор, попала на середину какой-то передачи и выключила. Никакого хорошего вечера не получилось.

Утром она прослушала Зою. В магазин привезли товар перед закрытием, пришлось задержаться. Потом подруга встретила соседку и узнала, сколько та заплатила за холодильник. Последние минуты были про то, что теперь вообще ничего нельзя купить без обмана.

Рита написала ответ. Спросила, удалось ли уйти домой вовремя хотя бы сегодня, и тут же стёрла вопрос. Рабочий день только начинался.

Вместо этого предложила увидеться в субботу. Просто пройтись.

В обед пришёл ответ. «Для прогулок у меня соседка есть».

Рита прочла и сунула телефон в сумку. Через минуту достала опять.

Она написала, что сама хочет увидеться с Зоей, и отправила сообщение.

Зоя больше не писала.

Вечером Рита несколько раз проверила, не пропустила ли сообщение. В девять не выдержала и позвонила сама.

— Я тебе не мешаю? — спросила Зоя.

— Не мешаешь.

— А то вдруг опять нельзя.

Рита потёрла лоб. Она ждала этих слов и всё равно не знала, что сказать.

— Зой, я вчера не хотела разговаривать. Неужели нельзя один вечер?

— Конечно, можно. Ты скажи, когда можно, я буду по расписанию.

— Да я не знаю, когда. Иногда могу, иногда нет.

— А я откуда знаю?

— Я скажу.

В трубке послышался телевизор. Зоя убавила звук.

— Я ведь не просто так тебе рассказываю, — сказала она. — Мне больше некому. Лариске некогда, у неё дети. На работе только и ждут, чтобы ты лишнего сболтнула. Я думала, мы с тобой можем обо всём.

— Можем.

— Ну вот.

Рита поняла, что сейчас Зоя начнёт рассказывать про работу. Они обе знают, где остановились. Рита опять будет слушать, стараясь не упустить ничего важного.

— Я в бассейн записалась, — сказала она.

— Что?

— В бассейн. Сегодня после работы зашла. С понедельника пойду.

— Сама?

— С тренером. Там группа для тех, кто плохо плавает.

— Правильно. Давно тебе говорила, надо спиной заниматься.

Рита не помнила, чтобы Зоя ей это говорила, но спорить не стала.

— Я не для спины. Я хочу плавать научиться. Чтоб не вдоль бортика.

— Ну и хорошо. А у меня сегодня эта опять…

Зоя остановилась.

— Так ты теперь по вечерам будешь ходить?

— Два раза в неделю. Но дело не только в бассейне.

Рита испугалась, что дальше придётся объяснять всё сразу, начиная с немытых полок и заканчивая вчерашним диваном. Что она скажет обидное и уже не сможет забрать обратно.

— Я хочу с тобой поговорить, — сказала она. — А не всё время отвечать на то, что ты мне прислала.

— Я что, не даю тебе слова сказать?

— Иногда я уже и сама не говорю.

Зоя помолчала.

— Хочешь сказать, я виновата, что ты в свой бассейн не пошла?

— Я же пошла. Зой, давай в субботу увидимся.

— Посмотрим.

Они простились, не договорившись о времени. Рита ещё долго вспоминала собственные слова. «Всё время» было неправдой. Летом они целый вечер выбирали, что ей надеть на юбилей брата. Зоя тогда отговорила её от платья, в котором Рита не могла поднять руки, и сама съездила с ней его сдать.

Но и немытые полки были. И дочь. И необходимость не просто выслушать, а непременно ответить так, чтобы Зое стало легче. Иногда Рита заранее знала, какой ответ нужен, и от этого ей становилось стыдно.

В субботу утром пришла короткая запись.

— Если ещё не передумала, давай в двенадцать у почты. Только я ненадолго, мне в половине второго домой надо.

Рита ответила, что придёт.

Зоя ждала под козырьком. Рита узнала куртку, которую видела только на фотографии. Там она казалась синей, а вблизи оказалась тёмно-зелёной.

— Тебе хорошо, — сказала Рита.

— Да ну. Рукава длинные.

Зоя подвернула манжету, и они пошли в сторону сквера.

Сначала говорили о холодильнике. Соседка отвела Зою в магазин у рынка, там нашлась подходящая модель, но доставка была только на следующую неделю. Рита спросила, куда Зоя денет продукты до тех пор, и услышала, что старый пока работает, просто сильно гудит.

Потом Зоя заговорила о дочери.

Рита слушала. На улице подруга говорила короче, останавливалась перед лужами, пропускала людей. Рита успевала спросить, а Зоя — услышать вопрос.

У сквера они свернули к пекарне. Там стояло несколько столиков, и за одним только что освободились места.

— Давай посидим, — предложила Зоя. — А то мы ходим, как будто нас не пускают никуда.

Они купили кофе. Зоя долго снимала крышку со своего стакана, потом спросила, в какую сторону Рите ехать в бассейн.

— На Садовую.

— Далеко. У тебя же около дома есть.

— Там только дорожку дают. А тут учат.

— Ясно.

Зоя отпила и обожглась.

— Я тебе вчера хотела наговорить, — сказала она. — Потом думаю, опять обидится.

Рита поставила стакан.

— Прислать можешь. Только я не всегда сразу послушаю.

— Я поняла уже.

Сказано это было с обидой. Рита не стала спрашивать, точно ли Зоя поняла, и не стала обещать, что постарается отвечать быстрее.

За окном прошла женщина с мальчиком. Он прыгнул через лужу, женщина что-то сказала ему, и Зоя проводила их взглядом.

— А я ведь тоже не умею, — сказала она.

— Что?

— Плавать. Могу ноги от дна оторвать, а дальше боюсь.

Рита чуть не предложила пойти вместе. Уже набрала воздуха и замолчала. Ей хотелось сначала самой прийти в эту группу, найти раздевалку, зайти в воду.

— Я тоже боюсь, — сказала она.

— Ты-то чего? Ты в детстве на реку бегала.

— На берег. Ты меня с кем-то путаешь.

— С Томкой, что ли?

— С Томкой.

Они засмеялись. Зоя посмотрела на часы, но не встала.

— Ты мне потом расскажи, как там.

— Расскажу.

Рита подвинула к себе стакан.

— Я ещё шапочку купила. Там продавщица такая была…

Зоя положила подбородок на ладонь.

— Ну-ка.

---

Спасибо, что читаете наши истории

Если вы увидели в этой истории что-то своё, напишите об этом в комментариях — мы ценим такую откровенность. Поделитесь текстом с теми, кому он может понравиться. При желании поддержать наш авторский труд можно через кнопку «Поддержать». Спасибо каждому, кто уже откликнулся и помогает нам. Поддержать ❤️.

— А Светлана знает, что ты мне звонишь?

Лида помолчала.

— Знает. Я спросила, тебе сообщать? Она сказала, конечно.

Нина стояла посреди комнаты. До звонка она собиралась куда-то идти, но теперь не могла вспомнить куда.

— Ты приедешь? — спросила Лида.

— Не знаю.

— Смотри сама. Прощание в одиннадцать. Я адрес пришлю.

Нина ещё спросила, когда это случилось. Лида ответила, что позавчера, ночью, и начала плакать. Нина слушала, не перебивая. В конце Лида сказала, что надо позвонить ещё нескольким людям.

Они поздравляли друг друга с днём рождения, иногда созванивались перед Новым годом. Сначала Лида рассказывала о брате, потом перестала. Нина не спрашивала. Ей было известно, что Миша второй раз женился, что у него вырос сын. Этого хватало.

Мише было шестьдесят шесть. Нина знала его день рождения и всё-таки несколько раз пересчитала, сколько ему было лет.

Она села на диван и поискала в себе чувство, с которым едут на похороны бывшего мужа. Ничего подходящего не находилось. Было жалко Лиду. Было страшно оттого, что умер человек всего на два года старше. Ехать из-за этого казалось нечестным.

Тридцать два года назад они развелись. Двенадцать лет прожили вместе, детей у них не было. Расходились долго, с попытками договориться, с неделями молчания, пока Нина однажды не поймала себя на том, что легче разговаривает с женщиной в очереди, чем с мужем за ужином. Теперь причины развода уже не требовали ежедневных доказательств. Нина знала, что тогда поступила правильно.

Она открыла присланный адрес. Полтора часа на электричке, потом городской автобус. Можно было приехать, постоять сзади и уйти. Никто не заставлял её рассказывать, кто она такая.

Но именно от этой мысли стало неприятно. Как будто она заранее собиралась пробраться туда обманом.

Вечером Нина позвонила Лиде.

— Я буду.

— Хорошо, — сказала Лида и сразу спросила у кого-то рядом, куда делась квитанция.

В электричке Нина почти всю дорогу смотрела в окно. Ей казалось, что она должна что-нибудь вспомнить. Как познакомились, например. Или день свадьбы. Вместо этого вспоминалось, как Миша пытался объяснить ей, где свернуть к общежитию, и сердился, что она не понимает. Они тогда только начали встречаться. Он говорил «сразу после арки», а арок оказалось две.

Нина даже улыбнулась. Она помнила, как стояла тогда возле чужой арки и сердилась на него.

У зала прощания было уже несколько человек. Нина приехала без десяти одиннадцать. У входа переложила цветы в левую руку и вошла вслед за мужчиной, который придержал для неё дверь.

В небольшом вестибюле молодой человек в чёрном свитере разговаривал по телефону. На вид ему было лет тридцать. У Миши тоже была привычка прижимать свободную руку к боку, когда он слушал что-то важное.

Нина остановилась, не зная, можно ли пройти дальше.

Молодой человек закончил разговор.

— Вы к Михаилу Сергеевичу?

Она кивнула.

— Вы с работы?

— Нет. Я Нина.

Он ждал продолжения.

— Мы раньше были женаты.

— А, — сказал он. — Да. Тётя Лида говорила.

Он чуть отступил и посмотрел в открытую дверь зала.

— Я Антон.

— Я поняла. Примите мои соболезнования.

— Спасибо. Сейчас мама выйдет.

— Не надо её звать.

Но он уже повернулся. Из зала вышла женщина примерно Нининого возраста, только мельче и ниже ростом. За ней шла Лида.

Нина прежде видела Светлану только на фотографии, которую однажды прислала Лида. Они с Мишей стояли у моря, Светлана придерживала рукой волосы. Здесь Нина узнала бы её не сразу.

— Здравствуйте, — сказала Светлана.

Нина повторила слова соболезнования. Они стояли друг перед другом, и Нина заметила, как Светлана начала поднимать руку, будто собиралась протянуть её Нине, но передумала.

— Вы издалека?

— Из Сосновска. Тут недалеко.

— Да, я знаю.

Светлана посмотрела на Лиду.

Та обняла Нину, сильно прижав к себе, и почти сразу отпустила.

— Заходи. Там можно сесть.

В первом ряду оставалось свободное место. Лида показала на него, но Нина покачала головой и прошла к задней стене.

Умерший лежал далеко от неё. Она различала лоб, седые волосы, край тёмного пиджака. Подходить сейчас было трудно. Можно было ещё немного постоять и привыкнуть к тому, что он здесь.

Справа две женщины тихо обсуждали, кто поедет на кладбище в автобусе. Одна спросила, все ли родственники поместятся.

— Жена, сын, сестра. И тётя из области, — ответила другая.

Нина отошла, чтобы не мешать им разговаривать. Дальше стоял мужчина с цветами. Он кивнул ей, как знакомой, потом всмотрелся и отвёл глаза. Нина его не узнала.

Люди входили, проходили вперёд. Лида плакала, Светлана сидела неподвижно. Антон то наклонялся к матери, то выходил в вестибюль. Каждый раз, когда дверь открывалась, Нина думала, что сейчас его опять спросят, кто она, и ему придётся объяснять.

Она уже пожалела, что приехала так рано. Можно было дождаться у входа, зайти вместе со всеми и проститься без этих представлений.

Высокий мужчина в расстёгнутом пальто говорил возле гроба о работе. Нина слушала вполуха, пока не услышала, что Миша умел поддержать человека, никогда не отмахивался, если к нему приходили с бедой.

Она посмотрела на Светлану. Та кивала, не поднимая головы.

Нине вспомнился вечер перед её первым самостоятельным уроком в училище. Она до этого работала мастером в цехе, а теперь собиралась учить других. Миша сел на кухне и согласился побыть учеником. Минут десять слушал, потом начал отвечать нарочно невпопад. Ей сначала было смешно, а потом она попросила перестать. Он ещё долго не мог понять, почему она обиделась. Даже наутро сказал, что шуток она совсем не понимает.

Нина опустила глаза. Вот зачем приехала, чтобы теперь спорить про себя с каждым, кто скажет о нём хорошее?

Тот же Миша через неделю ходил по магазинам, искал ей большую папку для чертежей. Принёс, довольный, заставил немедленно переложить в неё все листы. Удобная была папка, с тесёмками. Нина много лет с ней проходила.

Мужчина закончил говорить. Люди начали подходить к гробу. Нина пропускала их, ожидая, когда станет посвободнее. Ей не хотелось смотреть на Мишу из-за чьего-то плеча.

Когда перед ней осталось всего трое, служитель у двери негромко попросил после прощания выходить во двор. Автобус на кладбище уже подали. Люди двинулись к выходу, Нину слегка оттеснили. Она отступила к стене возле двери.

— Кто простился, проходите, пожалуйста, — повторил служитель. — Родные пока остаются.

Мужчина перед Ниной вышел. Она машинально шагнула за ним.

Из вестибюля был виден двор. Антон стоял у автобуса и что-то объяснял водителю. Можно было вернуться на станцию и сесть в электричку. Дома к вечеру всё было бы как обычно.

Нина остановилась.

Служитель придерживал дверь, ожидая, когда она пройдёт.

— Я ещё не простилась, — сказала она.

— Тогда проходите.

Она вернулась в зал. Светлана подняла голову. Нина, не дойдя до неё, остановилась опять.

— Я на минуту.

Светлана подвинулась, освобождая проход.

Вблизи Миша был похож на себя сильнее, чем Нина ожидала. Она думала, что увидит совсем незнакомого пожилого человека. Но узнала впадину над верхней губой и подбородок, который он всегда задирал, когда брился. Ей вдруг стало страшно смотреть на закрытые глаза. Все эти годы она могла представить, что он где-то сердится, ест, разговаривает с женой. Теперь он не мог ничего.

Нина положила цветы рядом с остальными. Один стебель вылезал на край, и она хотела поправить его, но оставила.

Надо было сказать что-то. Хотя бы мысленно. Она не могла сказать «прости» и не знала, за что просить прощения сейчас. Не могла сказать «спасибо за всё». Не за всё она была ему благодарна.

Вспомнилось, как он на вокзале нёс её на руках через затопленный переход. У него были сапоги, а у неё туфли. Это случилось уже под конец, когда они почти не разговаривали. Она боялась, что он поскользнётся, просила поставить её, и он сказал обычным голосом, без раздражения, что осталось-то три шага.

Нина постояла ещё немного. Она и забыла, что было такое.

— Прощай, Миша, — сказала она тихо.

Отойти сразу не получилось. Несколько мгновений она ждала, сама не понимая чего. Потом повернулась и пошла к двери.

Лида взяла её под руку. Они вместе вышли во двор.

— Ты на поминки останешься? — спросила Лида.

Нина открыла рот, чтобы отказаться. Ей хотелось побыть одной. И ещё она не знала, что там делать, как сидеть, о чём говорить с незнакомыми людьми.

— Я тебя посчитала, — добавила Лида. — Но если не можешь…

— Останусь.

В автобусе Нина села в середине. Светлана и Антон заняли места впереди. Лида осталась на улице встречать кого-то из задержавшихся.

Антон подошёл по проходу.

— Вы с нами до кладбища?

— Да.

— Потом обратно в город поедем. Обед в кафе возле его работы.

— Да, Лида мне уже говорила про кафе.

— Хорошо.

Он задержался, держась за спинку сиденья.

— Вы у нас давно не были?

Нина не сразу поняла, что он спрашивает о городе.

— Давно.

— У нас тут всё перекопали. Если потом на вокзал, лучше не через площадь.

— Спасибо. Я спрошу, как пройти.

Он кивнул и вернулся к матери.

На кладбище пошёл мелкий дождь. Нина стояла за бывшими Мишиными сослуживцами и видела, как Антон придерживает мать под локоть. Потом люди стали расходиться, а Светлана всё не уходила. Нина ждала у поворота дорожки вместе с остальными. Она никуда не спешила.

В кафе столы сдвинули буквой П. Лида села рядом со Светланой. Нина выбрала место с краю. Напротив оказался тот самый мужчина, который кивнул ей в зале, приняв за знакомую.

Принесли суп, но к еде ещё не притрагивались. Женщина через одно место от Нины разливала компот. Нине она сначала не предложила, потом заметила пустой стакан и потянулась через соседку.

— Спасибо, мне немного.

После первых слов и общего молчания стали есть. Мужчина напротив спросил у женщины про обратный автобус. Потом повернулся к Нине.

— А вы тоже с завода?

Нина вытерла губы салфеткой. Светлана сидела через несколько мест, почти напротив неё. Услышав вопрос, она посмотрела в их сторону.

— Нет. Мы с Мишей раньше были женаты. Двенадцать лет прожили.

Мужчина замер, не донеся ложку до рта.

— А я вас, наверное, видел. На проходной. Вы его встречали?

— Бывало.

— Ну да. Только давно очень.

— Давно, — согласилась Нина.

Он принялся за суп. Светлана отвела глаза. Нина тоже взяла ложку.

Через некоторое время Светлана наклонилась вперёд, чтобы увидеть её за соседкой.

— Вам потом к какой электричке?

— Я ещё не смотрела.

— Антон довезёт до вокзала. Ему всё равно тётю отвозить.

Нина хотела сказать, что доберётся сама. Но Антон, сидевший рядом с матерью, уже кивнул.

— Спасибо, — сказала она. — Я поеду с вами.

---

Ваше участие помогает выходить новым текстам

Спасибо, что провели с нами это время. Поделитесь, пожалуйста, своим взглядом на историю в комментариях и, если не сложно, перешлите её тем, кому она может понравиться. Поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы от всего сердца благодарим тех, кто уже помогает нашему каналу жить и развиваться. Поддержать ❤️.

— Лопату дай. Я его заберу.

Валя стояла у калитки с пустым горшком. Таким большим, что Лида сразу поняла, зачем сестра приехала, хотя по телефону они ни о чём не договаривались.

— Куда ты его сейчас повезёшь?

— К себе.

— А мне что на этом месте оставишь?

— Весной привезу другой.

Лида отступила, пропуская её на участок. От остановки Валя шла пешком. На боку горшка осталась мокрая полоса от куртки.

У веранды темнел ещё не обрезанный клематис. Летом он закрывал решётку фиолетовыми цветами так густо, что за ними не было видно кухонного окна. Второй рос у противоположного угла. От него остались две тонкие плети, не дотянувшиеся до середины опоры. За всё лето раскрылся один бледный цветок, да и тот Лида заметила с дорожки уже обтрёпанным.

Четыре года назад она заплатила сестре за оба растения. Валя тогда только вышла из библиотеки на пенсию и занялась клематисами всерьёз. Покупала маточные кусты, укореняла черенки. Горшочки зимовали у неё в прикопе за теплицей, с весны до осени в доме были заняты все подоконники. Лида покупала у неё растения, иногда забирала лишнее даром. Всякий раз спрашивала, много ли удалось продать, и советовала не разводить больше, чем берут.

На прошлой неделе у Тамары за чаем зашёл разговор о весенних заказах. Лида сказала, что Валя не умеет выбирать, что размножать.

— Мне продала два одинаковых по цене. Один хороший, второй четвёртый год мучается. Вы уж у неё не берите, пока не разберётся.

Тамара тогда переспросила, не морозит ли Лида посадки, и это было особенно обидно. Дачей Лида занималась тридцать лет. Валя ещё книги выдавала, когда у неё здесь уже цвели розы.

Кроме Тамары за столом сидела Рая с соседней улицы. От кого из них сестра услышала, Лида не знала.

— Я ведь тебе самой говорила, — сказала она, закрывая калитку. — Два лета говорю, посмотри, что с ним.

— Ты говорила, плохо цветёт. А что я негодное продаю, я от Раи узнала.

— Я этого слова не говорила.

Валя поставила горшок у слабого куста.

— Лопата в сарае?

Лида пошла за лопатой. Она ещё утром собиралась обрезать оба клематиса, но после ночного дождя плети были мокрые, и работу она отложила. Теперь хотелось закончить её немедленно, чтобы у сестры не было лишнего повода оглядывать участок.

Из сарая Лида принесла и секатор.

— Дай хоть срежу сперва. Запутаешься.

Валя взяла её за запястье. Несильно, но Лида всё-таки выдернула руку.

— Чего хватаешь?

— Погоди. Ты его тоже коротко режешь?

— Конечно. Оба оставляю по колено. И листья убираю. Всё одинаково.

Валя посмотрела на неё, потом на решётку с двумя плетями.

— Каждый год?

— А как ещё? Вон тому нравится.

— Тому нравится. Это «Этуаль Виолетт». У него третья группа, он летом на новых побегах цветёт. Ты старое срежешь, он за сезон новое вырастит.

— Ну?

— А здесь «Нелли Мозер». Вторая.

Лида помнила названия. Сестра говорила их, когда привозила горшки, а Лида ещё посмеялась, что теперь без иностранного языка к забору не подойдёшь. На бирках были цифры. Бирки она сняла, потому что болтались на ветру, и куда-то убрала.

— Ты мне говорила, оба зимуют.

— Зимуют. Только не одинаково готовят их к зиме.

— Теперь, значит, я виновата.

— Я пока спросила, как ты режешь.

Валя присела у куста, отвела в сторону нижний лист. Лида стояла с секатором. Очень хотелось показать на второй клематис ещё раз, но она уже понимала, что это не поможет.

— Здесь первые цветы на коротких побегах из прошлогодней плети, — сказала Валя. — Плеть надо сохранить живой. А ты её каждую осень срезаешь.

— Он же в августе цвёл. В позапрошлом году несколько цветов было.

— На новых тоже может. Позже. Эту волну ты и видела.

Лида вспомнила тот август. Она привезла сестре фотографию единственного приличного цветка, и Валя сказала, что её «Нелли» к тому времени уже отцветает второй раз. Тогда это показалось хвастовством.

— А что, есть ещё первая группа?

— Есть. Помнишь мелкие синие колокольчики у меня на сетке? Княжик. Ему старые побеги для весеннего цветения нужны. Я его вообще осенью не стригу. Если мешает, поправляю после цветов.

— И как это всё запоминать?

— Название запиши. У сорта своя группа обрезки. Рядом растут, а резать по-разному надо.

Лида опустила секатор в карман.

Валя поднялась с корточек, опираясь ладонью на колено.

— Ладно. Копать будем?

— Постой. От обрезки он совсем-то пропасть не должен?

— Не должен. Я бы могла и свой взрослый сильно обрезать, если бы понадобилось омолодить. Ранних цветов бы не было, зато потом новые побеги пошли бы. А этот у тебя еле растёт.

— Вот я тебе о чём и говорила.

Валя посмотрела на низкий угол веранды.

— Здесь весной вода стоит?

— Пока земля не отойдёт.

— Долго?

— Не засекала я.

С водостока, который Лида отвела от дорожки два года назад, вода шла прямо в цветник. Летом это было удобно, не надо лишний раз таскать шланг. Весной у угла долго лежал снег, а под снегом образовывалась корка льда. У второго клематиса земля поднималась к ступеньке и просыхала раньше.

— Я этот слабый лучше укрываю, — сказала Лида. — Листьев побольше насыпаю. Ведром сверху, чтобы не разлетались. В ноябре, как уезжаю, так всё и закрываю.

Валя оглянулась на вёдра под скамьёй.

— Вот этим целым?

— А дырявое какой смысл ставить?

Сестра не ответила сразу, и от этого Лиде сделалось совсем нехорошо.

Весной она вынула из-под ведра слипшиеся листья. От них пахло прелью. Снаружи в тот день было сухо, а там рукавицы промокли. Два коротких стебля оказались чёрными. В мае Лида уже решила, что куст погиб, но в июне из земли показался росток.

Она рассказала это, глядя в сторону.

— Могло вымокнуть, могло подопреть, — сказала Валя. — Что с корнями, без осмотра не скажу. Ты от холода берегла, а там всю оттепель сырость стояла. У меня под укрытием воздух проходит.

— У тебя снега всегда полно.

— Потому и говорю, надо по месту смотреть. Без снега мороз ударит, тоже плохо. А тут ещё плети сохранить надо, не только чтобы снизу весной что-нибудь вылезло.

Лида вытащила секатор, переложила в другую руку и опять убрала.

— Так ты его куда у себя посадишь?

— Пока в горшок. Посмотрю корни. Может, выхожу.

Валя взялась за черенок, но Лида не выпустила лопату.

— Не надо выкапывать.

— Лид, я не могу тебе цветы за прошлые годы вернуть. Могу растение заменить.

— Я не про замену.

Сестра отпустила лопату.

Лида помнила, как легко ей было говорить у Тамары. Рая ещё спросила, какие сорта заказать, а она помешала ложечкой чай и сказала про Валю. Могла бы позвонить ей прямо оттуда. Могла бы спросить, почему один куст цветёт в июле, а другой в августе. Но тогда пришлось бы слушать, а за столом слушали её.

— Ты мне тогда объясняла? При посадке?

— Про обрезку? Не помню, Лид. Может, и не объяснила толком. Я ещё думала, ты знаешь.

За это можно было ухватиться. Сказать, что продавец должен предупреждать, особенно своих. Валя и спорить бы не стала, привезла бы новый куст. У веранды снова было бы два куста.

Она поставила лопату к стене.

— Тамара дома. Пойдём.

— Зачем?

— Я при ней говорила. И при Рае. Рая, наверное, у неё, они яблоки сушат.

Валя провела ладонями по куртке, стирая землю.

— Не надо меня водить как маленькую.

— Тогда я сама схожу.

Она сняла рабочие перчатки и положила на ступеньку. Сестра не остановила её.

У Тамары из открытой двери тянуло нагретыми яблоками. На кухне гудела сушилка. Рая сидела за столом и вырезала серединки, Тамара укладывала дольки на решётку.

— Чего без всего? — спросила она. — Заходи, чайник ещё горячий.

Лида осталась у порога.

— Я насчёт Вали. Что вы у неё саженцы хотели.

Рая перестала резать.

— Она звонила мне, — сказала Тамара. — Я сказала, мы пока подумаем.

— Вы думайте. Только я вам неправильно сказала. Я не знала, что их по-разному обрезают. Резала оба подряд, а у второго раннее цветение на прошлогодних плетях. И под ведром он у меня мокнет. Там вода весной.

— Я же тебя спрашивала про зимовку, — сказала Тамара.

— Спрашивала.

Рая положила нож на тарелку.

— Так брать можно?

— Про мой куст я зря на неё сказала. А какие вам нужны, вы у неё спросите.

Тамара выдвинула ногой табурет.

— Садись уж. Раз пришла.

Лида села. Чай налили в большую кружку, до которой она всё никак не могла дотронуться. Тамара спросила, зимует ли у Вали что-нибудь без длинных плетей и сложного укрытия. Лида ответила, что не знает.

Домой она вернулась через полчаса. Горшок по-прежнему стоял у клематиса. Валя сидела на крыльце, засунув ладони в рукава.

— Замёрзла? Я думала, ты в дом зайдёшь.

— Дверь закрыта.

Лида совсем забыла, что заперла её, когда пошла к калитке. Ключ лежал у неё в кармане рядом с секатором.

— Сказала я им.

— Рая уже позвонила.

— Что сказала?

— Про свои саженцы спрашивала.

Лида открыла дверь.

— Заходи. Я поесть сделаю.

— Мне на автобус пора.

До автобуса оставалось сорок минут. Обычно Валя говорила, что успеет перехватить, а потом бежала к остановке, на ходу застёгивая куртку. Сейчас Лида не стала уговаривать.

Она проводила сестру до калитки. Пустой горшок Валя несла двумя руками перед собой.

— Позвони, когда воду отведёшь, — сказала она. — Подумаем, как его на зиму оставить. Две плети там ещё есть, зря не режь. Весной по живым почкам разберёмся.

— Позвоню.

— И ведро убери.

— Уберу.

Валя пошла по улице. Лида не окликнула её, хотя хотела попросить оставить горшок, чтобы не таскать пустой обратно.

В июне следующего года сестра приехала сама, без горшка. Лида позвонила за три дня до этого, когда на сохранённой плети раскрылся первый цветок. Теперь их было три. Все на одной стороне решётки, с розовыми полосами посередине светлых лепестков. Другая плеть за зиму всё-таки почернела, весной её пришлось убрать.

Водосток был повёрнут к канавке вдоль дорожки. Земля под кустом оставалась влажной, но вода больше не стояла.

Валя обошла цветник, наклонилась, посмотрела на новый побег у основания.

— Ну, этот пошёл, — сказала она.

Лида ждала, не добавит ли сестра что-нибудь ещё. Та разогнулась и посмотрела на веранду.

— А фиолетовый что?

— Рано ему. Только набирает.

Валя кивнула.

Из кухни было слышно, как булькает закипевшая картошка. Лида пошла убавить огонь. Обернувшись, увидела, что сестра всё ещё стоит у решётки.

— Валь, ты на какой автобус?

— На вечерний, — сказала Валя. — Картошку только не разваривай. Я сейчас.

---

Спасибо, что читаете наши истории

Если эта история откликнулась, пожалуйста, отметьте её лайком и напишите пару слов в комментариях — нам очень важно знать, что вы чувствуете. Если захочется поддержать нашу команду авторов, это можно сделать через кнопку «Поддержать». Отдельное спасибо всем, кто уже однажды нас поддержал — вы даёте нам силы писать дальше. Поддержать ❤️.

— А газеты тебе сегодня нужны?

Вера потянулась за ними раньше, чем успела ответить. Лена уже поставила ноутбук на кухонный стол и прикидывала, где поместится второй экран.

— Уберу сейчас.

— Не все. Вот эти, с краю. И хлебницу бы куда-нибудь.

Хлебница встала на холодильник. Вера видела её снизу и решила, что потом найдёт другое место.

Дочь приехала в воскресенье, на три недели. В её квартире меняли проводку, рабочие начинали с утра, а спать приходилось бы среди сдвинутой мебели. Вера сама сказала, чтобы приезжала. Хоть поживут вместе, а то обычно Лена забегала по выходным, и мать ещё не успевала спросить о чём-нибудь важном, как дочь уже искала телефон и вспоминала, что ей надо в магазин.

На диване в большой комнате Вера заранее постелила. У окна поставила маленький складной стол, за которым летом перебирала ягоды. Но Лена попробовала сесть и сразу встала.

— Ноги не помещаются. Мам, можно я на кухне устроюсь? Здесь и стул нормальный.

— Да конечно.

Утром Вера приготовила завтрак на двоих. Лена вынесла из комнаты экран, привезённый в отдельной сумке, подключила его и попросила пока ничего ей не предлагать. В девять начинался первый разговор.

Вера убрала с Лениной половины стола тарелку с сырниками. Села со своей чашкой рядом, но дочь посмотрела поверх экрана.

— Ты в камеру попадёшь.

— А, ну да.

Вера перешла на табуретку у плиты. Там было теснее, зато можно было смотреть на дочь сбоку. Лена надела наушники, выпрямилась и сказала кому-то совсем другим голосом, ровным и быстрым, что получила все замечания.

Вера взяла чашку и вышла.

В первые дни ей даже нравилось подгадывать. Позавтракать до девяти, сходить за хлебом, пока Лена разговаривает, поставить обед к двум. Дочь работала с макетами каталогов, и Вере было приятно знать, что за стеной делают настоящее дело. Иногда Лена показывала ей на экране разворот, спрашивала, какой цвет лучше. Вера выбирала, Лена объясняла, почему другой. Обе смеялись.

В среду, когда пришла Галя, они устроились в большой комнате. Играли в нарды. Галя привезла доску из отпуска много лет назад, но держали её у Веры, потому что встречались обычно здесь.

На третьей партии Лена появилась в дверях.

— Вы надолго ещё?

Галя подняла руку с костями.

— Мешаем?

— Да нет, играйте. Просто всё слышно. У нас там люди обсуждают, а я как будто в поезде еду.

Она улыбнулась, и Галя тоже улыбнулась. До конца партии они стали бросать кости в ладонь и выкладывать на доску. Вера проиграла, хотя обычно замечала Галины ошибки.

Провожая приятельницу, она шепнула, что на следующей неделе лучше выйти погулять.

— Поглядим по погоде, — сказала Галя.

В четверг Лена попросила не включать стиральную машину до обеда. Машина стояла на кухне, и на отжиме её было слышно даже в наушниках. Вера согласилась. После обеда у Лены оказался ещё один разговор, а потом она наконец села заканчивать макет и сказала, что от шума совсем не может собраться.

Вера запустила стирку вечером. Когда пришло время развешивать, Лена позвала её посмотреть кино.

— Иди, сейчас, — ответила Вера.

Она развесила бельё в ванной и пришла в большую комнату. Дочь уже спала, согнув руку под щекой. Вера убавила звук и накрыла её пледом.

В пятницу Лена принесла из магазина рыбу и персики.

— Давай сегодня ничего не готовь. Я сама.

Она освободила половину стола, быстро порезала овощи, запекла рыбу. За ужином рассказывала, как ремонтники нашли под обоями замурованную розетку. Вера слушала, подкладывала себе салат и думала, что вот ради таких вечеров всё и затевалось.

Но после ужина дочь снова открыла ноутбук.

— Часик ещё посижу, ладно?

Вера унесла посуду в раковину. Кран зашумел.

— Мам, я тут запись слушаю.

Вера закрыла воду.

К следующему понедельнику на холодильнике лежала не только хлебница. Туда переселились Верины газеты и радио, которое она слушала по утрам. Радио теперь не включали. Хлеб Вера доставала, вставая на носки. Однажды потянулась за ним, и Лена, не отводя глаз от экрана, сказала, что возьмёт сама, только чуть позже.

— Мне сейчас надо, — ответила Вера.

Дочь встала и сняла хлебницу. Вера отрезала два ломтика. Хотела оставить хлебницу внизу, но Лена уже убрала её обратно и говорила в микрофон.

В спальне у Веры появилась тарелка на подоконнике. Она несла туда бутерброды, когда на кухне шёл разговор. Потом стала оставлять тарелку до вечера, чтобы не ходить лишний раз. Ложась спать, замечала крошки на покрывале и смахивала их в ладонь.

Утром она проснулась раньше обычного и сразу подумала о стирке. Если включить часовую программу, к девяти всё кончится. Она встала, собрала полотенца, заглянула в большую комнату. Лена спала лицом к стене. Вера осторожно притворила дверь и пошла на кухню.

Машина набрала воду, несколько раз повернула барабан. Вера села рядом ждать. Было без двадцати семь.

Только теперь она поняла, что даже чаю себе не сделала. Поднялась, налила воды в чайник и нажала кнопку.

Лена вышла в половине восьмого.

— Ты чего так рано?

— Полотенца стираю.

— Ты бы поспала. Вечером можно.

Вера хотела сказать, что вечером она тоже хотела бы посидеть перед телевизором, а не караулить отжим. Но дочь стояла босая, щурилась от света. Мать спросила, будет ли она кашу.

— Буду. Только завтра мне с одиннадцати до пяти нужна полная тишина. Прямо совсем. Большая встреча, потом правки сразу. Ты уж как-нибудь постарайся.

— Завтра Галя придёт.

— Вы же гулять собирались.

— Если сухо будет.

За окном с утра шёл дождь. На завтра тоже обещали дождь, Вера смотрела прогноз ещё вечером.

— Мам, ну один день. Посидите у неё.

У Гали до конца месяца гостила внучка с маленьким ребёнком. Лена об этом знала, они обсуждали это в воскресенье. Вера не стала напоминать.

— Я ей позвоню, — сказала она.

Дочь поцеловала её в висок и пошла умываться. Вера достала телефон. Открыла переписку с Галей, написала «Давай завтра не будем» и остановилась.

В прошлую среду они уходили, стараясь не стукнуть дверью. Завтра она отменит встречу. Потом останется полторы недели, и можно потерпеть. У Веры всегда хорошо получалось терпеть, когда был известен срок. До конца четверти, до экзаменов, пока Лена сдаст диплом. Когда дочь уехала жить отдельно, Вера ещё долго не включала телевизор громко по вечерам, хотя мешать было некому.

Она стёрла сообщение.

Лена вернулась на кухню, села за стол и потянула к себе чашку.

— Галю я отменять не буду, — сказала Вера.

Дочь подержала чашку обеими руками.

— В смысле?

— Придёт в два. Как всегда.

— Мам, я же объяснила. У меня работа.

— Я поняла.

— И что мне делать?

Вера посмотрела на хлебницу над холодильником. Лена просила убрать её со стола, а куда поставить, Вера решила сама.

— Не знаю. В комнате сядь.

— На этом столике? Ты видела, какой он? У меня там один ноутбук еле держится.

— Для разговора тебе двух экранов не надо.

— А после разговора? Мне туда-сюда всё носить?

Вера уже почти сказала, что Галя может прийти в пятницу. Почувствовала знакомое облегчение от готового решения. Достаточно произнести, и дочь перестанет смотреть на неё с таким недоумением.

Машина начала сливать воду. Обе помолчали, пока шумело.

— Лен, я у себя дома с бутербродом в спальню хожу.

— Я тебя не просила в спальне есть.

— Не просила.

Лена отодвинула кашу.

— Ты сама говорила, приезжай. Я бы сняла что-нибудь на это время.

— Я хочу, чтобы ты здесь жила.

— А получается, я всем мешаю.

Вера взяла свою ложку. Каша успела остыть.

— Поесть я хочу на кухне. И с Галей посидеть. Я для этого тебя выгонять должна?

— При чём тут выгонять…

Дочь встала и ушла в большую комнату. Через минуту вернулась за наушниками, не глядя на мать.

До обеда Вера ходила по квартире и всё придумывала, как сказать иначе. Казалось, можно было подобрать слова, после которых никто бы не обиделся. Она даже заглянула к Лене, но та подняла ладонь и показала на ухо. Вера вышла.

К обеду дочь снова устроилась на кухне. Поела быстро, сама вымыла тарелку. Сказала, что выйдет за удлинителем.

— Там дождь, — отозвалась Вера и едва не предложила сходить вместо неё.

Лена вернулась с удлинителем и унесла его в комнату.

Вечером они поговорили о ремонте. Электрик обещал в пятницу закончить, но потом ещё предстояло заделывать стены. Лена сказала, что, наверное, съездит проверить в субботу.

— Тебе ещё две недели почти здесь, — сказала Вера.

— Я помню.

Больше они в тот вечер ничего не выясняли.

На следующий день без четверти одиннадцать дочь сложила ноутбук. Второй экран оставила на кухне, сдвинув к стене. Потом забрала и его.

Вера слышала, как в большой комнате скребут ножки складного столика. Пошла посмотреть. Лена пыталась поставить его так, чтобы розетка оказалась сбоку.

— Стул возьми кухонный, — сказала Вера. — Этот тебе низкий.

— А ты?

— Я на табуретке посижу.

Она сказала это и нахмурилась.

— До конца разговора. Потом принесёшь.

Лена кивнула. Они вместе вынесли низкий стул и втащили кухонный. На маленьком столе поместился только ноутбук. Экран дочь поставила пока на пол, у дивана.

В два пришла Галя, сняла мокрую куртку, спросила шёпотом, можно ли разговаривать.

— Можно, — сказала Вера обычным голосом. — Иди руки мой.

Они сели на кухне. Вера заварила чай, достала доску и устроилась на табуретке. Галя посмотрела на неё.

— Ты долго так не высидишь.

— Сейчас принесу из комнаты, — сказала Вера.

Она постучала в дверь большой комнаты. Лена приоткрыла её и сняла наушники.

— У нас перерыв. Сейчас верну.

Она вынесла кухонный стул, держа его перед собой за спинку.

Они поменяли стулья. Лена налила себе чаю в большую кружку.

— Вы потом не пугайтесь, я дверь закрою.

— А тебе там не тесно? — спросила Вера.

— Тесно. На разговор нормально. Потом посмотрю.

Галя молча разбирала фишки. Лена постояла у стола, отломила кусочек печенья.

— Мам, я сегодня, наверное, до семи.

— Я поем раньше. Тебе оставить?

— Оставь.

Дочь ушла. Вера села на свой стул и придвинула доску так, чтобы Гале было удобнее доставать. Та потрясла кости в ладони, но прежде чем бросить, оглянулась на дверь.

— Бросай, — сказала Вера. — Твой ход.

---

Ваше участие помогает выходить новым текстам

Спасибо за ваше внимание к этому тексту. Оставьте, пожалуйста, отзыв — даже несколько строк в комментариях помогают нам становиться лучше. Если хотите, поделитесь рассказом в соцсетях или с близкими. Поддержать авторов вы также можете через кнопку «Поддержать». Спасибо всем, кто уже поддерживает наш канал. Поддержать ❤️.

— А если я напишу про тебя, ты разрешишь?

Нина не сразу поняла, что Ася спрашивает всерьёз. Внучка сидела на полу у розетки, с ноутбуком на коленях. Заряда у него осталось на несколько минут, а удлинитель Нина вчера отнесла соседке.

— Что про меня писать?

— Как ты маму одна растила. Про общежитие. Как вы потом комнату получили.

— Квартиру потом получили. Комнату мне от завода дали.

— Ну вот, ты поправишь. Там конкурс эссе. Я тебе говорила.

Нина помнила про конкурс. Победителей приглашали на неделю заниматься с редакторами и писателями, оплачивали дорогу и жильё. Ася читала ей условия ещё в сентябре. Тогда Нина спросила, кормить будут или самой покупать, и внучка засмеялась. Оказалось, и кормить будут.

— Ты ведь про свою работу собиралась писать, — сказала Нина.

Летом Ася два месяца выдавала заказы в магазине. Дома рассказывала, как покупатель принёс возвращать уже собранную тумбу, которая не влезла в ванную, а разобрать её обратно не смог.

— Я начала. Не получается ничего. Просто смешные случаи. А тут настоящая история. Если хорошо написать, у меня с ней гораздо больше шансов.

Ася произнесла это с надеждой, от которой Нине захотелось сразу согласиться. Последние полгода внучка то отправляла куда-то рассказы, то получала ответы. Отказы она называла письмами и говорила о них быстро, без подробностей.

— А что там надо-то?

— Эссе о человеке, который на тебя повлиял. От двух до четырёх тысяч слов. Можно я сначала набросаю, а ты прочтёшь? Без твоего разрешения никуда не отправлю.

— Прочитать можно.

— И я завтра приду? С вопросами.

Нина кивнула. Ася быстро пересела на стул, ухитрившись не выдернуть зарядку, и стала печатать.

Нина взяла её брюки с гладильной доски. Внучка принесла их на прошлой неделе укоротить и всё забывала надеть при бабушке. На одной штанине булавка торчала поперёк сгиба.

— Ты ботинки завтра захвати. Те, с которыми носить будешь.

— Я в них приду.

На следующий день Ася принесла три распечатанных листа и булочки. Листы она положила перед Ниной, булочки убрала в хлебницу.

— Это ещё совсем сырое. Ты только не смотри на повторы.

Нина надела очки.

В первом абзаце Нине было двадцать два года. Муж ушёл, оставив её с ребёнком без денег и крыши над головой. Она приехала в чужой город, устроилась на завод, семь месяцев жила в общежитии без дочери, а потом добилась комнаты и забрала девочку к себе.

— Двадцать четыре, — сказала Нина.

Ася открыла блокнот.

— А маме?

— Четыре. Я же тебе говорила, она уже в сад ходила.

— Да, точно.

Нина читала дальше. Город оказался не совсем чужим. Там жила Зоя, с которой они вместе учились, она и позвала на завод. Нина сначала хотела сказать об этом, но увидела ниже имя Зои. Ася помнила. Просто в первом абзаце та пока была не нужна.

«Каждую ночь, засыпая в комнате на шестерых, она представляла, как дочь зовёт её во сне».

— Это откуда?

— Что?

Нина показала строчку.

— Ну, я так представила. Ты ведь скучала.

— Я после второй смены приходила и спала.

Ася зачеркнула предложение.

— Хорошо. А сколько вас было в комнате?

— Четверо.

— Я всё исправлю, баб. Для этого и принесла.

На втором листе Нина ходила к начальству просить жильё. Это было верно. Она ходила несколько раз. Пока была замужем, жили у свекрови, после развода вернулась к матери, но там в двух комнатах уже помещались брат с женой и детьми. Дочь пришлось оставить у сестры в посёлке. Сестра тогда не работала, сидела со своим младшим.

Про общежитие Нина рассказывала дома часто. Как соседка жарила селёдку и все ругались. Как они мыли голову над тазом, потому что душ работал два дня в неделю. Как Зоя однажды пришла с танцев в одном сапоге. А про дочь говорила коротко, что потом забрала.

Здесь коротко не выходило. На третьем листе уже было написано, что эта разлука научила Нину никогда не сдаваться.

— Почему научила?

Ася посмотрела на лист, потом на бабушку.

— Ты же добилась. Тебе сначала отказали, а ты всё равно ходила.

— Зоя со мной ходила. Одна бы я, может, и перестала.

— Тогда можно про вас обеих. Это даже лучше. Что женщины друг другу помогали.

Ася записала что-то на полях. Нина вдруг увидела, как легко всё помещается в этот текст. И отказ начальника, и Зоя, и таз. Для каждого находилось место, стоило только объяснить внучке, как было на самом деле.

— А когда ты маму забирать приехала, она обрадовалась?

Нина сняла очки.

— Не сразу.

— Не узнала?

— Узнала она меня.

Из соседней квартиры донеслось короткое сверление. Ася переждала шум, держа ручку над блокнотом.

Марина не хотела ехать. Она стояла за спиной Нининой сестры и держалась за её юбку. У Нины был обратный билет на вечер, в сумке лежали два апельсина, которые она купила дочке в городе. Сестра сказала, что ребёнку надо привыкнуть, не дёргай её. А Нина ответила зло, при девочке. За семь месяцев она успела привыкнуть к тому, что дочь ждёт её и потому всё должно получиться сразу.

Про это она не рассказывала ни Асе, ни самой Марине.

— Баб?

— Подожди. Я пока не знаю, хочу ли.

— Рассказывать?

— Чтобы ты писала.

Ася опустила ручку.

— Из-за того, что я наврала? Я же уберу.

— Нет, не из-за этого. Мне надо подумать.

Внучка придвинула листы к себе, выровняла края.

— До пятницы ещё три дня. Только ты мне скажи хотя бы завтра. Я ведь другое тогда должна начать.

Это была разумная просьба. Нина сама не любила, когда от неё чего-то ждали и не говорили, к какому сроку.

— Завтра скажу.

Листы Ася оставила Нине.

Вечером зашла Марина. Она работала рядом и иногда по дороге домой приносила матери продукты из большого магазина. Нина разбирала пакет, а дочь рассказывала, что у них третий раз перенесли инвентаризацию. Потом увидела листы на комоде.

— Ася принесла? Как тебе?

— Ты знала?

— Она советовалась. Я сказала, спроси у бабушки. Тебе не понравилось?

— Не знаю, зачем это всё чужим людям.

Марина убрала молоко в холодильник.

— Они же не сплетни читать будут. Она тобой гордится.

Нина поставила на полку пачку гречки. Так и хотелось пересказать дочери про ночи в комнате на шестерых, чтобы та тоже возмутилась. Но тогда выходило, что Нина согласна на всё остальное, лишь бы правильно сосчитали кровати.

— Я понимаю, — сказала она.

— Ну а что тогда? Имена можно поменять.

— А ты бы хотела, чтобы о тебе написали?

— Смотря что. Про то, как я у тёти Вали жила, могла бы и сама написать. Помню, как вы все шептались, когда ты приехала. А мне никто ничего не говорил.

Нина закрыла дверцу шкафа.

Она помнила дорогу, жильё, билеты, деньги, которые отправляла сестре. У Марины осталось другое. Сколько раз при дочери Нина говорила за столом, что иначе было нельзя, и Марина соглашалась. Нина никогда не спрашивала, что та помнит сама.

— Ты не хотела со мной ехать, — сказала она.

— Я там семь месяцев прожила. Конечно, не хотела сразу.

В голосе дочери не было упрёка, и от этого Нине стало ещё неловче.

— Это ты можешь рассказать, — сказала она.

— Ася хочет про тебя.

— Вот и пусть я решу.

Марина помолчала.

— Ладно. Я не уговариваю. Просто жалко, если она не успеет.

Перед уходом дочь спросила, купить ли в следующий раз ещё такой же творог. Нина сказала, что да.

Ночью Нина лежала без сна. Она уже соглашалась переделать начало. Можно было убрать мужа совсем, начать с проходной, с Зои. Объяснить, что комнату дали не потому, что начальник растрогался, а потому, что подошла очередь и за них ещё попросили из цеха. Тогда всё становилось честно и можно было разрешить.

Она села и зажгла свет.

Ася ничего не отправила. Не обманула её. Спросила, принесла прочитать, зачеркнула то, что Нине не понравилось. И всё-таки Нина уже выбирала из своей жизни то, о чём ей было бы легче разрешить написать.

Ей самой нравилось рассказывать. Она любила, когда Ася слушала и смеялась, а потом просила ещё про Зою. Но сейчас Нина представляла, как незнакомый человек прочтёт про её дочь и поставит рядом оценку. Может быть, высокую. Потом Ася поедет заниматься, позвонит, скажет, что всё благодаря бабушке. От этой мысли тоже было тепло.

Нина посидела на краю кровати и выключила свет.

Утром она позвонила внучке после десяти, когда та уже должна была выйти с первой пары.

— Ась, я не хочу.

В трубке было шумно. Ася сказала кому-то, что сейчас догонит, и попросила повторить.

— Про меня не пиши, — повторила Нина.

— Вообще? Я же могу без имени. И город другой.

— Вообще.

— Но ты же сама рассказывала. Я не подслушала.

— Тебе рассказывала.

Ася не ответила. Нина слышала шаги и хлопнувшую дверь.

— Я не понимаю, — сказала наконец внучка. — Что в этом плохого? Я ничего обидного про тебя не собиралась.

— Я знаю.

— И ты же сама вчера сказала, что можно.

— Прочитать сказала. Я не подумала тогда толком.

Нина ждала, что Ася ещё что-нибудь спросит. Ей хотелось объяснить всё так, чтобы внучка сразу поняла и не обиделась. Вместо этого она сказала только, что решила так, и сама услышала, как жёстко получилось.

— Хорошо, — ответила Ася. — Значит, не буду.

После звонка Нина прошла в комнату, взяла с доски брюки и опять положила. Ей пришло в голову предложить деньги на другую поездку. Деньги были, она давно откладывала понемногу. Но Ася хотела, чтобы выбрали её текст.

К вечеру внучка написала, что зайдёт за брюками. Нина ответила, что нужно сначала примерить.

Ася пришла в платье, без ноутбука. Разулась, взяла в шкафу футболку, которую обычно надевала, когда оставалась ночевать, и ушла переодеваться. Через несколько минут появилась в брюках, босиком.

— Ботинки, — напомнила Нина.

— Сейчас.

Пока Ася обувалась, Нина достала булавки. Хотелось спросить про новый текст. Она даже приготовила первую фразу, самую осторожную, но промолчала.

Внучка встала перед зеркалом. Правая штанина лежала на подъёме ровно, левая собиралась складкой. Нина опустилась на низкую скамеечку и вынула прежнюю булавку.

— Эти листы я забрала, — сказала Ася. — Которые на комоде.

— Хорошо.

— Я не отправлю. Ты не думай.

Нина посмотрела на неё снизу.

— Я тебе верю.

Ася отвернулась к зеркалу. Нина подвернула ткань и приколола заново.

— Так?

— Покороче бы чуть-чуть.

Нина подняла край ещё на полсантиметра.

— Вот, — сказала Ася. — Теперь хорошо. Можно я пока у тебя побуду?

— Побудь. Повернись только, я сзади посмотрю.

Ася осторожно переступила, чтобы не задеть булавки.

---

Спасибо, что читаете наши истории

Ваши лайки, комментарии и репосты — это знак, что истории нужны. Напишите, как вы увидели героев, согласны ли с их выбором, поделитесь ссылкой с друзьями. Если хотите поддержать авторов чуть больше, воспользуйтесь кнопкой «Поддержать». Мы очень ценим всех, кто уже сделал это. Поддержать ❤️.

— Ты только не готовь. Я на тебя тоже сделала.

Алла стояла между своей дверью и Лениной, придерживая локтем мусорный пакет. Лена ещё не успела вынуть ключ из замка.

— Алл, я сегодня не собиралась никуда.

— А куда тут собираться? Через площадку перейти. В семь приходи.

Можно было сказать, что болит голова. Тогда Алла принесла бы свой тонометр. Можно было сослаться на работу, но Лена сама недавно радовалась при ней, что наконец перестала брать расчёты домой.

— Посмотрим, — сказала она.

— Чего смотреть, всё уже готово.

Алла пошла к лифту, а Лена вошла в квартиру. На кухне она разобрала сумку, убрала в холодильник пачку творога. Есть пока не хотелось. Хотелось снять колготки, вымыть голову и полежать, не засыпая, пока в комнате не стемнеет.

В половине седьмого позвонила Алла.

— Ты сметану не несёшь? А то у меня есть.

— Я и не говорила, что приду.

— Лен, ну я жду. Боря уже хлеб нарезал.

Лена помолчала.

— Сейчас.

Она снова надела колготки.

За восемь месяцев после развода она побывала у соседей раз тридцать, а может, больше. Первые два раза пришла с удовольствием. Алла умела накормить без церемоний, Боря рассказывал о дачном водопроводе так, что даже Лене было интересно. Потом приглашения участились. Отказаться мешало то, что Алла уже почистила на неё картошку, то, что остался один кусочек пирога, то Боря, который якобы спрашивал, куда пропала соседка.

Иногда Алла просто звонила в дверь.

— Я на минуту. Посмотрю, всё ли у тебя хорошо.

Оказывалось, всё хорошо, но уйти сразу Алла не могла. Садилась на пуфик в прихожей, замечала неразобранный пакет, спрашивала, почему Лена в девять вечера ещё не ужинала. Лена объясняла, что поела на работе, а потом зачем-то перечисляла, что именно.

Раньше такого не было. Они жили напротив четырнадцать лет, одалживали друг другу стремянку, принимали посылки. Когда Лена сломала правую руку, Алла три недели мыла ей голову над ванной. Лена помнила, как та отводила струю от гипса, подкладывала свёрнутое полотенце под шею. Благодарить за это словами было до сих пор неловко.

После отъезда Сергея Алла стала заходить чаще. Сначала Лена думала, что ненадолго.

В тот вечер за столом сидел незнакомый мужчина. Боря показывал ему что-то в телефоне и, увидев Лену, поспешно поднялся.

— Вот, знакомьтесь. Виктор, Люсин брат. Елена.

Виктор тоже встал.

— Очень приятно.

Лена поздоровалась. Алла взяла у неё кофту, хотя Лена хотела только повесить её на спинку стула.

— Садись возле Вити. Боря, подвинься.

На столе было четыре прибора.

— А ты не говорила, что у вас гости, — сказала Лена.

— Да какой он гость, свой человек.

Алла ушла на кухню. Лена села.

Виктор спросил, давно ли она живёт в доме. Потом рассказал, что у его сестры в соседнем квартале меняют трубы и второй день нет горячей воды. Разговор был обычный, и Лена почти успокоилась, пока Алла, поставив блюдо, не сказала ему через стол.

— Ты Лену куда-нибудь вытащи. Она у нас теперь совсем одна.

Боря отложил телефон.

— Алл, дай людям поесть.

— А что я такого? Витя по выходным на машине ездит. Можно в лес, можно ещё куда.

— Я за грибами, — пояснил Виктор. — Только уже холодно. Вы грибы собираете?

— Раньше собирала.

— Так в субботу и поезжайте, — обрадовалась Алла.

Лена посмотрела на мужчину. Он сидел боком, стараясь оставить ей больше места. Знакомиться он, вероятно, тоже пришёл не по своей воле.

— Спасибо, я не хочу.

— Да она стесняется, — сказала Алла. — Ей сейчас тяжело, она виду не показывает.

Лена перестала жевать.

Виктор опустил глаза к тарелке. Боря потянулся за хлебом, передумал.

— Алла, не надо за меня говорить.

— Ну всё, молчу. Уже и сказать нельзя.

После этого заговорил Боря. Оказалось, у Виктора была такая же машина, как у него раньше. Лена доела, помогла отнести посуду и стала одеваться.

— Я вас провожу? — спросил Виктор в прихожей.

— Я напротив.

— А, ну да.

Он смутился, и Лене стало жаль его.

— Всего хорошего, — сказала она. — Удачно вам съездить.

У своей двери она услышала, как Алла говорит в квартире что-то негромко, быстро. Слов было не разобрать.

На следующий день Алла встретила её у почтовых ящиков.

— Ты вчера рано ушла. Витя ещё сидел.

— Алл, ты меня больше так не знакомь.

— Мы просто поужинали.

— Ты же сама сказала, чтобы он меня куда-нибудь вытащил.

Алла вынула из ящика рекламную газету, сложила вчетверо.

— Нормальный мужчина. Не пьёт. Я ж не заставляю.

— А я не ищу мужчину.

— Ну сейчас не ищешь.

Лена хотела ответить и вдруг поняла, что опять будет обсуждать с Аллой, сколько ей положено побыть без мужа и когда уже следует начать искать следующего.

— И без звонка не заходи, пожалуйста. Я вечером хочу побыть одна.

— Позвоню, — сказала Алла. — Это можно.

Алла не спорила, и Лене стало легче. По дороге к лифту она даже подумала, что зря готовилась к долгому разговору.

В пятницу Лена включила воду в ванной и оставила телефон на стиральной машине. Пока вода набиралась, поговорила с дочерью. Та спросила, как неделя, рассказала, что купила зимние ботинки и теперь ходит по квартире, разнашивает.

— А у тебя какие планы? — спросила дочь.

— Никаких. В ванну лезу.

— Тогда не мешаю. Целую.

Лена сняла очки и легла в воду. Из-за шума в трубах она не сразу услышала звонок. Потом он повторился, длиннее. Она подождала, надеясь, что уйдут. В дверь постучали.

Пришлось вылезать. Пока вытирала ноги, задела таз, тот покатился по плитке. Из прихожей донеслось громкое Аллино.

— Лена! Ты дома?

Лена запахнула халат и открыла.

— Что случилось?

— Это я хотела спросить. Звоню, ты не берёшь.

— Я в ванной.

— Так я и испугалась. Думаю, мало ли что. И на звонок в дверь не отвечаешь.

Лена посмотрела через плечо. Из ванной в коридор натекла вода с её ног.

— Я же просила не приходить.

— Я сначала позвонила. Два раза.

— Но я же трубку не взяла.

— Вот поэтому и пришла.

Алла стояла в домашних тапках, без обычной сумки. Она и правда испугалась, это было видно. Теперь хотелось впустить её, успокоить, поставить чайник. Лена держалась за дверную ручку.

— А зачем ты звонила?

— На ужин позвать. У меня перцы.

— Я сегодня дома поем.

— Так я бы тебе принесла.

— Не надо.

— Господи, Лен. Я к тебе со всей душой, а ты будто от чужой отбиваешься.

Лена переступила с ноги на ногу. Влажный край халата прилип к икре.

— Мне нужно обратно в ванную.

— Ну иди. Я ж не держу.

Но Алла не уходила.

— Просто я не понимаю. У тебя что-то случилось? Ты на меня за Витю обиделась?

— За Витю тоже. Но не только.

Алла опустила глаза.

— Я тебе благодарна, — быстро добавила Лена. — Ты мне с рукой тогда так помогла. Я помню.

— При чём здесь рука? Я тебе разве припоминала?

— Не припоминала.

Лена замолчала. Сказала не то. Теперь выходило, будто Алла предъявила счёт, хотя счёт всё это время вела она сама.

— Я просто хочу сегодня побыть дома, — сказала Лена. — Одна. И вчера хотела. А в воскресенье, может, сама к тебе зайду.

— Конечно, можешь. Я же рада.

— Только ты всё время меня зовёшь. И проверяешь. А мне ничего не нужно.

Алла посмотрела на неё с обидой.

— Ну извини, что беспокоюсь. Сама говорила, двадцать девять лет вместе прожили. Не верю я, что тебе теперь хорошо одной.

— А мне хорошо.

— Прямо так сразу стало хорошо?

— Не сразу. И за Сергея обидно бывает. Особенно когда вспоминаю, сколько мы друг другу наговорили. Но жить одной мне нравится.

Алла покачала головой.

— Ты просто пока держишься.

Лена почувствовала, что сейчас крикнет. Не на слова даже, а на то, что любые её слова заранее ничего не значили.

— Алла, да послушай ты меня. Я не держусь. Я вечером прихожу и могу ни с кем не разговаривать. Мне за день разговоров хватает. Поужинать могу когда хочу. Или не ужинать. Мне это нравится. Не каждый день, но сегодня точно.

В квартире у Аллы что-то стукнуло. Она оглянулась, однако осталась на месте.

— А чего же ты ходила к нам? Через силу, что ли?

Лене хотелось сказать, что нет, конечно. Всегда было приятно. Надо только заранее договариваться.

— Иногда через силу, — сказала она. — Ты уже приготовила. Мне неловко.

Алла отступила.

— Вот как.

— Я должна была раньше сказать.

— Ладно. Теперь буду знать.

Она ушла к себе. Лена постояла перед закрытой дверью, потом принесла тряпку и вытерла пол.

Вода в ванне остыла. Лена спустила немного, добавила горячей и снова легла. Никакого облегчения не было. Она вспоминала Аллино лицо и придумывала фразы, от которых соседке стало бы не так обидно. В каждой получалось, что всё дело в усталости, в неудачном вечере, в Викторе. И что через день можно снова приходить проверять.

В субботу Лена купила продукты на неделю, отвезла в ремонт сапоги. Дома долго разговаривала с дочерью, потом заснула среди дня. Несколько раз прислушивалась к площадке. Алла не звонила.

В понедельник они столкнулись у лифта. Обе поздоровались, и Алла отвернулась к дверям кабины. Лена не стала спрашивать, сердится ли она. Ответ и так был понятен.

В среду с работы позвонили по поводу неверной суммы в ведомости. Пришлось достать ноутбук и просидеть почти до девяти. Поужинала бутербродами, вымыла чашку, легла спать. Вечер был самый обыкновенный, не особенно удачный.

В пятницу Алла вышла на площадку, когда Лена открывала свою дверь. В руках у соседки была пустая сумка для покупок.

— Ты завтра занята? — спросила она.

Лена вынула ключ.

— Нет.

— Я хотела тебя на ужин позвать. Мы без гостей.

Лена посмотрела на сумку, на Аллу. Была бы у неё назначена встреча, можно было бы отказаться, не задев никого. Она даже знала, что сказать. В субботу её звали пройтись по магазинам две женщины из отдела. Она отказалась и им.

— Спасибо. Я завтра не приду.

Алла поправила ручки сумки.

— Дела какие-то?

— Да нет. Никаких планов.

Алла постояла ещё немного, потом нажала кнопку лифта.

— Ладно. Тогда я на двоих возьму.

Лена кивнула и вошла к себе.

---

Ваше участие помогает выходить новым текстам

Спасибо за ваше внимание к этому тексту. Оставьте, пожалуйста, отзыв — даже несколько строк в комментариях помогают нам становиться лучше. Если хотите, поделитесь рассказом в соцсетях или с близкими. Поддержать авторов вы также можете через кнопку «Поддержать». Спасибо всем, кто уже поддерживает наш канал. Поддержать ❤️.