Место, где пахнет горячим хлебом

— А газеты тебе сегодня нужны?

Вера потянулась за ними раньше, чем успела ответить. Лена уже поставила ноутбук на кухонный стол и прикидывала, где поместится второй экран.

— Уберу сейчас.

— Не все. Вот эти, с краю. И хлебницу бы куда-нибудь.

Хлебница встала на холодильник. Вера видела её снизу и решила, что потом найдёт другое место.

Дочь приехала в воскресенье, на три недели. В её квартире меняли проводку, рабочие начинали с утра, а спать приходилось бы среди сдвинутой мебели. Вера сама сказала, чтобы приезжала. Хоть поживут вместе, а то обычно Лена забегала по выходным, и мать ещё не успевала спросить о чём-нибудь важном, как дочь уже искала телефон и вспоминала, что ей надо в магазин.

На диване в большой комнате Вера заранее постелила. У окна поставила маленький складной стол, за которым летом перебирала ягоды. Но Лена попробовала сесть и сразу встала.

— Ноги не помещаются. Мам, можно я на кухне устроюсь? Здесь и стул нормальный.

— Да конечно.

Утром Вера приготовила завтрак на двоих. Лена вынесла из комнаты экран, привезённый в отдельной сумке, подключила его и попросила пока ничего ей не предлагать. В девять начинался первый разговор.

Вера убрала с Лениной половины стола тарелку с сырниками. Села со своей чашкой рядом, но дочь посмотрела поверх экрана.

— Ты в камеру попадёшь.

— А, ну да.

Вера перешла на табуретку у плиты. Там было теснее, зато можно было смотреть на дочь сбоку. Лена надела наушники, выпрямилась и сказала кому-то совсем другим голосом, ровным и быстрым, что получила все замечания.

Вера взяла чашку и вышла.

В первые дни ей даже нравилось подгадывать. Позавтракать до девяти, сходить за хлебом, пока Лена разговаривает, поставить обед к двум. Дочь работала с макетами каталогов, и Вере было приятно знать, что за стеной делают настоящее дело. Иногда Лена показывала ей на экране разворот, спрашивала, какой цвет лучше. Вера выбирала, Лена объясняла, почему другой. Обе смеялись.

В среду, когда пришла Галя, они устроились в большой комнате. Играли в нарды. Галя привезла доску из отпуска много лет назад, но держали её у Веры, потому что встречались обычно здесь.

На третьей партии Лена появилась в дверях.

— Вы надолго ещё?

Галя подняла руку с костями.

— Мешаем?

— Да нет, играйте. Просто всё слышно. У нас там люди обсуждают, а я как будто в поезде еду.

Она улыбнулась, и Галя тоже улыбнулась. До конца партии они стали бросать кости в ладонь и выкладывать на доску. Вера проиграла, хотя обычно замечала Галины ошибки.

Провожая приятельницу, она шепнула, что на следующей неделе лучше выйти погулять.

— Поглядим по погоде, — сказала Галя.

В четверг Лена попросила не включать стиральную машину до обеда. Машина стояла на кухне, и на отжиме её было слышно даже в наушниках. Вера согласилась. После обеда у Лены оказался ещё один разговор, а потом она наконец села заканчивать макет и сказала, что от шума совсем не может собраться.

Вера запустила стирку вечером. Когда пришло время развешивать, Лена позвала её посмотреть кино.

— Иди, сейчас, — ответила Вера.

Она развесила бельё в ванной и пришла в большую комнату. Дочь уже спала, согнув руку под щекой. Вера убавила звук и накрыла её пледом.

В пятницу Лена принесла из магазина рыбу и персики.

— Давай сегодня ничего не готовь. Я сама.

Она освободила половину стола, быстро порезала овощи, запекла рыбу. За ужином рассказывала, как ремонтники нашли под обоями замурованную розетку. Вера слушала, подкладывала себе салат и думала, что вот ради таких вечеров всё и затевалось.

Но после ужина дочь снова открыла ноутбук.

— Часик ещё посижу, ладно?

Вера унесла посуду в раковину. Кран зашумел.

— Мам, я тут запись слушаю.

Вера закрыла воду.

К следующему понедельнику на холодильнике лежала не только хлебница. Туда переселились Верины газеты и радио, которое она слушала по утрам. Радио теперь не включали. Хлеб Вера доставала, вставая на носки. Однажды потянулась за ним, и Лена, не отводя глаз от экрана, сказала, что возьмёт сама, только чуть позже.

— Мне сейчас надо, — ответила Вера.

Дочь встала и сняла хлебницу. Вера отрезала два ломтика. Хотела оставить хлебницу внизу, но Лена уже убрала её обратно и говорила в микрофон.

В спальне у Веры появилась тарелка на подоконнике. Она несла туда бутерброды, когда на кухне шёл разговор. Потом стала оставлять тарелку до вечера, чтобы не ходить лишний раз. Ложась спать, замечала крошки на покрывале и смахивала их в ладонь.

Утром она проснулась раньше обычного и сразу подумала о стирке. Если включить часовую программу, к девяти всё кончится. Она встала, собрала полотенца, заглянула в большую комнату. Лена спала лицом к стене. Вера осторожно притворила дверь и пошла на кухню.

Машина набрала воду, несколько раз повернула барабан. Вера села рядом ждать. Было без двадцати семь.

Только теперь она поняла, что даже чаю себе не сделала. Поднялась, налила воды в чайник и нажала кнопку.

Лена вышла в половине восьмого.

— Ты чего так рано?

— Полотенца стираю.

— Ты бы поспала. Вечером можно.

Вера хотела сказать, что вечером она тоже хотела бы посидеть перед телевизором, а не караулить отжим. Но дочь стояла босая, щурилась от света. Мать спросила, будет ли она кашу.

— Буду. Только завтра мне с одиннадцати до пяти нужна полная тишина. Прямо совсем. Большая встреча, потом правки сразу. Ты уж как-нибудь постарайся.

— Завтра Галя придёт.

— Вы же гулять собирались.

— Если сухо будет.

За окном с утра шёл дождь. На завтра тоже обещали дождь, Вера смотрела прогноз ещё вечером.

— Мам, ну один день. Посидите у неё.

У Гали до конца месяца гостила внучка с маленьким ребёнком. Лена об этом знала, они обсуждали это в воскресенье. Вера не стала напоминать.

— Я ей позвоню, — сказала она.

Дочь поцеловала её в висок и пошла умываться. Вера достала телефон. Открыла переписку с Галей, написала «Давай завтра не будем» и остановилась.

В прошлую среду они уходили, стараясь не стукнуть дверью. Завтра она отменит встречу. Потом останется полторы недели, и можно потерпеть. У Веры всегда хорошо получалось терпеть, когда был известен срок. До конца четверти, до экзаменов, пока Лена сдаст диплом. Когда дочь уехала жить отдельно, Вера ещё долго не включала телевизор громко по вечерам, хотя мешать было некому.

Она стёрла сообщение.

Лена вернулась на кухню, села за стол и потянула к себе чашку.

— Галю я отменять не буду, — сказала Вера.

Дочь подержала чашку обеими руками.

— В смысле?

— Придёт в два. Как всегда.

— Мам, я же объяснила. У меня работа.

— Я поняла.

— И что мне делать?

Вера посмотрела на хлебницу над холодильником. Лена просила убрать её со стола, а куда поставить, Вера решила сама.

— Не знаю. В комнате сядь.

— На этом столике? Ты видела, какой он? У меня там один ноутбук еле держится.

— Для разговора тебе двух экранов не надо.

— А после разговора? Мне туда-сюда всё носить?

Вера уже почти сказала, что Галя может прийти в пятницу. Почувствовала знакомое облегчение от готового решения. Достаточно произнести, и дочь перестанет смотреть на неё с таким недоумением.

Машина начала сливать воду. Обе помолчали, пока шумело.

— Лен, я у себя дома с бутербродом в спальню хожу.

— Я тебя не просила в спальне есть.

— Не просила.

Лена отодвинула кашу.

— Ты сама говорила, приезжай. Я бы сняла что-нибудь на это время.

— Я хочу, чтобы ты здесь жила.

— А получается, я всем мешаю.

Вера взяла свою ложку. Каша успела остыть.

— Поесть я хочу на кухне. И с Галей посидеть. Я для этого тебя выгонять должна?

— При чём тут выгонять…

Дочь встала и ушла в большую комнату. Через минуту вернулась за наушниками, не глядя на мать.

До обеда Вера ходила по квартире и всё придумывала, как сказать иначе. Казалось, можно было подобрать слова, после которых никто бы не обиделся. Она даже заглянула к Лене, но та подняла ладонь и показала на ухо. Вера вышла.

К обеду дочь снова устроилась на кухне. Поела быстро, сама вымыла тарелку. Сказала, что выйдет за удлинителем.

— Там дождь, — отозвалась Вера и едва не предложила сходить вместо неё.

Лена вернулась с удлинителем и унесла его в комнату.

Вечером они поговорили о ремонте. Электрик обещал в пятницу закончить, но потом ещё предстояло заделывать стены. Лена сказала, что, наверное, съездит проверить в субботу.

— Тебе ещё две недели почти здесь, — сказала Вера.

— Я помню.

Больше они в тот вечер ничего не выясняли.

На следующий день без четверти одиннадцать дочь сложила ноутбук. Второй экран оставила на кухне, сдвинув к стене. Потом забрала и его.

Вера слышала, как в большой комнате скребут ножки складного столика. Пошла посмотреть. Лена пыталась поставить его так, чтобы розетка оказалась сбоку.

— Стул возьми кухонный, — сказала Вера. — Этот тебе низкий.

— А ты?

— Я на табуретке посижу.

Она сказала это и нахмурилась.

— До конца разговора. Потом принесёшь.

Лена кивнула. Они вместе вынесли низкий стул и втащили кухонный. На маленьком столе поместился только ноутбук. Экран дочь поставила пока на пол, у дивана.

В два пришла Галя, сняла мокрую куртку, спросила шёпотом, можно ли разговаривать.

— Можно, — сказала Вера обычным голосом. — Иди руки мой.

Они сели на кухне. Вера заварила чай, достала доску и устроилась на табуретке. Галя посмотрела на неё.

— Ты долго так не высидишь.

— Сейчас принесу из комнаты, — сказала Вера.

Она постучала в дверь большой комнаты. Лена приоткрыла её и сняла наушники.

— У нас перерыв. Сейчас верну.

Она вынесла кухонный стул, держа его перед собой за спинку.

Они поменяли стулья. Лена налила себе чаю в большую кружку.

— Вы потом не пугайтесь, я дверь закрою.

— А тебе там не тесно? — спросила Вера.

— Тесно. На разговор нормально. Потом посмотрю.

Галя молча разбирала фишки. Лена постояла у стола, отломила кусочек печенья.

— Мам, я сегодня, наверное, до семи.

— Я поем раньше. Тебе оставить?

— Оставь.

Дочь ушла. Вера села на свой стул и придвинула доску так, чтобы Гале было удобнее доставать. Та потрясла кости в ладони, но прежде чем бросить, оглянулась на дверь.

— Бросай, — сказала Вера. — Твой ход.

---

Ваше участие помогает выходить новым текстам

Спасибо за ваше внимание к этому тексту. Оставьте, пожалуйста, отзыв — даже несколько строк в комментариях помогают нам становиться лучше. Если хотите, поделитесь рассказом в соцсетях или с близкими. Поддержать авторов вы также можете через кнопку «Поддержать». Спасибо всем, кто уже поддерживает наш канал. Поддержать ❤️.

— А если я напишу про тебя, ты разрешишь?

Нина не сразу поняла, что Ася спрашивает всерьёз. Внучка сидела на полу у розетки, с ноутбуком на коленях. Заряда у него осталось на несколько минут, а удлинитель Нина вчера отнесла соседке.

— Что про меня писать?

— Как ты маму одна растила. Про общежитие. Как вы потом комнату получили.

— Квартиру потом получили. Комнату мне от завода дали.

— Ну вот, ты поправишь. Там конкурс эссе. Я тебе говорила.

Нина помнила про конкурс. Победителей приглашали на неделю заниматься с редакторами и писателями, оплачивали дорогу и жильё. Ася читала ей условия ещё в сентябре. Тогда Нина спросила, кормить будут или самой покупать, и внучка засмеялась. Оказалось, и кормить будут.

— Ты ведь про свою работу собиралась писать, — сказала Нина.

Летом Ася два месяца выдавала заказы в магазине. Дома рассказывала, как покупатель принёс возвращать уже собранную тумбу, которая не влезла в ванную, а разобрать её обратно не смог.

— Я начала. Не получается ничего. Просто смешные случаи. А тут настоящая история. Если хорошо написать, у меня с ней гораздо больше шансов.

Ася произнесла это с надеждой, от которой Нине захотелось сразу согласиться. Последние полгода внучка то отправляла куда-то рассказы, то получала ответы. Отказы она называла письмами и говорила о них быстро, без подробностей.

— А что там надо-то?

— Эссе о человеке, который на тебя повлиял. От двух до четырёх тысяч слов. Можно я сначала набросаю, а ты прочтёшь? Без твоего разрешения никуда не отправлю.

— Прочитать можно.

— И я завтра приду? С вопросами.

Нина кивнула. Ася быстро пересела на стул, ухитрившись не выдернуть зарядку, и стала печатать.

Нина взяла её брюки с гладильной доски. Внучка принесла их на прошлой неделе укоротить и всё забывала надеть при бабушке. На одной штанине булавка торчала поперёк сгиба.

— Ты ботинки завтра захвати. Те, с которыми носить будешь.

— Я в них приду.

На следующий день Ася принесла три распечатанных листа и булочки. Листы она положила перед Ниной, булочки убрала в хлебницу.

— Это ещё совсем сырое. Ты только не смотри на повторы.

Нина надела очки.

В первом абзаце Нине было двадцать два года. Муж ушёл, оставив её с ребёнком без денег и крыши над головой. Она приехала в чужой город, устроилась на завод, семь месяцев жила в общежитии без дочери, а потом добилась комнаты и забрала девочку к себе.

— Двадцать четыре, — сказала Нина.

Ася открыла блокнот.

— А маме?

— Четыре. Я же тебе говорила, она уже в сад ходила.

— Да, точно.

Нина читала дальше. Город оказался не совсем чужим. Там жила Зоя, с которой они вместе учились, она и позвала на завод. Нина сначала хотела сказать об этом, но увидела ниже имя Зои. Ася помнила. Просто в первом абзаце та пока была не нужна.

«Каждую ночь, засыпая в комнате на шестерых, она представляла, как дочь зовёт её во сне».

— Это откуда?

— Что?

Нина показала строчку.

— Ну, я так представила. Ты ведь скучала.

— Я после второй смены приходила и спала.

Ася зачеркнула предложение.

— Хорошо. А сколько вас было в комнате?

— Четверо.

— Я всё исправлю, баб. Для этого и принесла.

На втором листе Нина ходила к начальству просить жильё. Это было верно. Она ходила несколько раз. Пока была замужем, жили у свекрови, после развода вернулась к матери, но там в двух комнатах уже помещались брат с женой и детьми. Дочь пришлось оставить у сестры в посёлке. Сестра тогда не работала, сидела со своим младшим.

Про общежитие Нина рассказывала дома часто. Как соседка жарила селёдку и все ругались. Как они мыли голову над тазом, потому что душ работал два дня в неделю. Как Зоя однажды пришла с танцев в одном сапоге. А про дочь говорила коротко, что потом забрала.

Здесь коротко не выходило. На третьем листе уже было написано, что эта разлука научила Нину никогда не сдаваться.

— Почему научила?

Ася посмотрела на лист, потом на бабушку.

— Ты же добилась. Тебе сначала отказали, а ты всё равно ходила.

— Зоя со мной ходила. Одна бы я, может, и перестала.

— Тогда можно про вас обеих. Это даже лучше. Что женщины друг другу помогали.

Ася записала что-то на полях. Нина вдруг увидела, как легко всё помещается в этот текст. И отказ начальника, и Зоя, и таз. Для каждого находилось место, стоило только объяснить внучке, как было на самом деле.

— А когда ты маму забирать приехала, она обрадовалась?

Нина сняла очки.

— Не сразу.

— Не узнала?

— Узнала она меня.

Из соседней квартиры донеслось короткое сверление. Ася переждала шум, держа ручку над блокнотом.

Марина не хотела ехать. Она стояла за спиной Нининой сестры и держалась за её юбку. У Нины был обратный билет на вечер, в сумке лежали два апельсина, которые она купила дочке в городе. Сестра сказала, что ребёнку надо привыкнуть, не дёргай её. А Нина ответила зло, при девочке. За семь месяцев она успела привыкнуть к тому, что дочь ждёт её и потому всё должно получиться сразу.

Про это она не рассказывала ни Асе, ни самой Марине.

— Баб?

— Подожди. Я пока не знаю, хочу ли.

— Рассказывать?

— Чтобы ты писала.

Ася опустила ручку.

— Из-за того, что я наврала? Я же уберу.

— Нет, не из-за этого. Мне надо подумать.

Внучка придвинула листы к себе, выровняла края.

— До пятницы ещё три дня. Только ты мне скажи хотя бы завтра. Я ведь другое тогда должна начать.

Это была разумная просьба. Нина сама не любила, когда от неё чего-то ждали и не говорили, к какому сроку.

— Завтра скажу.

Листы Ася оставила Нине.

Вечером зашла Марина. Она работала рядом и иногда по дороге домой приносила матери продукты из большого магазина. Нина разбирала пакет, а дочь рассказывала, что у них третий раз перенесли инвентаризацию. Потом увидела листы на комоде.

— Ася принесла? Как тебе?

— Ты знала?

— Она советовалась. Я сказала, спроси у бабушки. Тебе не понравилось?

— Не знаю, зачем это всё чужим людям.

Марина убрала молоко в холодильник.

— Они же не сплетни читать будут. Она тобой гордится.

Нина поставила на полку пачку гречки. Так и хотелось пересказать дочери про ночи в комнате на шестерых, чтобы та тоже возмутилась. Но тогда выходило, что Нина согласна на всё остальное, лишь бы правильно сосчитали кровати.

— Я понимаю, — сказала она.

— Ну а что тогда? Имена можно поменять.

— А ты бы хотела, чтобы о тебе написали?

— Смотря что. Про то, как я у тёти Вали жила, могла бы и сама написать. Помню, как вы все шептались, когда ты приехала. А мне никто ничего не говорил.

Нина закрыла дверцу шкафа.

Она помнила дорогу, жильё, билеты, деньги, которые отправляла сестре. У Марины осталось другое. Сколько раз при дочери Нина говорила за столом, что иначе было нельзя, и Марина соглашалась. Нина никогда не спрашивала, что та помнит сама.

— Ты не хотела со мной ехать, — сказала она.

— Я там семь месяцев прожила. Конечно, не хотела сразу.

В голосе дочери не было упрёка, и от этого Нине стало ещё неловче.

— Это ты можешь рассказать, — сказала она.

— Ася хочет про тебя.

— Вот и пусть я решу.

Марина помолчала.

— Ладно. Я не уговариваю. Просто жалко, если она не успеет.

Перед уходом дочь спросила, купить ли в следующий раз ещё такой же творог. Нина сказала, что да.

Ночью Нина лежала без сна. Она уже соглашалась переделать начало. Можно было убрать мужа совсем, начать с проходной, с Зои. Объяснить, что комнату дали не потому, что начальник растрогался, а потому, что подошла очередь и за них ещё попросили из цеха. Тогда всё становилось честно и можно было разрешить.

Она села и зажгла свет.

Ася ничего не отправила. Не обманула её. Спросила, принесла прочитать, зачеркнула то, что Нине не понравилось. И всё-таки Нина уже выбирала из своей жизни то, о чём ей было бы легче разрешить написать.

Ей самой нравилось рассказывать. Она любила, когда Ася слушала и смеялась, а потом просила ещё про Зою. Но сейчас Нина представляла, как незнакомый человек прочтёт про её дочь и поставит рядом оценку. Может быть, высокую. Потом Ася поедет заниматься, позвонит, скажет, что всё благодаря бабушке. От этой мысли тоже было тепло.

Нина посидела на краю кровати и выключила свет.

Утром она позвонила внучке после десяти, когда та уже должна была выйти с первой пары.

— Ась, я не хочу.

В трубке было шумно. Ася сказала кому-то, что сейчас догонит, и попросила повторить.

— Про меня не пиши, — повторила Нина.

— Вообще? Я же могу без имени. И город другой.

— Вообще.

— Но ты же сама рассказывала. Я не подслушала.

— Тебе рассказывала.

Ася не ответила. Нина слышала шаги и хлопнувшую дверь.

— Я не понимаю, — сказала наконец внучка. — Что в этом плохого? Я ничего обидного про тебя не собиралась.

— Я знаю.

— И ты же сама вчера сказала, что можно.

— Прочитать сказала. Я не подумала тогда толком.

Нина ждала, что Ася ещё что-нибудь спросит. Ей хотелось объяснить всё так, чтобы внучка сразу поняла и не обиделась. Вместо этого она сказала только, что решила так, и сама услышала, как жёстко получилось.

— Хорошо, — ответила Ася. — Значит, не буду.

После звонка Нина прошла в комнату, взяла с доски брюки и опять положила. Ей пришло в голову предложить деньги на другую поездку. Деньги были, она давно откладывала понемногу. Но Ася хотела, чтобы выбрали её текст.

К вечеру внучка написала, что зайдёт за брюками. Нина ответила, что нужно сначала примерить.

Ася пришла в платье, без ноутбука. Разулась, взяла в шкафу футболку, которую обычно надевала, когда оставалась ночевать, и ушла переодеваться. Через несколько минут появилась в брюках, босиком.

— Ботинки, — напомнила Нина.

— Сейчас.

Пока Ася обувалась, Нина достала булавки. Хотелось спросить про новый текст. Она даже приготовила первую фразу, самую осторожную, но промолчала.

Внучка встала перед зеркалом. Правая штанина лежала на подъёме ровно, левая собиралась складкой. Нина опустилась на низкую скамеечку и вынула прежнюю булавку.

— Эти листы я забрала, — сказала Ася. — Которые на комоде.

— Хорошо.

— Я не отправлю. Ты не думай.

Нина посмотрела на неё снизу.

— Я тебе верю.

Ася отвернулась к зеркалу. Нина подвернула ткань и приколола заново.

— Так?

— Покороче бы чуть-чуть.

Нина подняла край ещё на полсантиметра.

— Вот, — сказала Ася. — Теперь хорошо. Можно я пока у тебя побуду?

— Побудь. Повернись только, я сзади посмотрю.

Ася осторожно переступила, чтобы не задеть булавки.

---

Спасибо, что читаете наши истории

Ваши лайки, комментарии и репосты — это знак, что истории нужны. Напишите, как вы увидели героев, согласны ли с их выбором, поделитесь ссылкой с друзьями. Если хотите поддержать авторов чуть больше, воспользуйтесь кнопкой «Поддержать». Мы очень ценим всех, кто уже сделал это. Поддержать ❤️.

— Ты только не готовь. Я на тебя тоже сделала.

Алла стояла между своей дверью и Лениной, придерживая локтем мусорный пакет. Лена ещё не успела вынуть ключ из замка.

— Алл, я сегодня не собиралась никуда.

— А куда тут собираться? Через площадку перейти. В семь приходи.

Можно было сказать, что болит голова. Тогда Алла принесла бы свой тонометр. Можно было сослаться на работу, но Лена сама недавно радовалась при ней, что наконец перестала брать расчёты домой.

— Посмотрим, — сказала она.

— Чего смотреть, всё уже готово.

Алла пошла к лифту, а Лена вошла в квартиру. На кухне она разобрала сумку, убрала в холодильник пачку творога. Есть пока не хотелось. Хотелось снять колготки, вымыть голову и полежать, не засыпая, пока в комнате не стемнеет.

В половине седьмого позвонила Алла.

— Ты сметану не несёшь? А то у меня есть.

— Я и не говорила, что приду.

— Лен, ну я жду. Боря уже хлеб нарезал.

Лена помолчала.

— Сейчас.

Она снова надела колготки.

За восемь месяцев после развода она побывала у соседей раз тридцать, а может, больше. Первые два раза пришла с удовольствием. Алла умела накормить без церемоний, Боря рассказывал о дачном водопроводе так, что даже Лене было интересно. Потом приглашения участились. Отказаться мешало то, что Алла уже почистила на неё картошку, то, что остался один кусочек пирога, то Боря, который якобы спрашивал, куда пропала соседка.

Иногда Алла просто звонила в дверь.

— Я на минуту. Посмотрю, всё ли у тебя хорошо.

Оказывалось, всё хорошо, но уйти сразу Алла не могла. Садилась на пуфик в прихожей, замечала неразобранный пакет, спрашивала, почему Лена в девять вечера ещё не ужинала. Лена объясняла, что поела на работе, а потом зачем-то перечисляла, что именно.

Раньше такого не было. Они жили напротив четырнадцать лет, одалживали друг другу стремянку, принимали посылки. Когда Лена сломала правую руку, Алла три недели мыла ей голову над ванной. Лена помнила, как та отводила струю от гипса, подкладывала свёрнутое полотенце под шею. Благодарить за это словами было до сих пор неловко.

После отъезда Сергея Алла стала заходить чаще. Сначала Лена думала, что ненадолго.

В тот вечер за столом сидел незнакомый мужчина. Боря показывал ему что-то в телефоне и, увидев Лену, поспешно поднялся.

— Вот, знакомьтесь. Виктор, Люсин брат. Елена.

Виктор тоже встал.

— Очень приятно.

Лена поздоровалась. Алла взяла у неё кофту, хотя Лена хотела только повесить её на спинку стула.

— Садись возле Вити. Боря, подвинься.

На столе было четыре прибора.

— А ты не говорила, что у вас гости, — сказала Лена.

— Да какой он гость, свой человек.

Алла ушла на кухню. Лена села.

Виктор спросил, давно ли она живёт в доме. Потом рассказал, что у его сестры в соседнем квартале меняют трубы и второй день нет горячей воды. Разговор был обычный, и Лена почти успокоилась, пока Алла, поставив блюдо, не сказала ему через стол.

— Ты Лену куда-нибудь вытащи. Она у нас теперь совсем одна.

Боря отложил телефон.

— Алл, дай людям поесть.

— А что я такого? Витя по выходным на машине ездит. Можно в лес, можно ещё куда.

— Я за грибами, — пояснил Виктор. — Только уже холодно. Вы грибы собираете?

— Раньше собирала.

— Так в субботу и поезжайте, — обрадовалась Алла.

Лена посмотрела на мужчину. Он сидел боком, стараясь оставить ей больше места. Знакомиться он, вероятно, тоже пришёл не по своей воле.

— Спасибо, я не хочу.

— Да она стесняется, — сказала Алла. — Ей сейчас тяжело, она виду не показывает.

Лена перестала жевать.

Виктор опустил глаза к тарелке. Боря потянулся за хлебом, передумал.

— Алла, не надо за меня говорить.

— Ну всё, молчу. Уже и сказать нельзя.

После этого заговорил Боря. Оказалось, у Виктора была такая же машина, как у него раньше. Лена доела, помогла отнести посуду и стала одеваться.

— Я вас провожу? — спросил Виктор в прихожей.

— Я напротив.

— А, ну да.

Он смутился, и Лене стало жаль его.

— Всего хорошего, — сказала она. — Удачно вам съездить.

У своей двери она услышала, как Алла говорит в квартире что-то негромко, быстро. Слов было не разобрать.

На следующий день Алла встретила её у почтовых ящиков.

— Ты вчера рано ушла. Витя ещё сидел.

— Алл, ты меня больше так не знакомь.

— Мы просто поужинали.

— Ты же сама сказала, чтобы он меня куда-нибудь вытащил.

Алла вынула из ящика рекламную газету, сложила вчетверо.

— Нормальный мужчина. Не пьёт. Я ж не заставляю.

— А я не ищу мужчину.

— Ну сейчас не ищешь.

Лена хотела ответить и вдруг поняла, что опять будет обсуждать с Аллой, сколько ей положено побыть без мужа и когда уже следует начать искать следующего.

— И без звонка не заходи, пожалуйста. Я вечером хочу побыть одна.

— Позвоню, — сказала Алла. — Это можно.

Алла не спорила, и Лене стало легче. По дороге к лифту она даже подумала, что зря готовилась к долгому разговору.

В пятницу Лена включила воду в ванной и оставила телефон на стиральной машине. Пока вода набиралась, поговорила с дочерью. Та спросила, как неделя, рассказала, что купила зимние ботинки и теперь ходит по квартире, разнашивает.

— А у тебя какие планы? — спросила дочь.

— Никаких. В ванну лезу.

— Тогда не мешаю. Целую.

Лена сняла очки и легла в воду. Из-за шума в трубах она не сразу услышала звонок. Потом он повторился, длиннее. Она подождала, надеясь, что уйдут. В дверь постучали.

Пришлось вылезать. Пока вытирала ноги, задела таз, тот покатился по плитке. Из прихожей донеслось громкое Аллино.

— Лена! Ты дома?

Лена запахнула халат и открыла.

— Что случилось?

— Это я хотела спросить. Звоню, ты не берёшь.

— Я в ванной.

— Так я и испугалась. Думаю, мало ли что. И на звонок в дверь не отвечаешь.

Лена посмотрела через плечо. Из ванной в коридор натекла вода с её ног.

— Я же просила не приходить.

— Я сначала позвонила. Два раза.

— Но я же трубку не взяла.

— Вот поэтому и пришла.

Алла стояла в домашних тапках, без обычной сумки. Она и правда испугалась, это было видно. Теперь хотелось впустить её, успокоить, поставить чайник. Лена держалась за дверную ручку.

— А зачем ты звонила?

— На ужин позвать. У меня перцы.

— Я сегодня дома поем.

— Так я бы тебе принесла.

— Не надо.

— Господи, Лен. Я к тебе со всей душой, а ты будто от чужой отбиваешься.

Лена переступила с ноги на ногу. Влажный край халата прилип к икре.

— Мне нужно обратно в ванную.

— Ну иди. Я ж не держу.

Но Алла не уходила.

— Просто я не понимаю. У тебя что-то случилось? Ты на меня за Витю обиделась?

— За Витю тоже. Но не только.

Алла опустила глаза.

— Я тебе благодарна, — быстро добавила Лена. — Ты мне с рукой тогда так помогла. Я помню.

— При чём здесь рука? Я тебе разве припоминала?

— Не припоминала.

Лена замолчала. Сказала не то. Теперь выходило, будто Алла предъявила счёт, хотя счёт всё это время вела она сама.

— Я просто хочу сегодня побыть дома, — сказала Лена. — Одна. И вчера хотела. А в воскресенье, может, сама к тебе зайду.

— Конечно, можешь. Я же рада.

— Только ты всё время меня зовёшь. И проверяешь. А мне ничего не нужно.

Алла посмотрела на неё с обидой.

— Ну извини, что беспокоюсь. Сама говорила, двадцать девять лет вместе прожили. Не верю я, что тебе теперь хорошо одной.

— А мне хорошо.

— Прямо так сразу стало хорошо?

— Не сразу. И за Сергея обидно бывает. Особенно когда вспоминаю, сколько мы друг другу наговорили. Но жить одной мне нравится.

Алла покачала головой.

— Ты просто пока держишься.

Лена почувствовала, что сейчас крикнет. Не на слова даже, а на то, что любые её слова заранее ничего не значили.

— Алла, да послушай ты меня. Я не держусь. Я вечером прихожу и могу ни с кем не разговаривать. Мне за день разговоров хватает. Поужинать могу когда хочу. Или не ужинать. Мне это нравится. Не каждый день, но сегодня точно.

В квартире у Аллы что-то стукнуло. Она оглянулась, однако осталась на месте.

— А чего же ты ходила к нам? Через силу, что ли?

Лене хотелось сказать, что нет, конечно. Всегда было приятно. Надо только заранее договариваться.

— Иногда через силу, — сказала она. — Ты уже приготовила. Мне неловко.

Алла отступила.

— Вот как.

— Я должна была раньше сказать.

— Ладно. Теперь буду знать.

Она ушла к себе. Лена постояла перед закрытой дверью, потом принесла тряпку и вытерла пол.

Вода в ванне остыла. Лена спустила немного, добавила горячей и снова легла. Никакого облегчения не было. Она вспоминала Аллино лицо и придумывала фразы, от которых соседке стало бы не так обидно. В каждой получалось, что всё дело в усталости, в неудачном вечере, в Викторе. И что через день можно снова приходить проверять.

В субботу Лена купила продукты на неделю, отвезла в ремонт сапоги. Дома долго разговаривала с дочерью, потом заснула среди дня. Несколько раз прислушивалась к площадке. Алла не звонила.

В понедельник они столкнулись у лифта. Обе поздоровались, и Алла отвернулась к дверям кабины. Лена не стала спрашивать, сердится ли она. Ответ и так был понятен.

В среду с работы позвонили по поводу неверной суммы в ведомости. Пришлось достать ноутбук и просидеть почти до девяти. Поужинала бутербродами, вымыла чашку, легла спать. Вечер был самый обыкновенный, не особенно удачный.

В пятницу Алла вышла на площадку, когда Лена открывала свою дверь. В руках у соседки была пустая сумка для покупок.

— Ты завтра занята? — спросила она.

Лена вынула ключ.

— Нет.

— Я хотела тебя на ужин позвать. Мы без гостей.

Лена посмотрела на сумку, на Аллу. Была бы у неё назначена встреча, можно было бы отказаться, не задев никого. Она даже знала, что сказать. В субботу её звали пройтись по магазинам две женщины из отдела. Она отказалась и им.

— Спасибо. Я завтра не приду.

Алла поправила ручки сумки.

— Дела какие-то?

— Да нет. Никаких планов.

Алла постояла ещё немного, потом нажала кнопку лифта.

— Ладно. Тогда я на двоих возьму.

Лена кивнула и вошла к себе.

---

Ваше участие помогает выходить новым текстам

Спасибо за ваше внимание к этому тексту. Оставьте, пожалуйста, отзыв — даже несколько строк в комментариях помогают нам становиться лучше. Если хотите, поделитесь рассказом в соцсетях или с близкими. Поддержать авторов вы также можете через кнопку «Поддержать». Спасибо всем, кто уже поддерживает наш канал. Поддержать ❤️.

— Шесть оставляй, остальное убирай.

— Какие шесть? Тридцать ему надо, не меньше.

Лариса держала лозу за середину. Нина отсчитывала на ней почки, а Гена стоял с другой стороны проволоки и придерживал длинный конец, не давая опустить лозу к секатору. За его спиной Виктор нёс две дуги. Увидев, что место занято, прислонил их к забору.

— Мне пока уйти? — спросил он.

— Погоди, — сказала Лариса.

Она позвала Нину помочь с обрезкой, пока не ударили сильные морозы и лозы можно было спокойно уложить. Гена увидел соседок со своего участка и пришёл предупредить, что осенью обрезать нельзя. Заодно принёс секатор, потому что Ларисин зажёвывал кору.

— Я о почках на одной лозе говорю, — сказала Нина. — А ты о чём?

— О побегах на кусте. У меня и сорок бывает.

— Так у тебя он сколько места занимает!

Они заговорили разом. Лариса разжала пальцы, лоза выпрямилась и задела Нину по рукаву.

— Простите. Я сейчас.

Она пошла за своим секатором, хотя знала, что он не понадобится.

Виноград рос у неё пятый год. Два куста Алёшенькина, оба от Нины. Собрав первый урожай, Лариса отнесла ей половину грозди, завёрнутую в салфетку. Ягоды были ещё с кислинкой, но Нина съела одну и сказала, что для начала хорошо.

Теперь Ларисе хотелось хотя бы раз угостить её как следует. Летом на обоих кустах висело столько кистей, что она водила Виктора смотреть. Он спросил, не сломается ли проволока. До проволоки дело не дошло. На кусте у дорожки ягоды налились, а на дальнем так и остались мелкими и кислыми. Перед заморозком Лариса сняла их все. Компот никто не пил без сахара.

Гена советовал не трогать грозди, раз уж завязались. Нина ещё в июне сказала убрать лишние. Лариса тогда решила подождать, а после постеснялась признаться, что не убрала. При встречах они обсуждали огурцы.

Она нашла секатор в сарае, провела большим пальцем по засохшему соку у шарнира и положила обратно.

На участке не спорили. Нина присела у дальнего куста. Гена стоял рядом.

— А тут и резать почти нечего, — сказала Нина, когда Лариса подошла. — Ты его сколько нагрузила?

— Всё оставила.

— Я же тебе говорила.

— Говорила.

Нина подняла тонкий побег. Коричневым он был только внизу, дальше шёл тускло-зелёный.

— Такое под укрытие не оставляют. Не вызрело.

— У меня до самого конца коричневый, — сказал Гена.

Лариса ждала, что Нина ответит. Потом спросила сама.

— А у тебя какой сорт?

— Синий. Я ж тебе давал пробовать.

— Название какое?

— Да кто его помнит. Мне ещё тесть черенок привёз. Лет двадцать, наверное, растёт.

Виктор поднял дуги.

— Лар, куда ставить-то?

— Пока никуда. Я сначала к Нине схожу.

— Чего ходить? — спросила Нина. — Я здесь.

— Посмотреть хочу. У тебя как обрезано.

Нина выпрямилась, придерживая колено.

— Ну пойдём.

До неё было три дома по той же улице. Раньше, когда они вместе работали в школьной столовой, Нина заходила за Ларисой каждое утро. Теперь виделись реже, хотя обе давно никуда не торопились.

У Нины виноград занимал солнечную сторону двора. От дороги его закрывал сарай. Лозы уже лежали вдоль земли на подложенных рейках, над ними были установлены невысокие дуги. У одного куста торчали длинные необрезанные концы.

— А этот почему оставила?

— Весной разберусь. Прошлой зимой почки побило, теперь про запас оставляю.

— Ты мне шесть велела.

— На той лозе, что держала. За шестой уже зелёное. Куда дальше-то?

Лариса присела возле обрезанного куста. Из толстой, изогнутой древесины выходили гладкие коричневые лозы. На одной почек было заметно больше шести.

— Нин, я вот это всё время путаю. Ты показывала, я поняла. Домой прихожу — опять не то режу.

Нина присела рядом.

— Покажи, что ты бы здесь убрала.

Лариса взялась за гладкую лозу.

— Она же этим летом выросла. Самая длинная.

— А на будущий год откуда гроздям взяться?

— На старой?

— Вот из этих почек новые побеги пойдут. На них и будут. А эту, что летом плодоносила, я убрала. Видишь пенёк?

Лариса нашла срез. Теперь стало понятно, как лежала старая лоза и почему оставленная заняла её место. Она провела рукой от основания к концу.

— А короткая рядом?

— На замену. Из неё опять новые вырастут. Мы же тебе такую же низкую форму делали, чтобы укладывать. Только у тебя всё переплелось, не разберёшь.

Из дома вышел Нинин муж и спросил, будут ли они обедать. Нина ответила, что будет одна, попозже.

— Пойдём к тебе, — сказала она Ларисе. — А то они сейчас без нас нарежут.

— Гена велел до весны не трогать.

— Ну, значит, не нарежут.

Лариса улыбнулась, но с места не встала.

— Ты не сердись, что я тебя второй раз спрашиваю.

— Да я не за это сержусь. Ты спрашиваешь, потом молчишь. Я думаю, у тебя всё хорошо.

Лариса посмотрела на короткий сучок возле длинной лозы.

— Я летом пожалела. Столько завязалось.

— Я первые годы тоже жалела, — сказала Нина. — Потом всё равно выбрасывать. Только осенью.

На обратном пути они заглянули к Гене. Он уже вернулся к себе и возился у гаража. Лариса прежде видела его виноград только через забор. Вблизи куст оказался ещё больше. Толстый ствол поднимался возле южной стены гаража, по проволокам расходились многолетние ветви.

— Вот это ты всё на зиму не снимаешь?

— А как я его сниму? — Гена потрогал ствол. — Пилой?

Он был доволен, что пришли посмотреть. Показал место, где весной срезал погибшую ветку. Рассказал, что в одну бесснежную зиму почти весь верх вымерз и потом восстанавливался снизу.

— А мне ты сказал вообще не укрывать, — напомнила Лариса.

— Я сказал, что свой не укрываю.

Она хотела возразить, но не была уверена, как он тогда сказал. Они разговаривали через забор, она в это время тащила шланг.

— Моим это не подойдёт, — сказала она. — У меня столовый, другой. И места открытые.

— Ну так Нина знает. У неё брала.

Он произнёс это без обиды и пошёл с ними обратно, захватив моток мягкой подвязки.

Виктор сидел на перевёрнутом ящике и чистил Ларисин секатор. Дуги лежали у ног.

— С этим что делаем? — спросил он, показав на свёрнутую плёнку.

В прошлом году Лариса накрыла виноград в тёплый день, потом ещё набросала поверх опилок. В ноябре пошли дожди. К весне опилки слежались, под плёнкой стояла вода, на части лоз появилась плесень. Лариса так и не узнала, отчего именно погибли почки. Но повторять то укрытие не хотела.

— Крышу из неё сделаем. По дугам. К лозам прижимать не будем.

— А бока?

— У Нины белый материал есть. Я попросила, потом куплю ей взамен.

— Да у меня есть лишний, — сказала Нина. — Не надо ничего покупать.

Виктор поднялся.

— Сейчас наглухо закрываем?

Лариса посмотрела на Нину, но ответила сама.

— Пока торцы открытыми оставим. Сырая земля, днём тепло. Пойдут устойчивые морозы — прикроем. Мы же здесь живём, не уезжаем.

Нина кивнула.

Сначала взялись за куст у дорожки. Лариса отделила от проволоки лозу, на которой летом висели грозди. Её уже можно было вырезать, сохранив выросшие ближе к основанию побеги для замены. Чтобы не спутать их, Лариса попросила Гену подержать выбранную коричневую лозу. Конец у неё тоже не вызрел. Его убрали.

— На Алёшенькином можно и короче, — сказала Нина. — У него нижние почки плодовые. На другом сорте так отхватишь — можешь и без гроздей остаться.

Лариса пересчитала почки на вызревшей части. Их хватало и на обычную обрезку, и на небольшой запас к весне. На другой выбранной лозе получилось меньше. Она уже не старалась сделать их одинаковыми.

Гена принимал срезанные ветви и оттаскивал к дорожке. Когда рядом выросла охапка, Лариса остановилась.

— Не много сняли?

— Посмотри, что осталось, — сказала Нина.

Остались невысокие рукава, новые лозы и короткие сучки рядом с ними. Лариса впервые видела свой куст целиком.

С дальним было труднее. Одну за другой приходилось отбрасывать тонкие невызревшие плети. Гена нашёл на одной четыре хорошие почки и позвал Ларису посмотреть.

— Тут и оставим, — сказала она.

— Так весной мало побегов будет.

— На этом кусте пусть мало.

Нина держала вторую лозу. Та была ещё слабее. Лариса потрогала её у основания и попросила секатор.

К вечеру оба куста уложили на сухие рейки, закрепили, чтобы не поднимались, поставили дуги. У основания подсыпали земли, принесённой с огорода. Плотный укрывной материал сложили в несколько слоёв, а Виктор поверх устроил защиту от дождя. Нина показала, где крыша провисает и будет собираться вода. Переделали. Укрытие сделали шире, захватив землю вокруг кустов. На их открытом месте первый снег часто сдувало к забору, и зимой Виктор обещал подбрасывать его сюда с дорожки.

Когда соседи ушли, Виктор сложил лишние дуги.

— Каждый год по-новому, — сказал он.

— В прошлом году я ещё у продавца на рынке спросила. Он сказал землёй засыпать.

— Чего ж не засыпали?

— Ты уже всё закрыл. Я не стала говорить.

Виктор посмотрел на длинный белый свёрток под плёнкой.

— Может, и землёй можно. Только давай на этот год хватит.

— Хватит, — согласилась Лариса.

Она обошла укрытие и прижала к земле оттопырившийся боковой край. Виктор молча подал ей кирпич.

Весной снег дольше всего лежал у забора. Укрытие они открывали постепенно, в оттепели проветривали, отвели от него талую воду. Когда сняли верхнюю плёнку, Лариса каждый день ходила смотреть на почки. Некоторые так и не тронулись. На кусте у дорожки проснулись почти все остальные, на дальнем живых оказалось меньше.

У Гены ещё ничего не обрезали. Он ждал, пока можно будет увидеть зимние повреждения, и объяснял через забор, что теперь самое время. Лариса больше не слышала в этом упрёка своей осенней работе.

Лозы она подвязала низко и горизонтально. Материал с дуг далеко не убирала. В мае, когда по ночам снова подморозило, они с Виктором возвращали его на место. Молодая зелень была уже совсем не той спящей лозой, которую укладывали осенью.

В конце мая Гена пришёл за секатором. Забыли вернуть ещё с осени. Лариса как раз стояла у винограда и выламывала лишние молодые побеги. На сильном кусте они теснились, из некоторых почек вышли по два. Она оставляла удобно расположенные, освобождала им место, берегла те, что понадобятся для замены. На слабом было просторно и без неё.

— Пошёл всё-таки, — сказал Гена.

— Пошёл.

Она протянула ему секатор, лежавший на краю грядки.

Он увидел на земле зелёные побеги и наклонился поднять один.

— А этот зачем? Тут же кисточка намечалась.

Лариса взяла его из Гениной руки. На нём было маленькое соцветие.

— С дальнего. Он в паре с другим рос, совсем тонкий. А кисти я там и с остальных сниму.

— Ни одной не оставишь?

Она помедлила. На оставшихся побегах тоже уже можно было разглядеть соцветия. Очень хотелось снова позвать Виктора посмотреть.

— На ближнем поедим, — сказала она.

Она положила выломанный побег на землю и стала снимать соцветия с оставшихся.

Гена убрал секатор в карман и присел возле проволоки. На одной из подвязок затянулась петля. Он взялся её распустить.

Лариса отвела в сторону два соседних побега. Одному нужно было дать место ближе к опоре.

— Ген, подержи этот. Только не тяни.

Он обхватил побег ладонью у основания и ждал, пока она завяжет.

---

Спасибо, что читаете наши истории

Если вы увидели в этой истории что-то своё, напишите об этом в комментариях — мы ценим такую откровенность. Поделитесь текстом с теми, кому он может понравиться. При желании поддержать наш авторский труд можно через кнопку «Поддержать». Спасибо каждому, кто уже откликнулся и помогает нам. Поддержать ❤️.

— По восемнадцать с каждого, — сказал Борис. — И хватит. Мы же теперь оба дома, на обеды не тратимся.

Неля вычла восемнадцать тысяч из своей пенсии. Потом ещё раз, хотя ошибиться там было негде.

— У меня тысяча восемьсот останется.

— Так это тебе на себя. Продукты уже посчитаны.

— А у тебя?

Борис потянул к себе листок.

Его пенсию она знала. И про прибавки он говорил, и за квартиру платил при ней. Но прежде Неля никогда не записывала рядом две суммы, чтобы потом вычитать из них одно и то же число. У Бориса после общего взноса оставалось больше восемнадцати тысяч.

Он зачеркнул свою строку.

— Ну, я двадцать четыре дам. Ты двенадцать.

Неля сидела в рабочей юбке. Утром отнесла в контору пропуск, а переодеться, вернувшись, забыла. Последнюю зарплату и расчёт ей перевели раньше. Из них она уже заплатила за лечение зубов, остаток убрала на сберегательный счёт. Теперь пришла первая полная пенсия, девятнадцать тысяч восемьсот рублей. Она посмотрела на неё в телефоне, закрыла приложение и пошла варить суп. К вечеру они с Борисом решили прикинуть, как жить дальше.

Оказалось, они прикидывали разное.

— Семь восемьсот, — сказала она.

— Мало?

— Я пока не знаю.

— Нель, ну если не хватит, скажешь. Я же здесь.

Она поднялась и пошла в спальню. На кровати лежала вешалка с прищепками, которую Неля достала утром, собираясь повесить юбку. Борис пошёл за ней.

— Ты чего?

— Переоденусь.

— Я что-то не то сказал?

— Всё то.

Он постоял в дверях и вернулся на кухню.

Неля повесила юбку. С понедельника можно было носить её хоть на рынок, хоть в гости. Никто больше не ждал её к половине девятого.

Ещё вчера она радовалась этому.

За ужином Борис спросил, положить ли ей сметаны. Она ответила, что сама возьмёт. Они поели, и он стал мыть кастрюлю. Неля осталась сидеть.

Обычно она покупала продукты со своей зарплаты. Борис платил за квартиру, машину, дачу, если там требовалось что-нибудь починить. Большие покупки обсуждали. Когда к концу месяца у Нели кончались деньги, он переводил ей сколько нужно. Он ни разу не спросил, куда она дела предыдущие. Но она всякий раз сообщала, что купила мясо, порошок, сапоги внучке. Иногда ещё до перевода.

В прошлый раз Неля ездила к Вере на премию. Они когда-то сидели напротив друг друга в отделе снабжения, потом Вера уехала, но раз в несколько лет им удавалось встретиться. На этот ноябрь тоже договорились. Неля собиралась погостить с пятницы до понедельника. Прежде надо было отпрашиваться с работы. Теперь отпрашиваться было не у кого.

Борис поставил кастрюлю сушиться.

— Так сколько тебе оставить?

— Не знаю, Борь. Ты всё время так спрашиваешь, будто я у тебя на содержании.

— А у кого я должен спрашивать? У соседей?

Он вытер руки. Неля подвинула ему листок, но он не сел.

— Я к Вере собиралась. Четыре тысячи дорога, ещё с собой. Из семи восьмисот это сколько?

— Езжай. Я тебе дам.

— Вот.

— Что «вот»?

— Я ещё не поехала, а ты мне уже разрешил.

— Да я не разрешал! Ты сказала, дорого. Я говорю, дам.

Она слышала, что он начинает сердиться, и знала этот переход. Ещё две реплики, и речь пойдёт о том, кто кому чего за сорок лет не дал. Тогда всё сегодняшнее утонет в давнем.

— Я не про поездку, — сказала Неля. — Я не хочу каждый раз говорить, на что мне.

— А раньше говорила?

— Говорила.

Он сел.

— Я разве требовал?

— Нет.

От этого «нет» ей стало труднее. Проще было бы вспомнить хоть один его попрёк. Но Борис не попрекал. Однажды, когда она три месяца сидела без работы, он сам положил ей в сумку деньги перед парикмахерской.

Она тогда обрадовалась. И сейчас помнила, как обрадовалась.

— Я думал, у нас всё общее, — сказал он.

— Я тоже.

Борис посмотрел на листок.

— Можно с пенсий поровну не брать. Я же сразу исправил.

Неля хотела сказать, что исправлять надо было раньше, много лет назад. С первым ребёнком она не работала четыре года, с младшим ещё три. Потом её позвали обратно в снабжение, а младший после болезни опять сидел дома. Она нашла место в школьной столовой, где платили меньше, зато отпускали к детям. Но в тот год Борис брал вечерние смены. Они зашивали сыну карман на куртке, потому что новую куртку купить не могли, а он всё совал туда мокрые варежки. Неля шила, Борис держал под лампой вывернутый карман.

Нельзя было вычесть его из тех лет и оставить одну себя.

— Помнишь, меня Лариса звала на завод?

— Помню. Ты не пошла.

— Не пошла.

— Там смены были.

— Поэтому и не пошла.

Он провёл ладонью по щеке.

— Это я теперь виноват?

— Нет. Только ты говоришь «не пошла», будто я просто передумала.

Борис долго молчал.

— Я бы тогда с завода не ушёл, — сказал он наконец. — У меня разряд был. Нам бы твоих денег не хватило.

— Знаю.

— И я знал, что ты к четырём дома. Мне можно было оставаться.

Неля собрала со стола крошки в ладонь и высыпала в ведро. Потом вернулась.

— Я не жалею, что с детьми была. Только тогда казалось, я потом ещё заработаю.

Борис не ответил. Он снова сложил две пенсии и написал внизу пятьдесят шесть тысяч.

— На житьё тридцать шесть. Двадцать остаётся.

— Это если ничего не случится.

— Ну, если случится, будем двигать.

— А что у нас в эти тридцать шесть вошло?

Они начали считать заново. Лекарства Борис сначала приписал рядом со своей фамилией. Неля сказала, что её таблетки тоже надо покупать. Он перечеркнул обе строчки и вписал лекарства в общие расходы. Потом вспомнили страховку машины, которую оплачивали раз в год. На дачу до весны почти ничего не требовалось, но на следующий год опять понадобятся деньги. Неля принесла квитанцию за прошлую зиму. Борис достал из кармана очки.

Тридцать шесть получилось, если каждый месяц понемногу откладывать на ежегодные платежи и не считать поездки к детям обязательными.

— А подарки? — спросил Борис.

— Вместе решим, сколько. Не из денег на продукты, как раньше.

Он кивнул, потом снова посмотрел на оставшиеся двадцать тысяч.

— То есть по десять?

— По десять.

— А если тебе на что-нибудь не хватит?

— Тогда посчитаем ещё раз. Давай хоть три месяца так поживём.

Он отодвинул очки на лоб.

— Я эхолот собирался брать. Володя продаёт за двенадцать. Новый дороже.

Она знала Володю, знала и про эхолот. Борис показывал ей фотографию, рассказывал, что у него экран побольше. Неля слушала вполуха. Деньги на рыбалку всегда находились, и ей не приходило в голову спросить, из какой части они берутся.

— Ты уже обещал?

— Нет. Сказал, подумаю.

— А у тебя отложено?

— Двадцать пять есть. Только я их на колёса собирал. Не на рыбалку.

Она чуть не сказала «вот оттуда и бери», но остановилась. Раз на колёса, значит, деньги опять общие. Она сама просила его не откладывать замену шин.

— Тогда из десяти накопишь, — сказала Неля. — Или сейчас возьмёшь, а потом положишь обратно. Только я тоже могу сейчас на дорогу взять, а потом доложить.

Борис опустил очки.

— Это мы друг у друга занимать будем?

— Не хочу занимать. Давай лучше накопим каждый. Мне до ноября хватит.

Он помолчал.

— Хорошо. Я Володе завтра скажу, пусть не держит.

Неле стало жалко его. Она знала, как он ждал ледостава, как звонил приятелю и спрашивал, крепко ли уже встала речка. Захотелось сказать, пусть покупает, её поездка подождёт. Она взяла квитанцию, сложила по прежнему сгибу и убрала в ящик.

— А общие на твоей карте будут? — спросила она.

— Какая разница?

Неля посмотрела на него.

— Ну да, — сказал он. — Опять у меня просить.

— Давай на хозяйство наличные снимать, — предложил Борис. — Класть в ящик. Кто идёт в магазин, тот берёт.

— За квартиру ты со своей платишь.

— Значит, столько меньше положу. И будем записывать, что осталось на картах для общего. А свои десять каждый сам считает.

Неля кивнула. Потом вспомнила, как раз за разом выбиралась в магазин, потому что знала, что кончилось, а Борис нет.

— Только я теперь не буду одна с продуктами ходить. Ты тоже дома.

— Напишешь, что купить.

— Первое время напишу.

Он взял листок и перевернул. Неля сказала, что кончился стиральный порошок, надо купить рыбу и яблоки. Борис записал, потом сам добавил мешки для мусора.

Снимать деньги пошли утром. По дороге он ещё раз спросил про подарки детям. Если он захочет просто так дать сыну на бензин, надо будет у неё спрашивать?

— Из своих давай сколько хочешь, — сказала Неля. — Я тоже иногда даю.

Он удивлённо посмотрел на неё, но спрашивать не стал.

Дома Неля выдвинула ящик, откуда брали деньги на доставку воды и мелкий ремонт. Убрала оттуда запасные шнурки, чтобы освободить место. Борис пересчитал оставшиеся в ящике деньги, и они вычли их из суммы, которую собирались положить на хозяйство. Потом сели разбираться с картами. Отложенное на колёса не трогали. Борис оставил у себя деньги на ближайшую квартплату, остальное распределили так, чтобы у каждого осталось по десять тысяч на себя.

Он не сразу нажал кнопку перевода.

— А всё-таки странно, — сказал он. — Самому себе оставлять.

Неля подождала. Потом её телефон коротко звякнул.

Борис ушёл одеваться в магазин. Спросил из прихожей, какую рыбу брать.

— Посмотри, какая будет, — ответила она.

Неля набрала Веру. Та ответила не сразу, попросила подождать, выключила воду.

— Ты билеты взяла?

— Сегодня возьму.

Борис вернулся с порога за очками. Неля молча указала на его нагрудный карман.

— На пятницу? — спросила Вера.

— Да. Обратный на понедельник.

— А Борису передать ничего не надо?

Неля прикрыла телефон ладонью.

— Борь, Вера спрашивает, тебе ничего не привезти?

— Если своего варенья даст, вези.

— Дай одну банку, — сказала Неля в трубку. — Только маленькую. Мне ещё её тащить.

---

Ваше участие помогает выходить новым текстам

Спасибо, что были с этой историей до последней строки. Оставьте своё мнение в комментариях — мы внимательно читаем каждое слово. Если вам хочется помочь каналу расти, поделитесь рассказом с друзьями. А поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Огромная благодарность всем, кто уже это делает. Поддержать ❤️.

— Вот это всё уйдёт, — сказал мастер, проведя ладонью поперёк столешницы. — Снимем верхний слой, выведем царапины. Будет ровный, светлее нынешнего.

Денис посмотрел на мать, ожидая, что она обрадуется.

Галя стояла с убранной со стола клеёнкой в руках. На сгибе осталась мучная полоска. Она не успела её вытереть, когда сын привёл мастера.

— А зачем всё? — спросила она.

— Чтобы пятнами не получилось. У вас тут и лак стёрт, и дерево порезано.

Мастер наклонился к длинному краю. Галя шагнула ближе.

— Сбоку тоже будете снимать?

— Если весь обновлять, то да.

На ребре столешницы, почти у самой ножки, виднелись карандашные чёрточки. Возле одной ещё можно было разобрать круглое «Д». Дениса клали вдоль стола, пятками к торцу, Борис придерживал ему ступни, а Галя приставляла к макушке книгу. Сначала мерили каждый месяц, потом реже. Цифры записывали в тетрадь, а на ребре оставались риски. Когда сын уже не хотел лежать спокойно, стали мерить у дверного косяка. Дверную коробку потом заменили вместе с дверью.

— Вот здесь не надо, — сказала Галя.

Денис присел, посмотрел на чёрточки.

— Их можно сфотографировать.

Она расправила клеёнку и опять сложила, стараясь не задеть мастера.

— Это мы ещё решим.

Андрей выпрямился. Галя отступила, давая ему пройти, и убрала клеёнку на подоконник.

— Давайте сначала посмотрим, что снизу, — предложил он.

Борис принёс из прихожей плед. Они с сыном отодвинули стулья и осторожно положили стол на бок. Под ним обнаружился присохший кусочек пластилина. Денис отковырнул его ногтем.

— Машкин, наверное.

— Твой ещё, — сказал Борис. — Маша зелёный не любила.

— Ты помнишь, какой она пластилин любила?

— Она мне всё время красный давала. Остальные себе оставляла.

Андрей пошатал одну ножку, потом другую. Показал разошедшееся соединение. Здесь разговор пошёл легче. Галя тоже хотела, чтобы стол перестал качаться. Борис с зимы подкладывал под ножку картон, хотя Андрей сразу сказал, что дело не в полу.

— Укрепить надо обязательно. А с верхом определяйтесь. Вы мне скажите, какой хотите получить стол.

— Наш, только поправленный, — ответила Галя.

— Мам, это ему ничего не говорит, — тихо сказал Денис.

Мастер назвал две суммы — за укрепление стола и за полное обновление. Договорились созвониться через день. Когда он ушёл, Денис ещё постоял у стола, который они уже подняли и вернули на место.

— Я ведь не новый тебе навязываю. Ты сама говорила, этому ремонт нужен. Я нашёл человека, он заберёт и привезёт.

— Я не знала, что он всё сотрёт.

— Царапины сотрёт.

Галя провела пальцем по двум глубоким бороздкам возле своего места.

— Вот это ты сделал.

— Знаю.

— Самолёт вырезал. Без подкладки.

— Знаю, мам.

Она подняла глаза. Денис стоял, сунув руки в карманы куртки. Он ещё не снял её, только расстегнул, когда пришёл с мастером.

— Я к тому, что это не просто царапины.

— А я за них тогда неделю гулять не ходил. И ещё потом, что ни праздник, ты гостям показывала. Вот, смотрите, какой у меня мастер вырос.

Галя не помнила недели. Ей казалось, наказание было до воскресенья. Но уточнять сейчас не стала.

— Я же не со зла показывала.

— Да я понимаю.

Он наконец снял куртку и повесил на спинку стула.

— Просто мне кажется, ты больше всего их и хочешь оставить.

Борис молча собирал картонки из-под ножки. Галя посмотрела на бороздки. Одна уходила наискосок, вторая обрывалась, будто нож соскочил. Самолёт так и не получился. Она тогда отобрала нож.

— Есть будешь? — спросила она.

— Буду.

Галя принесла тарелки. Расстелила клеёнку, но на углу ткань зацепилась, и она потянула осторожнее. Денис придержал край.

— Вот это хоть пусть сделает, — сказал он.

Из края торчала тонкая щепка. Рядом, там, где когда-то привинчивали мясорубку, дерево было выщерблено.

— Это пусть.

— А там, где я кастрюлю поставил? — спросил Борис.

Под клеёнкой осталось белёсое пятно. Галя отогнула угол.

— А что там?

— Я думал, ты и его оставлять будешь.

Он сказал это без улыбки. Она вспомнила, как в тот вечер тёрла пятно, а Борис стоял рядом и спрашивал, не принести ли ещё соды. Потом они долго ели на другом конце стола.

Галя опустила клеёнку.

— Не знаю, Борь. Надо спросить, что с ним можно сделать.

За ужином они больше не говорили о ремонте. Денис рассказал, что Маша в школе записалась на волейбол и теперь просит дома убрать люстру. Борис начал прикидывать, можно ли поставить сетку во дворе. Галя слушала, подкладывала сыну картошку. Убрав тарелку, он задержал ладонь на клеёнке.

— Я заплачу в любом случае. Только вы решите с папой, что делать. А то я уже вроде виноватый.

— Ты не виноватый, — сказала Галя. — Я Андрею сама позвоню.

На следующий день она попросила мастера ещё раз приехать. Сказала сразу, что оплатит второй осмотр. Андрей ответил, что будет в их районе в четверг и зайдёт, отдельно за дорогу не надо.

До четверга Галя несколько раз убирала клеёнку. При дневном свете стол выглядел хуже. Покрытие у середины шелушилось, и на влажной тряпке оставались мелкие жёлтые чешуйки. Вдоль края темнела полоса, которую она давно не могла отмыть. А карандашные риски были слабее, чем ей помнилось.

Она позвала Бориса подержать светильник и сфотографировала их. На снимке без её объяснений было бы непонятно, на что смотреть.

— Эту я делал? — спросил Борис, показывая на самую дальнюю чёрточку.

— Ты. Я книгу держала.

— А с Денисом вроде я ноги держал.

Галя присмотрелась. Возле дальней чёрточки угадывалось не «Д», а «М». Это уже внучку мерили на том же месте. Денис тогда смеялся, что у них дома сантиметровая лента есть, но сам держал Машины пятки.

— Машина, — сказала Галя.

— Вот видишь. Чуть ребёнка не перепутали.

Он поставил светильник на подоконник, а Галя осталась возле стола. Попробовала снять ногтем приподнятый кусочек лака и остановилась.

В четверг Андрей пришёл один. Галя показала ему край с отметками.

— Здесь можно просто почистить? Не трогать карандаш?

— Осторожно попробую. Где написано, тереть не буду. Но обещать, что каждая черта сохранится, я не могу.

— А сверху лак снять, но не выравнивать до самого дна царапин?

Он повернулся к окну, осмотрел поверхность против света.

— Можно. Только они останутся видны. Покрытие будет новое, дерево под ним со следами. Вы же потом не скажете, что я недоделал?

— Не скажу.

Андрей попросил показать, что ей особенно важно. Галя тронула бороздки от ножа, потом убрала руку.

— Здесь не надо ничего специально сохранять. Если при обычной работе останутся, пусть будут. Только не надо снимать лишнее дерево, чтобы их убрать.

— Тогда так по всему верху и сделаем. Без глубокой шлифовки. Цвет будет неровный.

— А белое пятно?

— Постараюсь убрать. Посмотрю, когда старое покрытие сниму. Может, след всё равно останется.

Борис кивнул.

— Главное, чтобы протирать можно было.

Андрей опять провёл пальцем по повреждённому краю.

— Вот здесь кусок придётся заменить. Иначе будет дальше крошиться. Вставку подгоню, но если знать, найдёте.

Галя нагнулась. На этом месте стояла мясорубка, когда они крутили фарш на пельмени по полдня. Борис резал мясо, она лепила, Денис таскал сырые кружки теста. Потом здесь же Денис прикручивал свою машинку для лапши. Вставка заняла бы почти всю выщербленную часть.

— Меняйте, — сказала она. — Тут я уже дважды скатерть порвала.

В мастерскую она не собиралась ехать, но поехала, когда Андрей позвонил после пробной расчистки. Хотела увидеть стол прежде, чем его покроют заново. Борис ехать не стал. Попросил только посмотреть, не осталось ли от его кастрюли пятна.

Без ножек столешница лежала на двух подставках. Галя не сразу подошла. Дерево посветлело, белое пятно почти исчезло. На его месте виднелся сероватый овал. Царапины сохранились, но уже не так бросались в глаза среди открывшихся полос древесины.

— Не узнаёте? — спросил Андрей.

— Узнаю.

Она подошла к длинному ребру. Чёрточки были на месте. Возле них оставили прежний тёмный оттенок, и теперь край отличался от верха.

Андрей показал вставку. Пока без покрытия она казалась слишком светлой.

— Сильно видно будет? — спросила Галя.

— Поменьше. Но совсем не спрячется.

Она погладила новый край. Ничего не цеплялось за ладонь.

— Хорошо. Пусть так.

Стол привезли через три недели. Андрей предупредил, когда можно будет им пользоваться, и Галя записала число на календаре. Борис некоторое время ходил вокруг, затем упёрся ладонями в столешницу и попробовал качнуть.

— Держится.

Галя хотела сказать, чтобы он не давил, но промолчала.

В первое воскресенье, когда за стол уже можно было садиться, Денис привёз Машу. Она сразу нашла на ребре своё «М» и потребовала, чтобы отец показал его отметки. Он присел рядом с ней.

— Вот эти. А дальше я уже у двери рос.

— Как это, на столе мерили?

— Клали и мерили. Ты спокойно лежала, а я, говорят, дрался.

— Не дрался ты, — сказала Галя. — Пятки поджимал.

Денис посмотрел на неё снизу и улыбнулся. Галя пошла за тарелками.

Клеёнку она приготовила ещё утром. Достала, вытерла с обеих сторон, но снова сложила. Теперь её можно было стелить, когда начнут лепить или рисовать. Для обеда она положила каждому обычную тканевую салфетку.

Денис провёл ладонью возле своего места.

— Остались мои художества.

Галя поставила рядом с ним тарелку.

— Ты здесь сядешь или к окну?

— Здесь.

Она принесла миску с картошкой. В середине ещё был виден сероватый овал, и Галя на секунду задержала над ним миску, выбирая, куда поставить. Потом опустила её на подставку прямо посреди стола.

— Маш, передай деду хлеб.

---

Как можно поддержать авторов

Спасибо, что дочитали до конца. Поделитесь своими впечатлениями в комментариях и, если можете, расскажите о тексте друзьям — так больше людей его увидят. При желании вы всегда можете поддержать авторов через кнопку «Поддержать». Мы искренне благодарим всех, кто уже делает это. Поддержать ❤️.

— Вы без меня не садитесь. Я немного задержусь.

— Хорошо, — сказала Лида и только потом посмотрела на плиту.

Омлет уже поднялся под крышкой. Она собиралась поесть с Пашей, пока горячий, потом выйти пройтись. Теперь нужно было выключить газ и оставить всё как есть. Разогретый омлет она не любила.

— Боря? — спросил из комнаты Павел.

— Задерживается.

— Ну, подождём.

Она взяла лопатку, постояла с ней и положила обратно. До звонка ей хотелось есть. Сейчас хотелось сказать мужу что-нибудь неприятное, хотя он ничего не сделал. Только согласился подождать, как и она сама.

В апреле, после похорон Нины, Лида звонила Борису первой.

— Ты сегодня что ел?

— Да ел я, Лид.

— Что?

Оказывалось, утром он выпил кофе, а потом забыл. Или не забыл, а не стал. Он умел готовить, ещё при Нине по выходным пёк блины, ловко переворачивая их на сковороде. Но теперь отодвигал еду после двух ложек.

— Приходи к нам. Паша дома, я суп сварила.

Первое время Борис сидел у них до половины девятого и всё поглядывал на часы. Лида знала, что Нина обычно звонила ему около девяти, если он куда-нибудь уходил один. Спрашивала, скоро ли ждать. Он вынимал телефон, клал возле себя, потом убирал в карман.

Однажды он уже в прихожей сказал, что никак не может выключить в спальне ночник. Ложится в другой комнате, а там пусть горит. Лида пошла за ним на лестничную площадку и обняла. От его куртки пахло табачным дымом, хотя при Нине он давно бросил курить.

— Боря, ты приходи вечером. Когда одному невмоготу, приходи. Чего тебе там сидеть.

Он кивнул, не поднимая головы.

Тогда она не думала, на сколько времени зовёт.

Они дружили семьями больше тридцати лет. Мужчины прежде работали в одном депо. Нина с Лидой познакомились позже, на дне рождения, и долго обращались друг к другу на «вы», над чем оба мужа посмеивались. Потом вместе ездили за рассадой, перезванивались без мужей. Нина легко сердилась и быстро отходила, а Борис мог весь вечер рассказывать одну историю, всякий раз вспоминая пропущенную подробность. Нина его перебивала. Без неё никто не знал, где перебить.

В мае он начал приносить продукты. Появлялся с пакетом помидоров, с мясом, однажды купил столько яблок, что пришлось делать шарлотку. Мыл после ужина посуду. Лида пробовала отнимать у него губку, потом перестала.

— Ты хоть ложки оставь, я домою.

— Сиди уже. Хозяйничала целый день.

Он не сидел у неё на шее. Эту мысль Лида повторяла про себя задолго до того, как позволила себе другую.

Борис приходил почти каждый вечер. До их дома было двенадцать минут пешком, если через школьный двор. Иногда он звонил, спрашивал, не нужно ли чего купить. Иногда просто приходил. Лида стала готовить на троих и перестала замечать, что делает это заранее, даже если они ещё не созванивались.

В июне они с Пашей дважды собирались после ужина на набережную. Оба раза Борис был уже у них, и разговор затянулся. В третий раз Лида сказала ещё за столом, что надо бы пройтись.

— А что, пойдём, — охотно согласился Борис. — Только я куртку дома оставил. Зайдём по пути?

Они зашли. Он задержал их в прихожей, показал, как у него отходит от стены наличник. Павел пощупал, принёс из кладовки молоток. До набережной так и не дошли.

В другой вечер Борис не появился. Лида успела переодеться в ночную рубашку, устроилась в комнате с книжкой. Павел позвонил ему узнать, всё ли нормально. У Бориса болела голова, он решил лечь пораньше. Лида прислушивалась из комнаты и ждала, что Паша предложит сходить к нему. Но муж только сказал, чтобы тот отдыхал, и положил телефон.

Лида испытала такую радость, что не смогла дальше читать.

Наутро она позвонила Борису сама, спросила про голову и велела вечером прийти на голубцы.

Теперь был сентябрь. За кухонным окном уже темнело, и омлет под крышкой опал.

Борис принёс сметану и долго оправдывался, что в ближайшем магазине не было нужной. Лида никогда не просила покупать определённую сметану. Он сам однажды выбрал погуще и теперь считал, что она любит именно такую.

— Можно было без неё, — сказала она.

— Как это без неё. Ты же кабачки жарить хотела.

— Я вчера хотела.

Он посмотрел на плиту.

— А сегодня что у нас?

— Омлет.

— Хорошо. Я всё ем, ты же знаешь.

Она знала. Он действительно не привередничал, хвалил еду, благодарил. Иногда за ужином Лида забывала о своём раздражении. Борис рассказывал про бывшего начальника, которого встретил в аптеке, Паша поправлял его, они спорили, Лида смеялась. Но потом гость оставался ещё на час, и она ловила себя на том, что уже не слушает. Ей хотелось умыться, снять лифчик, вытянуть ноги. Пройти через комнату в ночной рубашке, не запахивая поверх халат. Сказать мужу о том, что вспомнилось, не дожидаясь, когда замолчат оба мужчины.

Сегодня Борис принялся мыть посуду. Лида сказала, что справится, и сама услышала, как резко это вышло.

— Да я быстро.

Он уже открыл воду. Она ушла в комнату и остановилась посреди ковра. Здесь ей нечего было делать. Из кухни доносились голоса. Мужчины обсуждали, где теперь чинить машину, если мастер, к которому они ездили много лет, закрыл гараж.

Лида села на край дивана. Завтра опять надо было придумать ужин.

Когда за Борисом закрылась дверь, Павел вернулся на кухню.

— Ты чего сегодня?

— Ничего.

— На него сердишься?

— Паш, мы когда последний раз вдвоём ужинали?

Он пожал плечами.

— На той неделе. У него сестра приезжала.

— В августе она приезжала.

— Ну, в августе.

Лида ополоснула раковину. Там всё было чисто.

— Давай завтра куда-нибудь уйдём, — сказала она.

— Куда?

— Не знаю. В кино.

— А что идёт?

— Да какая разница.

Павел посмотрел на неё, потом сел.

— Я ему утром скажу, что нас не будет.

— Скажи.

Она вытерла руки и осталась стоять у раковины.

— А если я не хочу в кино?

— Ты же сама только что предложила.

— Я дома хочу. С тобой.

Павел молчал. Они оба посмотрели на стол, словно там ещё что-то осталось.

— Ты ведь сама его звала, — сказал он наконец.

Лида бросила полотенце на столешницу.

— Значит, я теперь и виновата?

— Да никто не виноват. Чего ты сразу.

— Ты можешь встать и уйти к себе. А я всё жду, когда вы наговоритесь.

— При чём тут я? Я с ним тоже сижу.

Сказал и нахмурился. Лида не стала отвечать.

Муж потер ладонью щёку.

— Ты думаешь, я каждый вечер про одно и то же хочу? — спросил он тише. — Но как ему сказать? У него Нина умерла.

— Я знаю.

— Дома стены давят. Он так и говорит.

— А я уже по квартире хожу и слушаю, не звонят ли в дверь.

Павел поднял на неё глаза.

— Не всегда, — добавила она. — Бывает, рада ему. Но иногда с утра думаю, как бы сегодня без него. И сама же достаю мясо побольше.

— Я поговорю.

Она устало кивнула. Потом спросила, что он скажет.

— Что нам тоже надо… Ну, что не каждый день.

— Только не говори, что я устаю готовить.

— Ты и устаёшь.

— Он тогда со своей едой придёт.

Павел провёл ладонью по столу, собирая несуществующие крошки.

— Ладно. Завтра скажем.

На следующий день Лида всё утро перебирала в уме другие выходы. Уезжать почаще к дочери. Записаться куда-нибудь на вечер. Сказать, что врач велел рано ложиться. Врач ей ничего такого не говорил, и пришлось бы ещё помнить, что именно она придумала.

Борис позвонил в пятом часу. Спросил, не купить ли картошки. У него в магазине возле дома хорошая, рассыпчатая.

Лида сказала, что не нужно.

— У тебя есть?

— Есть.

— Тогда я так приду.

Она могла сказать сейчас. Борис ждал, не вешал трубку.

— Приходи, — сказала Лида.

Ужинали макаронами с мясом. Павел ел медленно, Лида успела убрать за собой тарелку и снова сесть. Борис рассказал, как сходил в парикмахерскую и попал к девушке, которая его совершенно не поняла. Поднёс руку к затылку, повернулся к Павлу.

— Вот чего тут было снимать? Я говорю, только возле ушей подровняй.

— Нормально, — сказал Павел. — Отрастёт.

Помолчали.

— Борь, ты завтра к нам не приходи, — сказала Лида.

Павел перестал жевать.

— Собрались куда? — спросил Борис.

— Нет. Мы дома будем.

— А что такое?

Она посмотрела на мужа. Он положил вилку.

— Мы завтра вдвоём побудем, Борь.

— Ну конечно. Я же не знал.

Он потянулся за своей тарелкой, хотя на ней ещё оставалось мясо.

— Ты доешь, — сказала Лида.

— Я наелся.

Он не встал. Сидел, держа ладонь возле тарелки, и смотрел на неё.

— И потом давай не каждый день, — сказал Павел.

Борис медленно убрал руку со стола.

— А. Вот оно что.

— В воскресенье приходи, — быстро сказала Лида. — Посидим.

Ей самой не понравилось, как быстро она это сказала. Будто предлагала ему что-то взамен, чтобы только перестал так смотреть.

— Ясно, — сказал Борис.

— Ты только не думай… — начал Павел.

— А чего мне думать. Всё понятно.

Он поднялся. Лида тоже встала.

— Боря, подожди.

— Да не буду я вам больше мешать.

— Не больше. Не каждый вечер.

Он задержался в дверях кухни.

— Я спрашивал. Я же звонил, спрашивал, можно ли.

Это было не совсем так. Иногда он звонил и говорил, что уже идёт. Но Лида не могла сейчас исправлять его, перечислять вечера и слова.

— Я знаю. Мы сами тебя звали.

— Ну вот.

— А теперь я не хочу каждый день.

Он посмотрел на Павла. Лида почувствовала, как напрягся муж, и испугалась, что тот сейчас начнёт всё смягчать, скажет про её спину, про домашние дела, про то, что она последнее время плохо спит.

— Я тоже, Борь, — сказал Павел.

Борис отвернулся и пошёл обуваться.

Павел вышел за ним. Лида осталась в кухне. Из прихожей было слышно, как Борис дёргает молнию на куртке. Потом он сказал обычным голосом, что картошка в магазине и правда хорошая. Пусть Паша зайдёт с утра, пока не разобрали. Павел ответил, что зайдёт.

Дверь закрылась.

Лида подошла к окну. С их четвёртого этажа был виден выход из подъезда. Борис появился не сразу, постоял внизу и пошёл через двор. Она смотрела ему вслед, пока он не свернул к школе.

— Может, я с ним пройдусь, — сказал за спиной Павел.

Она обернулась.

— Ты хочешь?

— Я тоже могу сейчас позвать его обратно, — сказала Лида, не дождавшись ответа.

Павел сел на диван. Лида постояла у окна и пошла убирать со стола.

Вечер получился не таким, какого она ждала. Они мало разговаривали. Павел включил телевизор и почти сразу выключил. Лида вымыла посуду, хотя можно было оставить до утра, и долго не могла решить, чем заняться дальше.

На следующий день около шести Павел спросил, не позвонить ли Боре. Лида сказала, что можно. Муж походил с телефоном по комнате, потом сел на кухне.

— Ты как? — спросил он.

Лида не слышала ответа.

— Да нет, дома. Никуда не собирались.

Она перестала резать огурец.

— В воскресенье ждём, — сказал Павел. — Угу. Ну, пока.

Он положил телефон. Лида не спросила, что ответил Борис. Павел тоже не стал рассказывать.

Поели раньше семи. За окном было ещё светло. Лида убрала остаток салата в холодильник и пошла умываться.

Выйдя из ванной, она по привычке потянулась за халатом, но оставила его на крючке. Павел сидел в комнате. Она остановилась в дверях, не зная, как начать разговор. Хотелось спросить про Бориса и не хотелось опять весь вечер говорить о нём.

— Помнишь, мы в кино собирались? — спросил муж.

— Я сегодня не хочу.

— Я тоже. Там ничего нет.

Она подошла к дивану.

— Подвинься. Я лягу.

Павел убрал ноги, освобождая ей место. Лида легла рядом и положила голову ему на колени. Сначала было неудобно, мешал ремень. Она попросила его расстегнуть, и он молча расстегнул.

---

Ваше участие помогает выходить новым текстам

Спасибо, что были с этой историей до последней строки. Оставьте своё мнение в комментариях — мы внимательно читаем каждое слово. Если вам хочется помочь каналу расти, поделитесь рассказом с друзьями. А поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Огромная благодарность всем, кто уже это делает. Поддержать ❤️.

Четвёртый флакон Тамара поставила на кухонные весы. На полочке над мойкой места уже не было.

— Это тоже им? — спросил Борис.

— Это для бутонов.

Он посмотрел в комнату, на два ряда зелёных розеток.

— А те для чего были?

Тамара сняла флакон с весов, чтобы протереть под ним. Весы были чистые.

— Боря, ты картошку почистил?

Он подвинул к ней кастрюлю и больше не спрашивал.

Из восемнадцати фиалок цвела одна, самая обыкновенная, синяя. На ней держались два цветка, причём один уже загибал край лепестка. Зато листья у всей коллекции были такие, что Тамара невольно замедляла шаг возле полок. Крупные, тёмные, упругие. Розовая махровая вымахала почти с тарелку. Белая с зелёной каймой, которую Катя просила ещё зимой, закрыла листьями соседний горшок.

Катя собиралась приехать в воскресенье.

Тамара отвернула крышку нового средства и стала искать на этикетке дозировку. Шрифт был мелкий. Она сходила за очками, прочла, что средство вносят под здоровые растения, и вернула крышку на место. Сначала надо было полить. По пятницам у неё был полив, по субботам уборка в комнате, пока Борис уходил в бассейн.

У белой фиалки на нижнем листе подсох самый кончик.

Тамара потёрла его пальцем. Сухая крошка упала на полку.

Она наклонила розетку, поискала снизу пятна, заглянула в середину. Ничего. Только тесно уложенные молодые листья. Может, удобрение попало. Она старалась лить аккуратно, но когда восемнадцать горшков стоят вплотную, всякое бывает.

В поддоне оставалась вода с прошлого полива. Тамара отнесла его в ванную и вылила. Остальные тоже проверила. В двух было сухо, в пяти ещё блестела вода. До пятницы прежде ей не приходило в голову туда заглянуть.

В воскресенье Катя прошла к полкам прямо в куртке.

— Ну что, мою можно забирать?

— Погоди, руки вымой. Вы с дороги.

— Я одна, мам.

Тамара знала, что одна. Просто отвечала о другом.

Катя вернулась без куртки, взяла белую за край горшка и остановилась.

— Какая тяжёлая.

Все взрослые фиалки Тамара весной пересадила в одинаковые горшки, светло-серые, четырнадцать сантиметров по верху. На полках сразу стало опрятно. Прежние горшки были маленькие, коричневые и чёрные. Одна фиалка и вовсе росла в стакане из-под сметаны с проколотым дном. Тамара новые покупала с запасом на рост.

— Пока оставь, — сказала она. — Я её подкормлю ещё. Она белая, с такой зелёной оборочкой. Без цветов ты и не поймёшь.

— Я помню. Ты показывала.

— Такую-то чего брать? Одни листья.

Катя поставила фиалку обратно.

— Ты мне её с февраля отдаёшь.

Тамара поправила поддон.

На кухне они ели картошку с укропом. Катя рассказывала про протечку у себя в ванной, Борис советовал, где перекрывать воду, если мастер опять не придёт. Тамара слушала и думала, что флаконы над мойкой надо было убрать. Катя на них ни разу не посмотрела.

После её отъезда Тамара переставила белую фиалку поближе к краю. Под ней обнаружился пожелтевший нижний лист соседней фиалки, почти целиком скрытый зеленью. Она полезла за ножницами, но на полпути остановилась.

В заводской лаборатории, откуда Тамара ушла на пенсию, она тридцать с лишним лет проверяла воду. Если проба не сходилась, никто не разрешал просто долить другого реактива. Здесь она с марта сменила три удобрения. Сначала универсальное, потом специальное для фиалок, потом порошок с крупными цифрами на пакете. Разводила, как написано, раз в неделю. Прежнюю подкормку считала законченной, как только покупала следующую.

Новым средством она ещё не пользовалась.

Тамара сняла с полки белую фиалку, потом синюю, ещё цветущую. Поставила рядом на столе. У синей остался прежний горшочек, потому что в магазине не хватило одного серого. Поливала она обеих в пятницу. Маленький горшок был лёгкий, поверхность земли посветлела. Серый тянул руку вниз, словно его только что напоили.

Она нажала на землю у края. Палец стал мокрым.

Борис вышел из комнаты с очками в руке.

— Ты ужинать будешь?

— Буду. Боря, а полки мы когда перевесили?

— Перед Новым годом. Ты ещё сказала, на окне дует.

— Они после этого цвели?

— А я откуда знаю? Цветы были.

Он подумал.

— Ты на мой день рождения синюю на стол ставила.

День рождения у него был в январе. Тогда ещё держались цветоносы, выросшие на прежнем месте. Потом они отцвели. Новых почти не было.

Полки висели сбоку от восточного окна, за простенком. Зимой Тамара сама попросила убрать растения со сквозняка при проветривании. Борис сделал две широкие полки. На них поместились и взрослые розетки, и молодые, которым Тамара до того отказывала в месте. В светлой комнате зелень хорошо смотрелась на обоях.

Она присела перед нижним рядом. Отсюда окна почти не было видно. Над головой лежала верхняя полка, спереди нависали листья.

— Ты чего там ищешь? — спросил Борис.

Тамара выпрямилась, придерживая поясницу.

— Окно.

Он тоже присел.

— Нет его, — сказал он снизу.

Тамара не засмеялась, хотя он, кажется, рассчитывал.

Вечером она открыла на планшете советы по уходу. Раньше искала, чем заставить фиалки цвести. Теперь набрала, почему они не цветут при хороших листьях. Несколько страниц закрыла сразу, когда ей предложили ещё одно средство. Оставила две, прочла, вернулась к началу. На одной были фотографии длинных черешков. У её заднего ряда листья так же тянулись в сторону окна.

Борис посмотрел на экран через плечо.

— Надо полки снять?

— Погоди пока.

— Я ж не обижусь.

— Я знаю. Мне бы понять, куда их теперь.

На подоконнике все восемнадцать не помещались даже в маленьких горшках. Расставлять их по квартире, опять в глубину комнат, смысла не было. Тамара расчистила восточное окно для четырёх розеток, раздвинув горшки, чтобы листья не лежали друг на друге. Утреннее солнце уже припекало, и она оставила между стеклом и растениями тонкую занавеску. Остальные пока стояли на полках.

На следующий день в садовый магазин она понесла не список удобрений, а пустой маленький горшок. Сначала хотела взять новые серые, такого же цвета, но меньше. Маленьких серых не было. Тамара купила обычные коричневые, пакет рыхлого грунта для фиалок и перлит.

У прилавка с подкормками она всё-таки задержалась. На пакете был целый букет, листьев почти не видно.

Она поправила ручку сумки и пошла к кассе.

Дома расстелила на столе газету. Белая фиалка не выходила из горшка. Тамара обжала пластиковые стенки, провела тупым концом ложки вдоль края и осторожно вынула растение, поддерживая у основания розетки.

Земля по краям осыпалась тяжёлыми влажными кусками. Корни держали только небольшой ком в середине. Прошло почти три месяца, а до стенок они так и не добрались. Часть корешков была светлая, упругая, несколько потемнели и легко рвались.

Тамара положила ложку.

У неё не было сомнений, что новые горшки хороши. Отверстия внизу были. Поддоны подходили. Она ведь не в кашпо без отверстий их посадила. Только вот земли вокруг корней оказалось столько, что она не успевала просохнуть за неделю, а Тамара снова поливала.

На верхнем крае кома белел сухой налёт. Такой же был у отверстий в донышке. Вода у них оставляла осадок и в чайнике, но удобрения она тоже добавляла исправно.

Она убрала отстающий мокрый грунт, срезала испорченные корешки. Живой ком свободно вошёл в девятисантиметровый горшок. Тамара подсыпала свежую смесь с перлитом, оставив середину розетки над землёй. Остальные большие горшки разбирала уже без прежнего удивления. Не всем понадобились одинаковые новые.

Борис принёс из кладовки таз.

— Эти убрать? — спросил он про серые горшки.

— Вымою сначала.

— Под рассаду пойдут.

— Пойдут.

Он стал собирать землю с пола, а Тамара взяла следующую фиалку. У неё корни были целы. Она обрадовалась этому так, что позвала Бориса посмотреть, хотя он ничего в корнях не понимал.

Светильники они выбирали вместе. Борису хотелось взять одну длинную лампу на обе полки, Тамара подвела его к нижнему ряду и показала тень от верхнего. Купили по светодиодному светильнику для растений на каждый ярус. Высоту крепления сверяли с инструкцией. Борис спрятал провода в короб, а таймер Тамара настроила сама, с восьми утра до восьми вечера.

Первым вечером, когда свет погас, она вошла в комнату проверить, не отошёл ли штекер.

— Это твоё время вышло, — сказал Борис.

— Вижу.

Она остановилась возле полок. Листья различались в свете из коридора. Тамара поправила один горшок, задвинутый за соседний, и вышла.

По пятницам она теперь не поливала всю коллекцию. Проверяла землю, поднимала горшки. Некоторым вода была нужна раньше, другие оставались тяжёлыми. Маленькую синюю однажды пропустила, и нижние листья обмякли. Тамара напоила её, дала стечь лишней воде и поставила ближе к краю, чтобы видеть. Оказалось, ошибиться можно и стараясь не перелить.

Воду из поддонов сливала. Четвёртый флакон убрала в шкаф, а все прежние поставила рядом. Пока не подкармливала ничем.

Катя звонила, спрашивала про отца, про очередь к зубному, про то, привезти ли рыбы с рынка. Тамара сама однажды сказала, что пересадила её белую.

— Она пропадала?

— Корни начали портиться. Я вовремя достала.

— Жалко.

— Жива она. Только я её всё кормлю, а она у меня в темноте мокнет.

Катя помолчала.

— Мам, я могу другую взять. Синюю.

— Подожди ещё немного.

Сказала и рассердилась на себя. Опять то же самое.

За июнь коллекция не расцвела. У розовой пришлось снять два нижних листа. На их месте ничего не выросло, и Тамара несколько дней поворачивала горшок этой стороной к стене, пока не заметила, что теперь опять прячет молодые листья от света.

Зато новые черешки уже не вытягивались так сильно. Земля в горшках просыхала. Тамара возобновила подкормку одним средством, когда растения тронулись в рост. Выбрала самую слабую концентрацию из указанных в инструкции и не стала добавлять ещё ради скорого результата.

В середине июля, через восемь недель после пересадки, у синей показались два новых цветоноса. Вслед за ней собралась цвести розовая у окна. Белая по-прежнему стояла без бутонов. В центре у неё разворачивался ровный небольшой лист.

Катя приехала в субботу. Тамара мыла на кухне абрикосы для варенья. Из комнаты донеслось щёлканье выключателя.

— Не трогай, — крикнул Борис. — Там по часам.

— Уже не трогаю.

Катя пришла на кухню.

— У тебя там теперь как в оранжерее.

— Две лампы всего.

— Зато горшки опять разные.

Тамара вытерла руки.

— Слушай, а забирай сегодня свою.

Катя посмотрела в сторону комнаты.

— Белую?

— Да. Она ещё не цветёт.

— Ну и что.

В маленьком коричневом горшке фиалка казалась шире. Тамара раздвинула листья, показала дочери середину. Бутона там не было. Она уже хотела объяснить, какая была кайма на цветках, но вспомнила, что Катя помнит.

— У тебя на кухне окно восточное. Там её и поставь. Только когда откроешь, убирай со сквозняка.

— Хорошо.

Тамара нашла невысокую коробку, чтобы горшок не опрокинулся в дороге. Катя уже держала его обеими руками.

— Польём перед дорогой? — спросила она.

Тамара подставила ладонь под донышко, чуть приподняла.

— Пока не надо. Чувствуешь, тяжёлый?

Катя взвесила горшок на руке.

— Ага.

— Вот. Завтра сама посмотришь.

Тамара отпустила донышко и раскрыла перед дочерью коробку.

---

Как можно поддержать авторов

Каждый лайк и каждый комментарий показывают нам, что наши истории живут не зря. Напишите, что запомнилось больше всего, и, если не трудно, перешлите рассказ тем, кому он может быть важен. Дополнительно поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы очень благодарны всем, кто уже рядом с нами. Поддержать ❤️.

— А за телефон со следующего месяца уже платить не надо, — сказал Олег. — Я отключаю.

Люба перестала раскладывать рыбу. На блюде остались два куска, оба хвостовых. Она положила лопатку на край и посмотрела на сына.

— Как отключаешь?

— Домашний. В понедельник заявку выполнят. Мы с Ирой посмотрели, сколько у тебя каждый месяц уходит. Там по мелочи набегает.

Ирина придвинула к матери пустую тарелку.

— Мам, мне любой кусочек. И садись уже.

— Вы посмотрели?

— Ну да. Ты же сама просила разобраться с платежами, — сказал Олег.

Разобраться Люба просила ещё весной. В квитанциях за квартиру два месяца подряд появлялась непонятная задолженность. Олег выяснил, что один платёж не учли, потом предложил оплачивать всё сразу, чтобы мать не ходила в кассу. Теперь в начале месяца она переводила ему деньги, он присылал квитанции. Люба просматривала их на экране своего мобильного, увеличивала двумя пальцами мелкие цифры. Долг больше не появлялся.

Домашний телефон так и оставался оформлен на Олега. Он жил здесь до женитьбы, сам когда-то заключал договор, а после его переезда ни у кого не дошли руки переоформить.

— Я про квартплату просила. Телефон зачем трогать?

— Триста восемьдесят рублей каждый месяц. За год посчитай.

— Я знаю, сколько.

— Тебе туда кто звонит? Окна менять предлагают? — спросила Ирина. — Ты сама жаловалась.

На прошлой неделе Люба и правда рассказала дочери, как ей трижды за день предлагали проверку воды. Рассказала со смехом. Теперь жалела.

Она доложила рыбу, села. Олег потянулся за хлебом.

— Не отключай, — сказала она.

— Мам, мобильный у тебя всегда под рукой. Мы все на него звоним. Зачем два номера?

— Оставь пока.

— Опять это «пока». Потом забудем, ещё год будем платить.

Люба взяла вилку, но есть не стала. Она ждала, что он скажет «хорошо», пусть даже недовольно. Олег уже передавал хлеб сестре.

Ирина приехала раньше брата и успела рассказать, что у них на работе сокращают отдел, а муж вторую неделю ездит в командировки. Люба слушала, жарила рыбу, радовалась, что хоть сегодня оба пообедают у неё. Теперь надо было снова заводить разговор, который сын считал законченным.

— Олег.

Он поднял глаза.

— Я тебе сказала, не отключай.

— Да услышал я. Только объясни, для чего он тебе.

В прихожей зазвонил телефон.

— Вот и узнаем, — сказала Ирина.

Она улыбнулась, предлагая матери улыбнуться тоже. Люба вышла из кухни.

— Да?

— Люб, ты картошку в оладьи сырую тёрла или варёную?

Нина говорила быстро, и Люба не сразу разобрала вопрос.

— В какие оладьи?

— Которые ты ещё на работу приносила. У нас Юрка грибов привёз, я думаю, со сметаной сделать. Только забыла, ты её варила сначала?

— Это кабачок был, Нин.

В трубке помолчали.

— Вот ведь. А я уж начистила.

Люба рассмеялась. Из кухни донёсся голос Ирины, потом стук вилки о тарелку.

— Делай из картошки. Только лук туда натри.

Они поговорили про грибы. Нина пожаловалась, что сын привёз полное ведро, а перебирать не остался. Потом вспомнила их бывшую сменщицу Марину, которая звонила ей накануне. Марина наконец добралась до сына, но через четыре дня засобиралась домой, потому что у него нельзя было открыть окно, не спросив, не дует ли на ребёнка.

Люба слушала и смотрела на куртки детей. Ирина не вынула из рукава шарф, он свисал почти до пола. Люба подняла его и сунула поглубже в рукав.

— А ты чего смеёшься? — спросила Нина.

— Ничего. Вспомнила, как она у нас все форточки закрывала.

— Так я ей это и сказала.

На кухне открыли кран. Люба оглянулась.

— Нин, у меня дети обедают. Я тебе вечером наберу.

— Ну давай. Лук, говоришь, натереть?

— И отожми картошку, если воды много будет.

Когда Люба вернулась, Ирина уже складывала тарелки в мойку.

— Ты куда мою? Я не поела ещё.

— Ой. Я думала, ты всё.

Дочь поставила тарелку обратно. Олег сидел, откинувшись на спинку стула.

— Нина? — спросил он. — Она всё в том же посёлке?

— Там же.

— У неё мобильного нет?

— Есть, наверно.

— Ну вот. Обменяетесь номерами, и всё.

— А зачем мне с ней обмениваться? У нас и так есть номера друг друга.

— Чтобы не платить за отдельный телефон.

Люба поддела вилкой остывшую рыбу. Есть при них ей расхотелось, но убирать тарелку теперь тоже было неприятно.

— Марина мне сюда звонит. Тётя Тася из Кинешмы. Боря, её племянник, когда приезжает. У них моего мобильного нет.

— У Бори точно есть мобильный, — сказала Ирина. — Он же не в лесу живёт.

— Ира, я разве говорю, что у него нет? Моего номера у него нет.

Дочь вытерла руки и присела.

— Так давай передадим. Ты Тасе, она ему. Нине скажи, чтоб Марине дала. Это же не трудно.

— Я Марине и сама могу сказать.

— Тем более.

Олег вынул из кармана свой телефон.

— Давайте список составим, кому сообщить. А то в самом деле кто-нибудь не дозвонится.

Люба отодвинула тарелку.

Она могла бы перечислить ещё нескольких человек. Двоюродного брата, с которым созванивались под Новый год и иногда весной, когда он собирался проехать через их город. Галю из соседнего корпуса, переехавшую к дочери. Но тогда они с Олегом стали бы искать, через кого передать её номер каждому, и к вечеру всё бы устроили. Кроме того, о чём она просила.

— Не надо списка.

— Мам, ну мы же помочь хотим, — сказала Ирина. — Ты сама всё время говоришь, продукты подорожали.

— Подорожали. Но я пока могу за телефон заплатить.

— Никто не говорит, что не можешь.

— А почему вы его отключаете?

Олег положил мобильный на стол.

— Ладно. Раз у тебя столько людей на нём осталось, я отменю.

Люба посмотрела на него.

— Я тебя ещё до Нининого звонка просила.

Он провёл ладонью по лицу.

— Мам, я понял. Оставляем.

— Ты заявку отменишь?

— Да.

— Сегодня?

Олег уже открыл рот.

— Отмени сейчас, — негромко сказала ему Ирина. — В понедельник тебе некогда будет.

Он взял телефон и вышел в комнату.

Люба встала и переложила недоеденную рыбу в маленький контейнер. Ирина взяла у неё тарелку и поставила в мойку.

Из комнаты было слышно, как Олег повторяет номер договора. Потом он надолго замолчал.

— Ждёт, наверно, — сказала Ирина.

Люба кивнула.

— А я и не знала, что вы с Ниной до сих пор созваниваетесь.

— А когда мне тебе об этом рассказывать? Ты звонишь, я спрашиваю, как вы там. Пока про всех поговорим, тебе уже пора бежать.

— Ты тоже могла бы рассказать.

Люба помыла руки.

— Могла бы.

Она закрыла кран и вытерла руки.

— Она мне про Юрку говорит, я ей про вас. Иногда одну ерунду болтаем. Про картошку вот.

— Можно же и на мобильный про картошку.

— Можно.

Ирина вздохнула.

— Я не то хотела сказать.

Люба не стала спрашивать, что именно.

Олег вернулся минут через десять. Сказал, что заявку отменили и пришло подтверждение. Протянул матери экран. Она прочитала, вернула телефон.

— Плату оставляю, как была, — сказал он.

— Оставь.

— Там ещё за телевизор можно посмотреть. Пакет у тебя большой.

Он осёкся, Ирина отвернулась к окну.

— Посмотри, — сказала Люба. — Только сначала скажи мне, что там.

Олег кивнул.

Чай пили уже без разговора о платежах. Ирина рассказала, что на работе хотят пересадить их в другой кабинет, где столы стоят вплотную. Олег стал советовать ей поговорить с начальником. Ирина сказала, что уже говорила, только начальнику и самому переезжать некуда. Люба подлила ей чаю.

Дети уехали вместе. Люба пошла за ними до лифта, дождалась, пока закроются двери, и вернулась в квартиру.

На кухне она сразу включила свет, хотя за окном ещё было не темно. Убрала посуду, переложила оставшуюся рыбу в холодильник. Олег забыл на стуле пакет с рабочими перчатками. Люба позвонила ему на мобильный.

— Завтра заеду, — сказал он. — Я про телевизор узнаю и тебе позвоню.

— Хорошо.

Он попрощался и отключился.

Люба принесла из кухни стул и поставила возле телефона.

Она набрала Нину.

— Ну что, вышли твои оладьи?

— Развалились, — сказала Нина. — Я их ложкой переворачивала, потом плюнула, одним блином дожарила. Ты чего хотела?

— Да так. Поели уже. Сижу.

Люба устроилась поудобнее.

— Расскажи, как там Марина у сына окно открывала.

---

Как можно поддержать авторов

Спасибо, что дочитали до конца. Поделитесь своими впечатлениями в комментариях и, если можете, расскажите о тексте друзьям — так больше людей его увидят. При желании вы всегда можете поддержать авторов через кнопку «Поддержать». Мы искренне благодарим всех, кто уже делает это. Поддержать ❤️.

— Ты только от себя напиши. Когда я пересылаю, никто уже не читает.

Света подвинула к Нине телефон. На фотографии мальчик сидел боком на больничной кровати и держал перед собой коробку с машинками. Нина успела заметить босую пятку и слишком длинный рукав, прежде чем Света провела пальцем по экрану.

— Видишь, сколько осталось? Если каждый хоть по двести рублей. Тебя же тут все знают.

Нина знала, почему Света пришла именно к ней. Тридцать лет она проработала в районной библиотеке, и теперь у молочного отдела её останавливали взрослые мужчины, которых она помнила третьеклассниками. Это было приятно. Иногда она делала вид, что узнала человека сразу, а имя вспоминала уже дома.

Ни мальчика, ни его мать Нина не знала.

— А ты мать знаешь?

— Через Ольгу. Мы с ней на базе работали. Это у её племянницы.

— У Ольгиной?

— У Ольгиной племянницы сын. Нин, какая разница? Ребёнок болеет.

Света заехала ненадолго, даже куртку не сняла. За её спиной на плите начинала кипеть вода, и Нина убавила огонь.

— Пришли мне. Я посмотрю.

— Сегодня бы. Я им сказала, что ты поможешь.

— Я сначала посмотрю.

— Ну посмотри. Только не до следующей недели.

Нина хотела предложить ей чаю, но Света уже шла в прихожую.

Три года назад, когда Нина сломала ногу, Света приезжала к ней после работы. Заносила продукты, ставила у двери, спрашивала, вынести ли мусор. Нина тогда жила одна, дочь была далеко. Несколько раз она собиралась перевести деньги за бензин, но так и не предложила. Боялась обидеть.

Объявление пришло, когда Нина ужинала. Мальчика звали Митей, ему было семь лет. На курс лечения требовалось двести восемьдесят тысяч рублей, собрано было сто девяносто четыре тысячи. Дальше шли просьба не проходить мимо и номер карты. Получателем значилась женщина с другим именем, не тем, которым была подписана мать.

Нина прочла объявление ещё раз. Срока поездки не было, названия клиники тоже. Она написала Свете, куда едут и есть ли счёт.

Ответ пришёл голосом.

— Нин, я тебе всё переслала, что у меня есть. Завтра у Оли спрошу.

Нина набрала «Хорошо» и оставила телефон на столе.

Утром у подъезда её остановила Зоя с третьего этажа.

— Я к тебе собиралась. Вот, возьми. Две тысячи.

Она протянула сложенные купюры. В другой руке у неё была сумка на колёсиках.

— На что?

— Мальчику. Света написала, что вы вместе собираете. Я эти переводы боюсь. Не туда нажму, потом ищи.

— Я ещё ничего не собираю.

— Ну будешь собирать. Отдашь ей.

Из подъезда вышел сосед с верхнего этажа. Он придержал дверь для жены, которая несла пустую переноску для кошки. Зоя отошла к стене, и Нина взяла деньги, чтобы не продолжать разговор при них.

— Я тебе позвоню.

— Чего звонить? Передашь, когда увидишь. Там же по чуть-чуть от всех.

В магазине Нина вспомнила про яйца уже за кассой, но возвращаться не стала. Дома достала телефон и нашла Светино сообщение в чате дома. Под объявлением стояло, что к сбору подключилась Нина, которую здесь многие знают, и что через неё можно передать наличные.

Сообщение было отправлено вчера вечером.

Нина позвонила Свете.

— Ты зачем написала про наличные?

— А что такого? Не все умеют переводить.

— Зоя мне уже принесла.

— Вот видишь. Люди откликаются.

— Свет, я тебя про счёт спрашивала.

— Я на работе. Вечером пришлю.

Нина вынула две тысячи из кармана, положила отдельно от своих денег и написала Зое, что пока ничего не передавала. Зоя ответила «Ладно».

К вечеру пришла фотография медицинской выписки. Нижний угол закрывал чей-то палец, мелкие строки расплывались. Нина не пыталась разбирать диагноз. Она искала название клиники, куда мальчика собирались везти, но не нашла.

Она набрала Свету.

— А это за какой год?

— Ты на дату посмотри.

— Она не попала в кадр.

— Значит, попрошу ещё раз.

— И чей номер карты? Там не мать.

Света шумно выдохнула.

— Сестры. У матери какие-то сложности с картой. Я сама туда пять тысяч перевела.

— А кто потом напишет, сколько собрали и что оплатили?

— Господи, Нина. Ты две тысячи собрала или два миллиона? Я не думала, что с тобой столько возни будет.

— Это не мои две тысячи.

— Я поняла. Тебе нужен отчёт за каждую копейку. Пусть мать вместо ребёнка твоими бумажками занимается.

Нина замолчала. Из трубки донёсся мужской голос. Света с кем-то коротко переговорила.

— Ты пойми, — сказала она уже тише. — Они и так на пределе. Мать плачет каждый день. А я должна ей сказать, что у нас тут фотография не такая?

— Дай мне с ней поговорить.

— Я сначала спрошу, можно ли давать номер.

— Хорошо.

— Только ты пока размести. Пока я спрошу, пока она ответит. У тебя два чата, в другом я вообще не состою. Может, как раз и доберём.

На этот раз Нина не сказала «хорошо».

Она открыла второй чат, районный, где соседи обменивались книгами, искали мастеров и пристраивали котят. Начала писать, что знакомые собирают деньги ребёнку. Добавила «Семью лично не знаю», перечитала и стёрла всё сообщение.

В первом чате соседка из соседнего подъезда спрашивала, можно ли доверять сбору. Ей ответили, что Нина в плохом деле участвовать не будет.

Слова были добрые. Нине захотелось закрыть переписку, будто она подслушала чужой разговор о себе.

Она написала Свете, чтобы та пока убрала упоминание о ней.

Света позвонила почти сразу.

— Ты понимаешь, как это будет выглядеть? Я вчера людям написала, а сегодня уберу. Значит, что-то нечисто?

— Напиши, что поспешила.

— А ты не обещала помочь?

Нина подошла к окну. Во дворе разгружали фургон, водитель внизу сердился на кого-то, кто не убрал машину.

— Я обещала посмотреть.

— Вот только не надо. Я к тебе пришла по-человечески. Не чужая вроде.

— Я знаю.

— Что ты знаешь? Ты мне веришь или нет?

Нина вспомнила пакеты у своей двери, Свету в расстёгнутой куртке, её короткое «Завтра ещё заеду».

— Верю, что ты хочешь помочь.

— Спасибо. Очень хорошо сказала.

Света отключилась.

Нина постояла у окна, потом пошла домывать сковороду. Вымыла, вытерла плиту, разобрала сушилку. Ей хотелось, чтобы до утра никто ничего не спрашивал. Завтра могла прийти ясная фотография, мог позвонить кто-нибудь из родных. Можно было бы написать, что всё выяснилось, и не было бы никакого отказа.

Но под объявлением появился новый вопрос. Мужчина, которого Нина знала только по имени, хотел перевести деньги вечером и спрашивал, ещё ли открыт сбор.

Она села и написала, что семью не знает, документов на предстоящее лечение и сведений о расходах не видела, поэтому рекомендовать этот сбор не может. Наличные через неё передавать не нужно. Деньги, которые ей уже принесли, она вернёт.

Прочитав, добавила, что сама слишком поздно уточнила своё участие.

Палец задержался над экраном. Нина всё-таки отправила сообщение.

Сразу ничего не произошло. Потом мужчина ответил «Понял». Женщина из соседнего подъезда спросила, значит ли это, что их обманывают.

Нина написала, что этого не знает.

Ещё одна соседка заметила, что можно было сначала между собой разобраться, а потом выносить на всех. Нина не стала отвечать. Потом открыла переписку со Светой и написала, что готова посмотреть документы и поговорить с матерью, если та согласится.

Ответа не было.

Утром Света прислала короткое сообщение. Из-за Нины люди теперь боялись переводить, и объясняться с матерью приходилось Свете.

Нина прочитала его перед выходом и сунула деньги в карман.

Зоя открыла не сразу.

— Я думала, ты уже отдала.

— Нет. Вот твои.

Нина протянула две тысячи. Зоя не взяла.

— Что же там случилось?

— Не знаю я, Зой. Я толком ничего не знаю. Надо было сразу тебе сказать, ещё у подъезда.

— А ребёнок-то болеет?

— Света говорит, болеет. Сама я с ними не разговаривала.

Зоя посмотрела на купюры, потом на Нину.

— Я ведь потому и принесла, что ты.

— Я поняла.

— Теперь поняла.

В квартире работало радио. Диктор что-то говорил о погоде, и Нина слышала его слишком отчётливо.

— Да. Теперь.

Зоя взяла деньги и отошла в комнату. Нина осталась у порога. Она уже собиралась попрощаться.

— Обувь снимай, — донеслось из комнаты. — Садись. Расскажи сначала.

---

Как можно поддержать авторов

Каждый лайк и каждый комментарий показывают нам, что наши истории живут не зря. Напишите, что запомнилось больше всего, и, если не трудно, перешлите рассказ тем, кому он может быть важен. Дополнительно поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы очень благодарны всем, кто уже рядом с нами. Поддержать ❤️.