— Только не начинай про рассаду в машине, ладно, — сказала Вера, не оборачиваясь.
Она сидела впереди, держала на коленях пакет с семенами и списком, который уже был не нужен, потому что всё купили ещё в среду. За окном тянулась серая кромка трассы, потом пошли щиты с пиломатериалами, теплицами, саженцами, потом частный сектор, где у каждого второго забора уже стояли мешки с землёй. Апрель был такой, какой бывает под Москвой после долгой зимы: снег уже ушёл, но земля ещё не решила, что она земля, а не тяжёлый холодный пластилин.
Сзади в детском кресле сопел Семён, уткнувшись лбом в ремень. Рядом с ним сидел Антон и листал что-то в телефоне, время от времени поднимая глаза на навигатор. На самом краю, зажатая между рюкзаком и коробкой с продуктами, Катя смотрела на мать в зеркало.
— Я не начинаю, — сказала она. — Я просто говорю, что помидоры в багажнике не надо оставлять, если мы сначала будем крышу смотреть.
— Кто сказал, что сначала крышу? — отозвался с водительского места Николай Петрович. — Сначала дом открыть, воду пустить, печку проверить. Потом уже всё остальное.
— А теплица сама себя не откроет, — сказала Вера.
— И крыша сама себя тоже.
Он сказал это с тем спокойствием, которое дома у него означало не спокойствие, а заранее приготовленную правоту. Катя это знала с детства. Сначала он говорит ровно, потом начинает повторять одно и то же другими словами, потом обижается уже не на предмет спора, а на то, что с ним спорят.
Антон, не отрываясь от телефона, проговорил:
— Давайте по приезде посмотрим, что там вообще после зимы. Может, крыша ещё стоит.
— Спасибо, успокоил, — сказала Вера.
Катя усмехнулась и тут же перестала. Мать заметила это в зеркале и поджала губы. Утренний выезд всегда начинался одинаково. Ещё в городе все бодрые, с кофе в термокружках, с разговорами про шашлык на майские, про то, как хорошо будет на воздухе. На подъезде к дачам воздух ещё не начался, а семейный спектакль уже шёл по знакомым местам.
Когда свернули на их улицу, машина пошла медленнее. Колея подсохла сверху, но под колёсами ещё чавкало. Заборы стояли вразнобой, где-то уже открыли ворота, где-то висели замки. На соседнем участке мужик в ватнике жёг прошлогодние стебли в железной бочке, дым стелился низко, и Вера сразу сказала:
— Опять Славка палит, как в тайге. Всё бельё потом провоняет.
Дача показалась из-за старой яблони. Дом за зиму как будто присел. Не сильно, но Катя это увидела сразу, как видишь у знакомого человека новую складку у рта. На веранде перекосило одну раму. У крыльца лежала сломанная снегом водосточная труба. Сетка на теплице местами провисла, а одна форточка стояла наискось, как будто её кто-то открыл и передумал.
Николай Петрович заглушил машину и не выходил секунду, глядя прямо перед собой. Потом сказал:
— Ну, нормально.
Это его «нормально» означало список на полдня.
Из машины вылезали долго. Сначала сумки, потом термос, потом пакет с сапогами, потом ребёнок, который проснулся и сразу спросил, можно ли копать. Семён был в том возрасте, когда дача для него ещё не делилась на труд и отдых. Есть земля, есть палка, есть лужа. Всё остальное — взрослые условности.
Катя открыла калитку. Она заскрипела громче, чем осенью. Во дворе пахло сырой доской, прошлогодней травой и землёй, которую только тронь — она липнет к подошве целыми лепёшками. На дорожке из плиток за зиму вылез мох. Под смородиной лежали чёрные, расползшиеся листья. Вера сразу пошла к грядкам, как будто к больным детям после долгой разлуки.
— Ой, ну всё, — сказала она. — Всё поплыло. Смотри, борта ушли.
Грядки и правда перекосились. Доски, которые Николай Петрович три года назад ставил «на совесть», разошлись по углам, и земля выпирала наружу. В теплице на дорожке стояла вода. На столе под навесом зимовала перевёрнутая лейка, полная бурой жижи.
— Сначала дом, — напомнил Николай Петрович.
Он уже нёс связку ключей и шёл так быстро, как будто скорость могла отменить возраст. Катя заметила, что он стал осторожнее ставить ноги на крыльцо, но сам он делал вид, что просто не любит спешки на досках. Вера, наоборот, в последнее время всё делала рывками. Или сидела. Среднего у неё почти не осталось.
В доме было холодно и пыльно. Воздух стоял зимний, закрытый. Катя открыла форточку на кухне, стряхнула с подоконника дохлую муху и сразу услышала из комнаты материно:
— Не распахивай, печку сначала!
— Я форточку, мам.
— Я вижу, что форточку.
Семён уже нашёл коробку с деревянными кубиками, которые здесь жили круглый год, и строил на полу что-то с гаражом. Антон вынес из машины инструментальный ящик и спросил, где лестница.
— В сарае, — сказал Николай Петрович.
— Который не открывается, — добавила Вера. — Его зимой повело.
— Откроется.
— Ну открой.
Катя посмотрела на них и пошла ставить чайник. Электрический здесь был старый, с мутной шкалой. Вода в канистре ледяная, пальцы от неё сразу деревенели. Она вспомнила, как в детстве открытие сезона было праздником. Им разрешали бегать в куртках по участку, отец доставал из сарая качели, мать выносила эмалированный таз и мыла первые редиски ещё до того, как они вырастали. Тогда казалось, что всё это происходит само собой. Дом открывается, вода идёт, грядки ровняются, стекло в теплице оказывается целым, суп появляется на столе. Теперь, стоя у раковины с перекошенной дверцей, Катя видела, сколько у этого «само собой» было спины, коленей, тяжёлых вёдер и чужой привычки не жаловаться.
Чай пили на веранде, потому что в доме ещё не прогрелось. Николай Петрович уже успел открыть сарай ломом, вытащить лестницу и осмотреть крышу с земли. Вера обошла грядки, теплицу и кусты, как инспектор, который заранее знает, что акт будет плохой. Антон держал кружку в одной руке, в другой — рулетку.
— Значит так, — сказал Николай Петрович. — Я на крышу. Антон со мной. Вера в теплицу. Катя грядки разбирать. Потом воду пустим.
— А почему я в теплицу? — спросила Вера. — Я одна там что сделаю?
— Ты знаешь, что там делать.
— Я много что знаю. Вопрос в другом.
Катя видела, как мать поправила платок на голове. Это движение у неё появлялось, когда она злилась, но не хотела сразу. Она не спорила по крупному поводу. Она начинала с мелочи, как с нитки, и уже потом вытаскивала весь клубок.
— Мам, давай я с тобой сначала, — сказала Катя. — Посмотрим рассаду, откроем всё.
— А грядки кто?
— Потом грядки.
— Потом у нас будет вечер, — сказал Николай Петрович. — И все скажут: ну ладно, в следующий раз.
— Пап, — сказала Катя, — в следующий раз будет в любом случае. Мы же не за один день всё сделаем.
Он посмотрел на неё так, как будто она предложила нечто неприличное. Дача в его представлении всегда была задачей, которую надо решить до конца, даже если конец каждый раз отодвигался. Незавершённое его раздражало не потому, что мешало, а потому, что напоминало о пределах.
Работа пошла, как и полагается, не по плану, а по тому, кто первым увидел срочность. Антон полез с Николаем Петровичем смотреть конёк крыши. Вера с Катей открыли теплицу. Дверь заедала, поликарбонат внутри был мутный от зимней пыли, по углам лежали сухие стебли прошлогодних огурцов, которые осенью не успели убрать. На стеллаже стояли ящики с рассадой, привезённой из квартиры. Земля в стаканчиках подсохла, листья у помидоров поникли.
— Я же говорила, не надо было вчера поливать, — сказала Вера. — Сейчас холодно, им только хуже.
— Вчера ты говорила, что надо полить, — ответила Катя.
— Я говорила слегка.
— Мам, я слегка и полила.
— Ну вот видишь.
Катя взяла ящик и переставила ближе к свету. Ей хотелось сказать что-нибудь колкое, старое, привычное. Что невозможно угадать правильную степень полива, если указания меняются каждые два часа. Что она не телепат. Что вообще эти помидоры можно купить на рынке в июле и никто не умрёт. Но мать стояла, разглядывая тонкие стебли, и у неё было такое лицо, как будто речь шла не о помидорах, а о чём-то, что она обязана удержать в порядке, пока ещё может.
— Ладно, — сказала Катя. — Сейчас отойдут.
— Если ночью не будет минуса.
— Тогда занесём.
— Куда? В дом? Там Семён всё снесёт.
— Значит, на веранду.
— На веранде темно.
Катя молча взяла тряпку и стала протирать полки. Мать тоже замолчала. В тишине слышно было, как на крыше двигают лестницу и как Николай Петрович сверху глухо командует Антону, будто тот не взрослый мужчина, а мальчишка с молотком.
К обеду участок уже выглядел не таким брошенным, а все — более уставшими, чем рассчитывали. Воду пустили не сразу. В одном месте шланг за зиму треснул, и Николай Петрович, присев на корточки, долго возился с хомутом. Потом встал не с первого раза. Катя это заметила. Вера тоже заметила, но сказала не про это:
— Я же просила осенью слить как следует.
— Слил, — ответил он.
— Видно, как слил.
Антон предложил съездить в магазин за новым шлангом и саморезами. Николай Петрович сказал, что сначала надо закончить крышу. Антон сказал, что без саморезов крышу не закончить. Николай Петрович сказал, что у него в банке в сарае всё есть. Банка нашлась, но в ней были вперемешку гвозди, шурупы без шляпок, ржавые петли и два советских ключа неизвестно от чего.
— Вот, — сказала Катя тихо, когда отец ушёл за другой банкой. — Всё так же.
Вера услышала.
— А что так же?
— Да ничего.
— Нет, скажи.
— Мам, не надо.
— Раз начала, скажи.
Катя выпрямилась с охапкой сухой травы в руках. Её раздражало даже не то, что мать цепляется. Раздражало, что она сама снова говорит с ней как в семнадцать лет, когда любая мелочь превращалась в выяснение, кто кого не уважает.
— Так же то, что всё держится на том, что папа помнит, где у него что лежит, а если не помнит, мы должны ждать, пока он найдёт. И никто заранее не может купить нормальные саморезы, потому что у нас же всё есть.
— Так купите, — сказала Вера.
— Так мы и говорим, что надо купить.
— Ну и купите. Кто вам мешает?
Это было сказано с такой резкостью, что Катя даже не сразу ответила. Вроде бы мать соглашалась, но в голосе у неё было не согласие, а упрёк за то, что вообще обсуждают вслух такую простую вещь.
Обед ели поздно, почти в три. На столе были яйца, огурцы из магазина, колбаса, хлеб, термос с чаем и банка горчицы, которую Николай Петрович зачем-то привёз из квартиры, хотя на даче стояла своя. Семён бегал с лопаткой, потом сел на ступеньку и уснул, прислонившись к косяку. Его перенесли на диван в доме, не раздевая.
За столом говорили уже не о делах, а о соседях, о том, что у Пахомовых поставили новый забор, а у Зины сын, оказывается, продал участок. Но разговор всё время соскальзывал обратно.
— Клубнику надо пересаживать, — сказала Вера.
— Не сегодня, — сказала Катя.
— Я и не говорю, что сегодня.
— Тогда зачем сейчас?
— Чтобы вы знали.
— Мы знаем.
— По вам не видно.
Антон поднял глаза от тарелки.
— Вер, давайте список сделаем. Реально. Что в эти выходные, что в следующие. И кто что берёт.
Николай Петрович хмыкнул.
— Список. На даче список не работает. Здесь по месту видно.
— По месту видно, что работы на месяц, — сказал Антон. — И что вдвоём вам это уже тяжело.
После этих слов стало тихо. Не потому, что он сказал грубость. Наоборот, слишком прямо.
Вера взяла нож и стала резать хлеб тоньше, чем нужно. Николай Петрович смотрел на стол, на банку с горчицей, на крошки, на что угодно, только не на зятя.
— Мы не вдвоём, — сказал он наконец. — Вы же приехали.
— Мы приехали на выходные, — ответил Антон. — А вы здесь потом с понедельника по пятницу будете.
— И что?
— И ничего. Просто надо не делать вид, что всё как десять лет назад.
Катя ждала, что сейчас отец сорвётся. Но он только отодвинул кружку и встал.
— Ладно. Кто в магазин, тот в магазин. Я на крышу.
И ушёл.
После обеда солнце вышло сильнее. На веранде стало жарко, а в тени всё ещё тянуло холодом. Катя с матерью вытаскивали из дома старые тряпки, банки, коробки с семенами, которые уже никто не посадит, но выбросить жалко. Вера держалась бодро, даже слишком. Она быстро ходила, наклонялась, вставала, снова наклонялась. Катя несколько раз сказала ей сесть, но мать отмахивалась.
— Я если сяду, потом не встану, — сказала она.
Это было сказано вроде шуткой, но Катя услышала в этом усталость, которую та прятала за раздражением.
На верхней полке буфета стояли банки с пустыми крышками, старый фонарь и коробка с аптечкой. Вера подтащила табуретку.
— Мам, я достану.
— Да что там доставать.
— Слезь.
— Не командуй.
Она встала на табуретку, потянулась к коробке, и в этот момент одна ножка ушла в щель между досками пола. Всё произошло без красивой замедленности, по-бытовому неловко. Табуретка дёрнулась, Вера села мимо, ударилась боком о край буфета и уже потом сползла на пол.
Катя успела только подхватить коробку, чтобы та не упала ей на голову.
— Мам!
Вера не закричала. Сначала она сидела на полу и зло смотрела на табуретку, как будто та сделала это нарочно. Потом сказала сквозь зубы:
— Не трогай. Подожди.
Катя всё равно присела рядом.
— Где больно?
— Везде. Не суетись.
На шум прибежал Николай Петрович. За ним Антон, который как раз собирался ехать в магазин. Отец увидел Веру на полу, табуретку, Катю рядом и сразу заговорил громко, не разбирая, на кого.
— Ну что за цирк? Я же говорил, не лезь куда не надо! Нельзя пять минут посидеть спокойно?
— Ты мне сейчас будешь рассказывать? — Вера подняла на него лицо. — Я, значит, не лезь, а ты на крышу лезь?
— Я знаю, как лезть!
— Да ничего ты уже не знаешь, Коля!
Это «уже» прозвучало так, что Катя даже отстранилась. Не из-за грубости. Из-за правды, которую все обходили кругами весь день.
Николай Петрович замолчал. Потом сказал тише, но от этого только хуже:
— Отлично. Значит, теперь я уже ничего.
— Я не это сказала.
— Это.
— Да перестаньте вы, — не выдержала Катя. — Вы оба. Хватит делать вид, что если громче сказать, то силы прибавятся.
Антон помог Вере подняться. Она морщилась, но шла сама. Посадили её на диван. Достали из аптечки мазь, эластичный бинт, который давно лежал и уже плохо тянулся. Семён проснулся от шума, вышел сонный, увидел взрослых и сразу понял, что сейчас лучше не спрашивать про лужу.
Николай Петрович стоял в дверях и не заходил. Катя вдруг ясно увидела, какой он растерянный. Не сердитый, не оскорблённый, а именно растерянный, как человек, у которого привычный порядок вещей дал трещину в самом простом месте — на полу кухни у табуретки.
— Я съезжу, — сказал Антон. — За шлангом, саморезами и нормальным бинтом.
— И за творогом, — машинально добавила Вера.
Катя засмеялась. Не потому, что было смешно, а потому, что мать даже сейчас не могла отпустить хозяйство из рук. Вера тоже коротко усмехнулась и тут же поморщилась.
Когда Антон с Семёном уехали, в доме стало непривычно тихо. С улицы доносились голоса соседей, стук молотка где-то через два участка, далёкий лай. Катя сидела на табуретке напротив дивана. Вера лежала, подложив под бок свернутое полотенце. Николай Петрович вышел на веранду и долго там ходил, скрипя половицами.
— Сильно? — спросила Катя.
— Синяк будет, — сказала Вера. — Ничего страшного.
— Страшного нет. Неприятного достаточно.
Мать посмотрела на неё внимательно, как будто примеряла новую интонацию дочери. Не спорящую и не оправдывающуюся.
— Ты думаешь, я не вижу? — спросила она.
— Что?
— Что тяжело стало.
Катя не ответила сразу. На кухонном столе лежал список покупок, перечёркнутый, с дописанными сбоку «хомут», «плёнка», «таблетки от муравьёв». За окном на грядке торчали прошлогодние стебли укропа, серые, как проволока.
— Вижу, — сказала Вера. — И у него спина, и у меня колени. И руки уже не те. Я банку открыть не могу иногда, а потом иду землю копать, как будто мне тридцать пять. Потому что если не я, то кто?
— Мы, — сказала Катя.
— Вы приезжаете и живёте как гости. Не нарочно. Просто так сложилось. Я сама так приучила. Приехали — накормить, уложить, дать старые куртки, сказать, где что лежит. А потом жаловаться, что никто ничего не берёт. Удобно, да.
Она сказала это без яда, почти устало. И от этого Кате стало неловко сильнее, чем от любого упрёка.
На веранде перестали ходить. Николай Петрович вошёл и сел у двери, не снимая куртки.
— Я не могу, — сказал он, глядя в пол. — Вот это всё бросить не могу. Если вижу, что доска пошла, мне надо её менять. Если труба лежит, надо ставить. Иначе зачем вообще сюда ехать.
— А никто не говорит бросить, — ответила Катя. — Надо просто перестать делать всё сразу и как раньше.
— Как раньше было правильно.
— Как раньше было вам по силам, — сказала Вера.
Он поднял голову. Катя ждала нового спора, но его не было. Отец только провёл ладонью по колену, будто стряхивал опилки.
— И что вы предлагаете? — спросил он.
Это было сказано без вызова. По-настоящему.
Разговор пошёл неровно, с паузами, с возвратами к мелочам. Сначала обсуждали ерунду. Что клубнику не трогать до майских. Что половину грядок под морковь и свёклу вообще можно не делать, потому что никто не ест столько. Что теплицу засаживать не под завязку, а только двумя грядками, и огурцы купить потом у соседки рассадой, если свои не пойдут. Что крышу сегодня только закрепить в одном месте, а не «раз уж полезли, то и всё». Что воду в бочки таскать не вёдрами, а купить длинный шланг и не мучиться.
Потом дошли до главного.
— Мы можем приезжать не наездами, а по очереди, — сказала Катя. — Я с Семёном в одни выходные, Антон в другие, если у меня работа. И не ждать, что вы всё подготовите к нашему приезду. Наоборот.
— И ключи у вас будут свои, — сказал Антон с порога.
Он вернулся как раз на этой фразе, с пакетами в руках и Семёном, который тащил маленький рулон садовой сетки, как трофей.
— Слышал? — спросила Катя.
— Слышал. Поддерживаю.
Николай Петрович взял у него пакет с саморезами, посмотрел, кивнул.
— Нормальные, — сказал он.
Это прозвучало почти как извинение.
К вечеру участок стал другим. Не образцовым, не готовым к журнальной съёмке, а живым. На верёвке висели выстиранные тряпки. У крыльца лежала куча старых досок, которые решили не пристраивать «на всякий случай», а вывезти. В теплице стояли два ряда рассады и больше ничего. Половину ящиков Вера сама велела отвезти обратно в город под лампу. На столе под навесом Антон разложил новые хомуты, шланг и чек из магазина, прижатый солонкой, чтобы не улетел.
Семён копал у смородины яму неизвестного назначения. Николай Петрович сначала хотел вмешаться, потом только сказал:
— Не у корня. Чуть в стороне.
И пошёл показывать, где лучше.
Катя с матерью сидели на лавке у дома. Вера осторожно поворачивалась, примеряясь к боку, и пила чай из металлической кружки. Лицо у неё было усталое, но спокойное. Не победившее, не примирённое навсегда. Просто без утреннего напряжения, когда надо держать всё сразу.
— На майские красить будем? — спросила Катя.
— Посмотрим, — сказала Вера. — Может, только перила. А может, и не будем. Никуда они не денутся.
Катя кивнула. Эта фраза в устах матери была почти событием.
Антон вынес из дома блокнот и ручку.
— Всё, — сказал он. — Раз уж список не работает, давайте заведём список, который работает.
— Не умничай, — автоматически отозвался Николай Петрович, но уже без колючести.
Они сели за стол. Стали записывать. Кто покупает замок на сарай. Кто привозит новую табуретку, но лучше вообще маленькую стремянку с широкими ступенями. Кто разбирает старую компостную кучу. Что яблоню в этом году обрезает специалист из соседнего СНТ, а не Николай Петрович на лестнице с ножовкой. Что грядок будет шесть, а не десять. Что картошки сажать не будут, потому что ради двух мешков никто не обязан убиваться.
Солнце клонилось к лесу, и от сырой земли поднимался вечерний холод. Катя встала, пошла в дом за кофтой для Семёна и, проходя мимо кухни, увидела у буфета ту самую табуретку, перевёрнутую набок. Она подняла её, вынесла на улицу и поставила к куче досок.
— Эту выбрасываем, — сказала она.
Николай Петрович посмотрел, будто хотел возразить по привычке. Потом махнул рукой.
— Выбрасываем.
И записал в блокнот следующей строкой: «Стремянка».
Как можно поддержать авторов
Спасибо, что дочитали до конца. Поделитесь своими впечатлениями в комментариях и, если можете, расскажите о тексте друзьям — так больше людей его увидят. При желании вы всегда можете поддержать авторов через кнопку «Поддержать». Мы искренне благодарим всех, кто уже делает это. Поддержать ❤️.
