Место, где пахнет горячим хлебом

Литературные истории о простых буднях и важном внутри. С теплом и без суеты — для тех, кто любит читать не торопясь.

  • Пять чашек

    Пять чашек

    — Не сходи с коврика. Ты в носках.

    Соня замерла возле раковины. В руке у неё осталось полотенце, а на полу, между мойкой и столом, лежала чашка. От неё отскочили ручка и большой кусок с синим цветком. Лида ещё успела подумать, что цветок целый, можно бы склеить, но увидела мелкие осколки у ножки стула.

    — Ну вот, — сказала она.

    Соня положила полотенце. Осторожно, чтобы не задеть блюдца, разложенные на столе.

    Они мыли сервиз после уборки в шкафу. Лида сама попросила внучку помочь. До верхней полки приходилось тянуться со стула, а Соня доставала так, стоя на полу. Пока бабушка протирала стеклянные дверцы, внучка относила посуду на кухню. Потом предложила её вытереть.

    Лида принесла щётку и совок.

    — Я нечаянно, — сказала Соня. — Она мокрая была. Я полотенце потянула, а она выскользнула.

    Лида наклонилась за ручкой. Её хотелось поднять отдельно, не сметать с остальным. За эту тонкую ручку она почти сорок лет боялась браться двумя пальцами, обязательно придерживала чашку снизу.

    — Я же тебе…

    Она не договорила. Ничего особенного она Соне не говорила. Только попросила вытирать насухо.

    — Подними ногу, я под ковриком посмотрю.

    Соня подняла одну ногу, потом другую. Лида смела крупные осколки, провела по плитке влажным бумажным полотенцем. На белом осталась крошечная синяя щепка.

    — Теперь иди. Тапки надень, они в прихожей.

    Соня вышла. Лида завернула осколки в несколько слоёв газеты, положила в ведро. Ручку тоже положила, хотя ещё подержала её перед этим.

    Пять чашек стояли вверх дном на чистой ткани. Блюдец было шесть. Она взяла лишнее и отставила к сахарнице.

    Из прихожей Соня вернулась с кошельком.

    — У меня две тысячи есть. Остальные я потом могу.

    — Что остальные?

    — Ну, сколько она стоит. Мама говорила, он дорогой.

    — Был дорогой. Убери деньги.

    Соня не убрала. Расстегнула маленькое отделение, где у неё лежали сложенные купюры.

    — Я на наушники копила. Я пока без них похожу.

    Лиду рассердил этот кошелёк. Она ещё не успела толком огорчиться, а её уже вынуждали решать, сколько взять с ребёнка за разбитую чашку.

    — Соня, я сказала, убери.

    Внучка застегнула кошелёк и села на край табуретки. Обычно она сидела боком, подогнув ногу, и Лида просила не раскачиваться. Сейчас обе ступни стояли на полу.

    Нужно было сказать что-нибудь ещё. Что не случилось ничего страшного. Но Лиде было жалко чашку, и делать вид, будто она рада происшествию, не хотелось.

    — Жалко, конечно, — сказала она. — Только денег мне не надо.

    — Я больше не буду брать.

    Лида посмотрела на внучку.

    — Ты же помогала мне.

    Соня пожала плечами.

    На столе лежала ещё не вытертая крышка чайника. Лида взяла её, обошла полотенцем маленькую шишечку сверху. Потом вытерла сам чайник.

    — Бабуш, а ты из них пила?

    — Конечно.

    Соня ждала.

    — На сорокалетие доставала. На мамин диплом.

    — А потом?

    — Потом тоже. Не помню уже.

    Она поставила чайник и стала вспоминать. На последний юбилей к ней пришло девять человек, чашек бы не хватило. Тогда Марина купила одинаковые кружки, белые, с толстыми стенками. На Новый год пили кто из чего. Соня маленькая просила чашку с цветочком, ей наливали компот в пластмассовый стакан с двумя ручками. Разумно наливали, она всё роняла.

    Теперь Соне было пятнадцать. Стакана давно не было, сервиз стоял там же.

    — Он для гостей? — спросила Соня.

    — Для хорошего случая.

    — Понятно.

    По тому, как внучка отвернулась к окну, Лида поняла, что та всё ещё ждёт продолжения. Может быть, вечером бабушка позвонит маме. Или скажет напоследок, уже в дверях, чего стоили эти чашки.

    Лида и сама не знала, откуда у Сони взялась такая уверенность. Она на неё не кричала. За разбитую тарелку не ругала. Но стоило внучке открыть шкаф, сразу говорила «не трогай, разобьёшь». Говорила спокойно, не сердясь, и была уверена, что этого достаточно.

    Чайник всё ещё стоял без крышки. Она накрыла его.

    Покупать этот сервиз Лида ходила с работы, в обеденный перерыв. В отделе как раз выдали премию. Денег всё равно не хватало, пришлось добрать из отложенных на пальто. Старое потом носила ещё одну зиму, и ничего, только подкладку у рукавов зашила.

    Продавщица снимала чашки с полки и поворачивала к свету. Синяя краска на лепестках была то густой, то совсем прозрачной. Лида выбрала не сразу. В соседнем сервизе розы были крупнее и край шире, но из этих ей хотелось пить.

    Именно пить. Она даже представила, как вернётся вечером, сварит варенье из крыжовника, который привезла сестра, и позовёт её на чай. Не в воскресенье, а прямо сегодня. Сестра жила через два дома, могла прийти в домашних брюках, накинув куртку.

    Но сервиз Лида принесла в большой коробке, а дома ещё нужно было готовить ужин. Марина делала уроки за кухонным столом. Коробку убрали на шкаф, чтобы не мешала, и распаковали только в выходной.

    Сестра потом приходила. И с вареньем пили, и без варенья. Только чашки Лида не доставала. Для двоих чего возиться, а скоро праздник, вот тогда.

    — Ты есть хочешь? — спросила она.

    — Не очень.

    Соня никогда не хотела есть, если перед этим случалось что-нибудь неприятное. В детстве отворачивалась даже от сырников.

    Лида открыла хлебницу. С утра она собиралась поджарить внучке хлеб с сыром, но увлеклась уборкой.

    — Я бутерброды сделаю. Ты чайник включи.

    Соня потянулась к электрическому чайнику, потом встала за своей кружкой. Она хранилась на нижней полке, с рисунком таксы. Лида купила её, когда внучка пошла в школу. У таксы почти стёрлись уши.

    — Погоди. Возьми эти две.

    Лида перевернула ближайшие чашки и поставила на блюдца.

    — Из сервиза?

    — Да.

    — Сейчас?

    — А когда?

    Сказала и пожалела. Получилось, будто Соня обязана знать ответ, которого у неё самой не было.

    — Неси на стол, — добавила она. — На этот, никуда не надо идти.

    В комнате был раздвижной стол. По праздникам его придвигали к дивану. Сервизу, как Лида раньше думала, полагалось стоять именно там, на скатерти, рядом с вазой варенья. На кухне оставались хлебные крошки и тетрадь, в которую Соня записывала задачи.

    Лида собрала крошки в ладонь.

    Пока хлеб жарился под крышкой, она заварила чай в фарфоровом чайнике. Пришлось поискать ситечко. Соня сидела рядом и смотрела, как бабушка наливает.

    — Придержи крышку, — сказала Лида. — А то соскочит.

    Внучка прижала крышку пальцем. У Лиды дрогнула рука, и немного чая попало на блюдце.

    — Вот, — сказала она. — Тоже пролила.

    Соня не улыбнулась. Лида поняла, что слишком старается, и замолчала.

    Они ели горячий хлеб с сыром. Чашка была маленькая, Соня выпила чай раньше, чем доела бутерброд. Поднялась за добавкой.

    — Я сама, — быстро сказала Лида.

    Соня села.

    Лида взяла чайник, подержала над столом и поставила обратно.

    — Лей. Только он тяжёлый, двумя руками.

    Она смотрела, как внучка придерживает крышку. Хотела отодвинуть блюдце подальше от края, но дождалась, пока Соня закончит, и только потом подвинула сахарницу.

    — Мне без сахара, — сказала Соня.

    — Уже?

    — Я давно без сахара.

    — А я всё кладу тебе две ложки.

    — Я знаю.

    Лида отпила. Через тонкий край пить было непривычно. Чай быстро кончался, зато не успевал остыть. Она налила ещё и сняла со сковороды последний кусок хлеба.

    Соня рассказала про девочку из класса, которая принесла на контрольную два левых кроссовка. Ей предстояло после уроков бежать эстафету, а дома оказались две одинаковые пары, её и сестрины. Соня показывала, как девочка пыталась переобуться под партой, чтобы учительница не заметила. Лида засмеялась. Внучка стала рассказывать сначала, с подробностями.

    После чая они вымыли посуду. Соня взяла полотенце, но замешкалась у мойки.

    — Давай я подаю, а ты вытирай, — сказала Лида.

    Так и сделали. Лида убрала в шкаф чайник, сахарницу и три чашки. Две оставила на кухонной полке, рядом с кружкой с таксой. Для этого пришлось переставить банку с заваркой.

    Соня всё ещё стояла возле стола.

    — Ты маме скажешь?

    — Про чашку?

    Внучка кивнула.

    — Не знаю. Если к слову придётся. А что?

    — Ничего.

    Лида закрыла дверцу шкафа, потом снова открыла. Взяла два блюдца и отнесла на кухню к чашкам.

    — Сонь, я ругаться не буду.

    — Ты же меня не ругала.

    — И потом не буду.

    Соня убрала тетрадь в рюкзак. Кошелёк так и лежал на табуретке, пришлось за ним вернуться.

    Наутро Лида достала с нижней полки свою большую кружку. В неё помещался весь чай, какой она выпивала за завтраком, и ещё оставалось место для молока.

    На полке выше стояли две синие чашки. Лида убрала кружку, взяла одну из них и налила чай. За второй порцией пришлось встать.

    Она достала из шкафа фарфоровый чайник, заварила в нём чай и поставила рядом с тарелкой.

    Как можно поддержать авторов

    Каждый лайк и каждый комментарий показывают нам, что наши истории живут не зря. Напишите, что запомнилось больше всего, и, если не трудно, перешлите рассказ тем, кому он может быть важен. Дополнительно поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы очень благодарны всем, кто уже рядом с нами. Поддержать ❤️.

  • Никуда не собиралась

    Никуда не собиралась

    — Ты теперь по квитанциям? — спросила соседка с четвёртого. — Я тебе за два месяца принесла. Там опять больше.

    Нина ещё не успела вынуть ключ из замка. В одной руке у неё был пакет с картошкой, другой она держала дверь, а соседка уже протягивала сложенные бумаги.

    — В смысле теперь?

    — Внизу написано. Сергей старший, а ты в группе. Я как увидела, сразу обрадовалась. Хоть кто-то разберётся.

    — Я ни в какой группе не состою.

    Соседка замялась, но руки не опустила.

    — Так ты потом посмотри. Не сейчас.

    — Я и потом не буду. Сходи с ними в расчётный отдел.

    — Ну, туда ещё попасть надо.

    Нина переставила пакет через порог.

    — Мне тоже.

    Соседка ушла с квитанциями, обиженно складывая их на ходу. Нина внесла картошку на кухню и тут же спустилась вниз.

    На доске висело объявление о воскресном сборе жильцов. Зина из двенадцатой, которая шесть лет была старшей по подъезду, переезжала к дочери. Предлагали выбрать Сергея с третьего этажа. Ниже уже стояли три фамилии под словами «Инициативная группа». Последней была Нинина. Рядом с фамилиями указали номера квартир.

    До воскресенья оставалось два дня.

    Нина постояла перед доской. Позади открылась наружная дверь, и её задело холодным воздухом. Она отступила, пропуская мужчину с велосипедом, и пошла к Марине.

    Та открыла не сразу. На кухне у неё работала вытяжка, на плите кипела большая кастрюля.

    — Ты видела? — обрадовалась Марина. — Я хотела тебе вечером позвонить.

    — Зачем меня написали?

    — Мы вчера у Зины собрались. Сергей один не потянет, ему помощники нужны.

    — А меня почему не позвали?

    — Да это мы на минуту зашли, не собрание. Я и сказала, что ты у нас активная, во всём разбираешься. Ещё Лёшу записали, он объявления печатать будет.

    — Ты меня выпиши.

    Марина посмотрела на неё внимательнее.

    — Нин, там дел-то. Зина тебе покажет, у неё всё по порядку. Ты ж всё равно на пенсии.

    Кастрюля заплевала плиту. Марина отвернулась, убавила огонь и сняла крышку.

    — Я тоже не от хорошей жизни, — сказала она. — У меня мать после больницы. Но ведь надо кому-то.

    Нина знала про мать. В сентябре сама оставалась с ней на два часа, пока Марина ездила за лекарствами. Мать всё спрашивала, закрыта ли дверь, и не давала выключить свет в прихожей.

    — Надо, — сказала Нина. — Только меня сначала спрашивают.

    — Ну так я тебя сейчас спрашиваю.

    — Нет.

    Марина положила крышку на край мойки.

    — Ладно. В воскресенье приди, при всех скажешь. А то я опять крайняя.

    — Объявление сними сегодня. Ко мне уже с квитанциями пришли.

    — Хорошо, сниму.

    Возвращаясь к себе, Нина думала, что могла бы ответить мягче. Марина и правда замоталась. Но дома вместо кастрюли перед глазами стояло объявление. Фамилия, номер квартиры. Даже звонить не надо, можно просто подняться.

    За последние месяцы Нина помогла соседу составить заявление о перерасчёте, сходила с Зиной к начальнику участка, потому что та боялась забыть половину разговора, и дважды перепечатала объявления о воде. Принтер у неё стоял ещё с работы. Она вела складской учёт и иногда брала бумаги домой, когда меняли программу.

    На пенсии принтер понадобился соседям чаще, чем ей самой.

    В субботу после обеда позвонила Зина.

    — Я папки разобрала. Можно занесу?

    — Зачем?

    — Передать. Чего им у меня лежать? В понедельник дочь за вещами приедет.

    — Зин, я Марине сказала. Не буду я этим заниматься.

    — Она мне ничего не говорила.

    В трубке стало тихо.

    — Даже на первое время? — спросила Зина уже другим голосом.

    — Даже на первое.

    — А я как раз на первое время и взяла. На месяц. Пока Витя после операции отойдёт.

    Витя давно переехал, а Зина всё ещё ходила с жильцами смотреть протечки и выясняла, почему уборщица не пришла. Нина помнила, как зимой сосед с первого этажа стучал к ней почти в одиннадцать вечера. Ему не понравилось, что после мытья ступеньки остались мокрыми.

    — Вот видишь, — сказала Нина.

    — Вижу. Ты завтра приходи. А то они решат, что ты не против, просто дома тебя нет.

    После звонка Нина легла на диван. За окном ещё было светло. Она собиралась полежать минут двадцать и потом почистить картошку, но думала о завтрашнем разговоре. Хотелось заранее придумать такое объяснение, чтобы никто не обиделся. Сказать про давление, хотя оно её сейчас не беспокоило. Про внучку, которая жила далеко и в ближайшие недели не собиралась приезжать.

    Она повернулась на другой бок. Впервые за весь день захотелось не воскресенья, а понедельника.

    Внизу собралось человек двенадцать. Сергей пришёл в рабочей куртке, с пятном засохшей пены на рукаве. Он ремонтировал квартиры и по выходным тоже работал. Зина поставила на широкий подоконник две папки. Марина стояла рядом. Лёши не было.

    Сергей сразу сказал, что с аварийными службами говорить согласен, за общими заявками следить тоже, но каждый день обходить квартиры не сможет.

    — А мы тебя каждый день и не просим, — отозвалась женщина у перил. — Ты главное добейся, чтобы окно на втором закрывалось. С октября дует.

    — Я заявку оставлю. Но кто-нибудь должен мастера встретить.

    — Вот Нина дома, — сказала та же женщина.

    Нина узнала её. Это она в пятницу принесла квитанции.

    — Нет, — сказала Нина. — Я не буду встречать.

    Женщина отвернулась к окну.

    Марина поспешила заговорить о помощниках. Лёша обещал печатать, но у него сломался принтер, и вообще он просил пока его не считать. Нина почувствовала, как на неё посмотрели.

    — Я тоже не согласилась, — сказала она. — Меня вписали без меня.

    — Так я твою фамилию убрала, — ответила Марина. — Ещё в пятницу. Мы сейчас просто обсуждаем.

    Зина открыла верхнюю папку.

    — Здесь ответы на обращения. А вот это надо доделать. По уборке трое жаловались, только каждый отдельно. Я им сказала, пусть вместе напишут. Ещё квитанции принесли, посмотреть начисления за воду. И объявления о собрании остались, их можно с обратной стороны использовать.

    Она вынула несколько листов и, по привычке повернувшись к Нине, протянула ей.

    Нина не взяла. Зина опустила руку.

    — Я вам не помощница, — сказала Нина. — Ни по квитанциям, ни по жалобам. И объявления печатать не буду.

    — Печатать-то что, — заговорил сосед в расстёгнутом пуховике. — Две минуты. У нас вон принтера нет.

    — И кто бумагу покупать будет? — спросила его жена.

    Нина посмотрела на неё, но та уже отвернулась.

    — Бумагу купим, — предложил Сергей. — Это не вопрос.

    — Серёж, я не про бумагу.

    Он потёр ладонью затылок.

    — Я понял. Просто надо решить, как быть.

    — Я бы тоже дома сидела, — сказала Марина негромко. — Только у нас все заняты.

    Нина почувствовала, что краснеет. Здесь знали, когда она перестала ходить на работу, видели её у магазина среди дня. В среду она вышла выкинуть мусор в половине одиннадцатого. Разговорилась во дворе, простояла полчаса. Можно было вспомнить и это.

    — Ты думаешь, я не занята? — начала она и остановилась.

    Марина ждала. Зина прижимала к себе вынутые листы.

    — Я вчера после обеда лежала, — сказала Нина. — Просто так. Не болела.

    — Ну и правильно, — отозвалась Зина.

    — Вот и завтра, может, буду. Не хочу я снова с утра знать, к кому мне идти и кому звонить.

    — Да никто тебя не заставляет, — сказал сосед в пуховике.

    — Уже бумаги несут. Квартиру мою в объявлении указали.

    Снаружи дёрнули дверь. Все подвинулись, пропуская курьера, и разговор на время оборвался. Нина могла уйти вместе с ним, подняться к себе и закрыться. Но папки остались бы здесь, и кто-нибудь опять сказал бы, что с ней потом договорятся.

    — Давайте так, — предложила Марина, когда дверь закрылась. — Пока Нину не трогаем. А дальше посмотрим.

    — Почему пока?

    Марина прикусила губу.

    — Ну не хочешь — не надо. Что ты от меня ещё хочешь?

    — Чтобы вы Сергею меня в помощь не обещали. Ни сейчас, ни дальше.

    Сергей посмотрел на Марину.

    — А я думал, вы с ней говорили.

    — Я рассчитывала, она поможет.

    — Значит, не рассчитывай, — сказал он. — У меня воскресенье тоже выходной. Я часть дел беру, на остальное не подписываюсь. Нина вообще не берёт.

    Ей стало неловко от того, как просто это прозвучало.

    — А квитанции куда? — спросила соседка с четвёртого.

    — Каждому со своей квитанцией в расчётный отдел, — ответила Зина. — Я и раньше говорила. Не всё же старшему носить.

    Она убрала листы обратно. Нина впервые заметила, что в обеих папках бумаги лежали кое-как. Зина никак не могла натянуть одну из резинок на угол папки.

    — Дай, — сказала Нина.

    Зина замерла.

    Нина сдвинула выбившийся картонный разделитель, и резинка легла на место. Папку она оставила на подоконнике.

    Теперь заговорили сразу несколько человек. Про окно, про уборку, про то, что раньше всё делали без этих разговоров. Сергей не перекрикивал. Ждал, пока договорят, и спрашивал, кто сможет быть дома в рабочий день. Мужчина у двери вызвался на среду после трёх. Оказалось, он работает в ночную смену.

    Марина взяла листы по уборке.

    — Этим я позвоню. Только чтобы сами пришли подписали. Бегать за ними не буду.

    Сосед в пуховике обещал спросить про печать у сына.

    — Сначала спроси, потом обещай, — сказала его жена.

    Нина почти улыбнулась, но Марина в этот момент подняла на неё глаза.

    — Ладно, Нин. Не надо было тебя писать. Я правда думала, ты обрадуешься. Ты ж раньше всегда…

    Она не договорила. Нина кивнула.

    — Я и раньше не всегда хотела.

    Сергей забрал папки. Выбрали его без особой торжественности. Кто-то поблагодарил Зину, кто-то ещё раз напомнил про окно. Марина ушла первой, сказав, что у неё мать одна. На лестнице она не стала дожидаться Нины.

    Дома Нина почистила картошку. Пока она варилась, вымыла нож и доску, вытерла стол. Собрание заняло меньше часа, а казалось, что она вернулась из долгой поездки.

    В понедельник после обеда Нина снова легла на диван. Свет из окна падал прямо на лицо. Она встала, прикрыла штору и вернулась на прежнее место.

    Нина поправила подушку под плечом. Никуда она сегодня не собиралась.

    Ваше участие помогает выходить новым текстам

    Спасибо, что были с этой историей до последней строки. Оставьте своё мнение в комментариях — мы внимательно читаем каждое слово. Если вам хочется помочь каналу расти, поделитесь рассказом с друзьями. А поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Огромная благодарность всем, кто уже это делает. Поддержать ❤️.

  • А ты придёшь?

    А ты придёшь?

    — Мы думали, ты хотя бы Славика поздравишь.

    Вера стояла у кассы. Продавщица уже пробила хлеб и ждала, пока она достанет карту.

    — Зоя, погоди.

    Она положила телефон в карман, расплатилась, отошла к свободной кассе и только тогда снова поднесла его к уху.

    — Слышишь меня? — спросила Зоя. — Я говорю, Славик ждал.

    Славику, сыну младшего Мишиного брата, исполнилось тридцать восемь. Вера помнила об этом ещё во вторник. Потом пришлось вызывать сантехника из-за бачка, и день рождения прошёл. Раньше подарок к этому времени уже лежал бы в шкафу.

    — Забыла, — сказала она.

    — Ну вот. А он всё спрашивал, как ты.

    — Позвонил бы.

    — Он же не знает, когда тебе удобно.

    У Веры в пакете хлеб лёг на помидоры. Она переставила его стоймя.

    — Да в любое время.

    — Ладно. Я ему передам, что ты закрутилась.

    Вера хотела сказать, что передавать ничего не надо, но Зоя уже попрощалась.

    Дома она убрала покупки, вымыла помидор и съела его над раковиной. Звонить Славику сейчас означало долго объяснять, отчего забыла. Он сказал бы, что всё понимает, что она держалась молодцом, что Миша не хотел бы видеть её такой. Славик всегда старался сказать что-нибудь хорошее.

    Она не позвонила. К вечеру стало стыдно. На следующий день — тоже. Но подарочную карту, которую обычно покупала племянникам, заказывать не стала.

    Миши не было восемь месяцев. Первое время его родня приезжала почти каждый день. Зоя мыла полы, пока Вера сидела в спальне, брат возил по нужным адресам, племянники таскали столы и стулья для поминок. Вера помнила, кто стоял возле неё, когда сама она могла только кивать. Никого из этих людей нельзя было назвать чужими.

    Потом все вернулись к своей жизни.

    Вера тоже вернулась. Ей было шестьдесят три, она два дня в неделю работала в расчётном отделе небольшой фирмы. По средам ходила в бассейн. По вечерам иногда ставила перед собой тарелку и долго не могла решить, что в неё положить, хотя еда была готова.

    Пока Миша был жив, она перед ужином часто звонила кому-нибудь из его родных. Выясняла, как доехали, что сказал врач, нашёл ли Андрей работу. Муж слушал вполуха, а потом спрашивал, о чём говорили. Вера сердилась, что ему всё нужно повторять. Он обнимал её за плечи и говорил, что у него жена общительная, вот он и обленился.

    Своей родни у неё было мало. Старшая сестра жила далеко, сын с женой уехали в другой город. А Мишиных было много, и Вере нравилось, как в прихожей растёт гора обуви. Она помнила, кто не ест грибы, кто пьёт только слабый чай, чьему мальчику нельзя покупать свитер с тесной горловиной. Когда её благодарили за праздник, она отвечала, что ничего особенного не делала. Миша из комнаты кричал, чтобы не верили.

    Теперь перед ужином она никого не набирала. Иногда вспоминала, что надо бы узнать про Андрея, и откладывала до завтра. На следующий день вспоминалось что-нибудь другое.

    Звонила тётя Лида, вдова Мишиного дяди. Спрашивала, хорошо ли греют батареи, советовала на зиму подложить под простыню шерстяное одеяло. Вера говорила, что ей и так жарко. На следующей неделе тётя Лида снова советовала одеяло. Они разговаривали минут по десять. После этих звонков Вера обычно шла готовить себе ужин.

    От остальных приходили редкие короткие сообщения. Она отвечала, когда её спрашивали. Оказалось, что больше почти ничего и не требуется.

    За три недели до Мишиного дня рождения Зоя пришла сама.

    Она принесла туфли на низком каблуке. Заказывала их по телефону с помощью дочери, дома померила и обнаружила, что жмут. У Веры нога была на размер меньше.

    — Ты посмотри. Всё равно обратно отсылать.

    Вера надела туфли, прошлась по коридору. Правая сидела хорошо, на левой задник отставал.

    — Не мои.

    — А ты со стелькой попробуй.

    — Зой, я в них ходить не буду.

    Зоя вздохнула и убрала туфли в коробку.

    На кухне она сразу села на своё обычное место у стены. Вера поставила чайник.

    — Я насчёт двадцать четвёртого, — сказала Зоя. — Всё-таки собраться надо. Шестьдесят семь было бы.

    Вера кивнула. Она знала, сколько было бы Мише.

    — В субботу удобнее, конечно. Андрей в пятницу работает до ночи. Ты с ним поговори. И Валю спроси, они с детьми или без.

    — Ты у себя хочешь?

    — Да у меня куда? Если только стол от окна оттащить. А у тебя все привыкли.

    Чайник выключился. Вера достала две кружки.

    — Я не буду собирать.

    Зоя смотрела на неё так, словно не расслышала.

    — В смысле не будешь?

    — Не хочу. Ни готовить, ни всех обзванивать.

    — Так мы поможем. Я салат сделаю. Валя горячее может привезти.

    Вера села напротив. Ещё вчера она могла бы согласиться на салат и горячее, а потом всё равно поехала бы за продуктами. Валя спросила бы, сколько человек, Зоя — кому ещё позвонить. И Вера стала бы звонить.

    — Собери у себя, — сказала она. — Я приду.

    — Значит, у меня тебе можно сидеть, а у себя принять — нет?

    — Можно вообще не собираться. Мы с тобой сходим на кладбище.

    — Я на кладбище и так схожу. Я про семью говорю.

    Вера придвинула к ней кружку. Зоя не взяла.

    — Ты совсем от нас отошла. Славика забыла, Валю с годовщиной не поздравила. Она мне звонила, спрашивала, чем тебя обидели.

    У Вали с Андреем была годовщина свадьбы в сентябре. Вера всегда покупала им что-нибудь для дома. В прошлом году они попросили складную сушилку. Она долго выбирала такую, чтобы помещалась в ванной, но выдерживала постельное бельё.

    — Ничем не обидели.

    — А отчего тогда? Миши нет, и семьи нет? Ты же с нами сколько лет. Забыла семью, Вер.

    Вера обхватила кружку ладонями. Зоя не повышала голоса, и от этого ответить было труднее.

    — У Вали есть мой номер.

    — Ты же сама весной просила не трогать тебя.

    — Весной.

    — А мы должны угадать, когда уже можно?

    Вера помолчала. В марте она и вправду сказала Зое, чтобы никто пока не приходил. Тогда в квартире за день побывали шестеро, а ей хотелось лежать в Мишином свитере и не отвечать, поела ли она.

    — Не должны, — сказала она. — Только вы же звонили, когда что-нибудь было нужно.

    — Вот как. Значит, теперь будем считать.

    — Не будем.

    — Я к тебе с этим не шла.

    Вера посмотрела на коробку с туфлями возле двери. Ей стало противно от собственной мысли. Зоя предложила туфли потому, что они не подошли, вот и всё. Не за этим она пришла.

    — Я знаю, — сказала Вера. — Ты не за этим.

    Зоя наконец взяла чай. Отпила и поставила обратно.

    — Мне его тоже не хватает. Я вот возьмусь что-нибудь делать и думаю, Мишку бы позвать. А потом вспоминаю. Ты-то с ним хоть жила. А я в последнее время только по праздникам видела.

    Вера хотела спросить, почему Зоя не виделась с Мишей чаще, но промолчала.

    — Давай у тебя, — сказала Вера. — Я приду. Только ты сама всем позвони.

    — Я не умею, что ли?

    — Умеешь.

    Вера хотела подсказать, кому лучше звонить вечером, а кому до обеда. Вместо этого спросила, подлить ли Зое чаю.

    Зоя ушла скоро. На пороге спросила, не передумала ли Вера насчёт туфель. Вера покачала головой.

    Всю неделю ей хотелось позвонить и сказать, что можно всё-таки у неё. За столом они посидят недолго, посуду потом вымоет машина. Это было бы проще, чем ждать нового разговора.

    В четверг перед Мишиным днём рождения позвонила Ася, дочь Зои.

    — Тётя Вера, мама просила узнать, сколько у тебя обычно мяса уходило на всех.

    — Кто будет?

    — Пока не знаю. А сколько ты брала?

    — Ась, пусть сначала узнает, кто придёт.

    — Я ей так и сказала.

    Обе замолчали.

    — Ты как? — спросила Ася.

    — Нормально.

    — Ага.

    Раньше Ася после этого спросила бы ещё что-нибудь. Например, сердится ли Вера или просто не хочет говорить. В двадцать лет она прожила у них целую осень, когда устроилась на первую работу и искала комнату. Миша уходил рано, приходил поздно, и по вечерам они с Асей вдвоём смотрели сериалы. Ася всё время угадывала, что будет дальше, и этим страшно раздражала Веру. Потом она съехала, но привычка звонить после последней серии осталась. Мишу к телефону не просила.

    — Ты «Берег» досмотрела? — спросила Вера.

    — Нет. Бросила. Там после пятой серии ерунда началась.

    — Зря бросила. В шестой серии всё объяснили, — сказала Вера.

    — Да я уже прочитала, чем кончится.

    — Ну что ты за человек.

    Ася засмеялась, и Вера почувствовала, как давно не слышала от неё ничего, кроме осторожного «держись».

    — Ты куда пропала? — спросила она.

    — Я думала, тебе не до этого. Звонила в апреле, ты сказала, что гулять не хочешь. Потом мама говорила, ты всё ещё никого не хочешь видеть.

    Они раньше гуляли по воскресеньям, если у Аси выпадал свободный день. Без Миши. Ему быстро надоедало идти без цели, он сворачивал домой, а они доходили до реки.

    — Я в апреле и не хотела, — сказала Вера.

    — А сейчас?

    Вера взглянула в окно. Во дворе работник в оранжевом жилете сгребал мокрые листья с дорожки.

    — Сейчас хочу.

    — Давай в воскресенье? Я до часа работаю, потом могу.

    — Давай.

    — Только, тётя Вера… Мама переживает. Ты ей скажи, что придёшь.

    — Я уже сказала ей, что приду.

    — Она думает, ты из вежливости.

    — Приду я, Ася.

    В субботу, в Мишин день рождения, Зоя позвонила сама. В трубке стучали тарелками.

    — Нас девять будет, — сказала она. — Я всех собрала.

    Вера едва не ответила, что девятерых можно было бы и у неё разместить. Вместо этого спросила, к которому часу приходить.

    — К трём. Ты салат свой сделаешь? С фасолью.

    Вера прикрыла глаза.

    — Нет, Зой. Не буду.

    В трубке стало тихо. Потом Зоя сказала, что поняла. Вера уже слышала, каким голосом она расскажет об этом Вале. Сказать «ну ладно, сделаю» можно было ещё сейчас.

    — А ты придёшь? — спросила Зоя.

    — Приду.

    — Ну приходи.

    К трём Вера пришла. Зоя открыла ей в фартуке, отступила, пропуская в тесную прихожую.

    — Тапки там, внизу.

    В комнате сидели Мишины братья с жёнами. Славик приехал один. Увидев Веру, поднялся, неловко поцеловал её в щёку.

    — С прошедшим тебя, — сказала она.

    — Спасибо. Да что уж там.

    Он не стал спрашивать, как она держится, и Вера была ему благодарна.

    Валя подвинула свой стул, давая ей пройти.

    — Совсем тебя не видим.

    — Да, давно.

    — Ну хоть звони иногда.

    Вера сняла со свободного стула Зоину кофту, положила на диван. Возле окна спорили, в каком году Миша ездил с братьями на Волгу.

    — В восемьдесят седьмом, — сказала Вера.

    Младший брат возразил, что в восемьдесят седьмом они ездили на озёра, и стал вспоминать, с кем тогда оставляли детей. Зоя внесла блюдо, один из братьев встал ей помочь.

    Сначала Вера сидела прямо, не зная, куда деть руки. Потом съела немного картошки. Ей хотелось посмотреть на дверь, представить, как Миша войдёт с балкона и спросит, неужели они всё ещё об этом спорят. Пришлось опустить глаза.

    Зоя, проходя мимо, положила ей ладонь на плечо и тут же убрала. На столе закончился хлеб.

    — Слав, нарежь ещё, — сказала Зоя.

    После обеда Вера понесла свою тарелку на кухню. У раковины уже стояла Валя.

    — Давай сюда, — сказала она. — Ты иди, там про Мишку рассказывают.

    Вера вернулась в комнату и села рядом с Мишиным младшим братом. Он рассказывал, как Миша учил его водить. Вера знала эту историю, но от Миши слышала её иначе.

    На другой день Ася ждала возле булочной. Показала рукой, где она стоит, хотя Вера уже её увидела.

    Они пошли к реке. Ася рассказывала, как у них на работе третий раз меняют расписание и как она собирается говорить с начальницей. Вера слушала, иногда спрашивала. Ей нравилось, что не нужно подбирать ответ про себя.

    У спуска к воде Ася глянула на часы.

    — Мне к пяти домой надо. Я часа полтора ещё могу.

    — Мы успеем.

    Они свернули на набережную. Вера застегнула верхнюю пуговицу пальто. Здесь было холоднее, чем между домами.

    — А в следующее воскресенье погуляем? — спросила она.

    — Я к отцу обещала приехать. Можно в среду после работы, если тебе не поздно.

    — Я из бассейна в половине седьмого выхожу.

    — Вот я туда и подъеду.

    Ася на ходу продолжила рассказывать про начальницу. Вера не расслышала и взяла её под руку.

    — Ты с этой стороны иди. Тут у меня ухо лучше.

    Спасибо, что читаете наши истории

    Если история тронула вас, расскажите нам об этом в комментариях — такие слова мы перечитываем не раз. Поделитесь ссылкой с теми, кто любит хорошие тексты. При желании вы можете поддержать авторов через кнопку «Поддержать». Наше искреннее спасибо всем, кто уже помогает нам продолжать эту работу. Поддержать ❤️.

  • Рита с Садовой

    Рита с Садовой

    — А тебе с этого сколько идёт? — спросила Надя.

    Рита вынула изо рта булавку.

    — С юбки? Ты же знаешь. Четыреста за подгибку, мы договаривались.

    — Да нет, с этих наборов. Если через тебя брать.

    Надя стояла перед зеркалом в сапогах, в которых собиралась носить юбку. Один край Рита уже заколола, другой пока лежал на подъёме сапога.

    — Каких наборов?

    — Оксанкиных. Я ей написала, что от тебя. Она говорит, можно просто покупать, а можно самой начать. Но сначала надо заказать на определённую сумму. Ты как начинала?

    Рита поднялась с низкого стульчика.

    — Я ничего не начинала. Покажи, что она тебе написала.

    Надя достала телефон из кармана снятого жакета.

    — Вот. Только это ещё вчера в районной барахолке было. А мне она уже отдельно ответила.

    На картинке стояли баночки с одинаковыми крышками. Под ними Оксана написала, что теперь у неё можно заказать уход для всей семьи и узнать о заработке без поездок через весь город. Следом шло отдельное сообщение.

    «Рита Зотова с Садовой, которая многим здесь шьёт, уже с нами и рекомендует. Её вы знаете, плохого не посоветует».

    Рита прочла два раза.

    — Это не я.

    — Как не ты? С Садовой. Шьёшь.

    — Про меня. Только я ничего такого не советовала.

    Надя убрала телефон не сразу.

    — А я думаю, ты же не станешь зря людей звать. Хотела у тебя сначала спросить, есть там хоть что-нибудь. Мне до пенсии полтора года ещё, а смены у нас сокращают.

    Рита снова села к её ногам. Булавка не входила в плотную ткань, пришлось перехватить её повыше.

    — Не знаю я, Надь, что там есть. Правда не знаю.

    — Тогда ты ей скажи. Там ещё в «Нашем районе» то же самое. Я в обоих состою.

    Они закончили примерку. Надя переоделась, спросила, когда зайти за юбкой, и уже у двери остановилась.

    — Ты только не думай, я не деньги у тебя считать пришла.

    — Я понимаю.

    После её ухода Рита проверила сообщения. Утром незнакомая женщина спросила, можно ли поговорить насчёт подработки. Рита решила, что та перепутала номер, и ответила, что учениц не берёт. Теперь ответ выглядел глупо. Она написала ещё раз, что косметикой не занимается и про заработок ничего рассказать не может.

    Потом позвонила Оксане.

    — Ты зачем меня в своих объявлениях указываешь?

    — А что такое?

    — Ко мне люди приходят спрашивать, сколько у тебя можно заработать.

    — Ну и отправляй ко мне. Тебе же ничего делать не надо.

    — Я и не собиралась. Ты написала, что я рекомендую.

    — Рит, ты же сама сказала, что крем неплохой.

    В сентябре Оксана приносила укоротить рукава пальто. Заплатила, как все, а сверху дала маленький тюбик крема для рук. Не вместо денег, просто попробовать. Рита сначала отказывалась, потом взяла. Через неделю Оксана спросила, понравился ли.

    Рита сказала, что неплохой, руки после него не липнут. Это она помнила хорошо. Как помнила и то, что Оксана тут же предложила заказать большой тюбик, а она отказалась, потому что дома ещё был крем.

    — Крем неплохой, — повторила Рита. — А зарабатывать я с тобой когда собиралась?

    — «С нами» — это не обязательно работать. Это и пользоваться тоже. Ты не так поняла.

    — Надя тоже не так поняла. И женщина какая-то мне пишет. Убери моё имя.

    — Хорошо, уберу. Зачем так разговаривать?

    Рита положила телефон и вернулась к юбке. Она выровняла подол, провела мелом линию. Потом отложила ножницы и ещё раз посмотрела на присланную Надей картинку.

    «Плохого не посоветует».

    К вечеру Надя переслала ей новое сообщение Оксаны из второго чата. Там предлагалось заказать набор со скидкой до конца дня. Имя Риты оставалось под прежним объявлением.

    На этот раз Рита не стала звонить. Написала, что ждёт Оксану после шести. Они жили через два дома, раньше Оксана часто заходила по дороге из магазина.

    Та пришла в половине седьмого и с порога протянула бумажный пакет.

    — Держи. Раз тебе подошёл.

    — Что это?

    — Крем. Большой. И пробники ещё, посмотришь спокойно.

    — Не надо мне.

    — Да это так, без всяких обязательств.

    Рита не взяла пакет. Оксана подержала его на весу, потом поставила у своих ног и расстегнула куртку.

    — Можно хоть войти?

    На кухне она села и положила перед собой телефон. Рита осталась у стола.

    — Ты обещала убрать имя.

    — Я убрала. Сразу после звонка.

    Рита показала пересланное Надей сообщение.

    — А здесь?

    — Здесь пропустила. У меня их несколько, этих чатов. Я ещё по заказам отвечаю, у меня не только твоя фамилия в голове.

    Оксана открыла переписку, что-то нашла и нажала.

    — Всё. Удалила. Довольна?

    — Теперь напиши, что я не участвую и ничего не советовала.

    — Рита, ну ты совсем? Я только людей собрала. Они сейчас решат, что я их обманываю.

    — А я что должна им говорить?

    — Ничего. Я же убрала.

    — Надя уже хотела деньги внести. Потому что я якобы с тобой.

    — Надя взрослая женщина. У неё своя голова.

    — Так зачем ты ей меня в пример приводишь?

    Оксана взяла телефон, прочла пришедшее сообщение и перевернула его экраном вниз.

    — Слушай, ну ты меня знаешь сколько лет. Я тебе хоть раз плохую вещь подсунула? Я тебе в магазине всегда откладывала, если твой размер приходил.

    Работали они в соседних отделах. Оксана действительно откладывала Рите колготки нужного размера, звонила, когда привозили бельё. Рита помнила и другое. Когда она стала брать заказы дома, первых клиенток привела именно Оксана. Тогда Рита ещё стеснялась назначать цену и за каждую переделку собиралась взять почти столько же, сколько потратила на нитки.

    — Я помню, — сказала она.

    — Вот. А теперь я попробовала что-то делать, и ты сразу против. Думаешь, у меня с пенсией всё так прекрасно? Мне сначала товар выкупить надо, за доставку заплатить, потом всё развезти. У меня прихожая коробками заставлена.

    Рита села напротив.

    — Я не против. Только меня туда не записывай.

    Оксана потёрла ладонью лоб.

    — Ты не представляешь, как люди сейчас покупают. Им что ни скажи — не верят. А знакомому человеку верят. Я же про тебя правду написала, что ты плохого не посоветуешь.

    — Так я и не советовала.

    Они помолчали.

    — Ладно, — сказала Оксана. — Напишу, что ты больше не участвуешь.

    — Не больше. Я и раньше не участвовала.

    — Господи, какая разница.

    Рита уже открыла рот, но Оксана опередила её.

    — Всё, поняла. Сиди, сейчас напишу.

    Она долго набирала текст. Показала экран.

    «Девочки, Рита попросила её больше не беспокоить, она очень занята шитьём. Все вопросы по продукции и сотрудничеству задавайте мне».

    — Это не то, — сказала Рита.

    — Что опять?

    — Выходит, я с тобой, просто отвечать не хочу.

    — Ну напиши сама, раз тебе всё не так.

    Оксана протянула телефон. Рита не взяла его.

    — Я Наде напишу. Она в обоих чатах, перешлёт мои слова.

    Она нашла Надю в списке и стала печатать. Сначала получилось длинно, с рассказом про рукава пальто и подаренный тюбик. Она стёрла. Написала заново.

    «Оксана указала меня без моего согласия. Я не продаю эту косметику и не участвую в её сетевом бизнесе. Покупать наборы или начинать с ней работать я никому не советовала».

    Рита прочла вслух.

    — А про крем? — спросила Оксана.

    — Что про крем?

    — Что ты пробовала и тебе понравился. Напиши хоть это. А то выходит, я всё выдумала.

    Рита посмотрела на пакет у кухонной двери.

    Ей хотелось согласиться. Добавить одну строчку, чтобы Оксана перестала сидеть с таким лицом, забрала свой пакет и они наконец разошлись. Крем и правда был неплохой. Ничего дурного сказать о нём Рита не могла.

    — Я тебе это сказала, — ответила она. — На кухне. Не для объявления.

    — То есть теперь и похвалить ничего нельзя?

    — Похвалить можно. Меня спрашивать надо, прежде чем писать.

    Оксана отодвинула стул. Рита нажала «отправить». Наде она отдельно объяснила, куда просит переслать сообщение.

    — Ты ведь понимаешь, после такого у меня никто ничего не возьмёт?

    — Не знаю.

    Это прозвучало резче, чем Рита хотела. Она добавила, что не собирается обсуждать ни Оксану, ни её товар. Но Оксана уже застёгивала куртку.

    — Обсудят без тебя. Спасибо.

    Она забрала пакет. Рита проводила её до двери.

    — Ты хоть напиши, что сама меня указала. Без спросу.

    Оксана не ответила.

    Надя пока не читала сообщение. Рита вернулась к машинке. Юбка лежала рядом, подол был обмётан, оставалось подшить. Она опустила лапку, сделала несколько стежков и остановилась. Строчка шла слишком близко к краю. Пришлось распороть.

    Надя ответила около девяти. Написала, что всё переслала, и прислала две картинки. Под Ритиным сообщением Оксана добавила от себя, что упомянула её без разрешения и про участие написала неверно. Про крем больше ничего не было.

    Рита увеличила обе картинки, сверила названия чатов. Потом написала Оксане короткое «Спасибо, увидела». Ответа не пришло.

    На следующий день Надя пришла за юбкой.

    — Заходила к ней? — спросила она, разуваясь.

    — Она ко мне.

    — Ясно. Я ей написала, что пока ничего заказывать не буду. Она мне голосовое на шесть минут прислала.

    Рита сняла юбку с вешалки.

    — Я про их заработок тебе ничего не скажу, Надь.

    — Да я уже поняла.

    Надя переоделась и подошла к зеркалу в носках. Рита принесла из прихожей её сапоги.

    — В них давай.

    Надя обулась, одёрнула юбку, повернулась боком.

    — Как думаешь, не надо было ещё короче?

    Рита посмотрела на подол. С утра Рите всё казалось, что она забыла что-то сделать. Хотелось позвонить Оксане, объяснить ещё раз, только уже мягче. Сейчас она придержала ткань на два пальца выше, прищурилась и отпустила.

    — Нет, так хорошо.

    Надя прошлась от зеркала к двери, вернулась. На правом боку юбка чуть поднялась.

    — Погоди, — сказала Рита. — Ты пояс перекрутила.

    Она поправила пояс и отступила, давая Наде посмотреть на себя.

    Спасибо, что читаете наши истории

    Если вы увидели в этой истории что-то своё, напишите об этом в комментариях — мы ценим такую откровенность. Поделитесь текстом с теми, кому он может понравиться. При желании поддержать наш авторский труд можно через кнопку «Поддержать». Спасибо каждому, кто уже откликнулся и помогает нам. Поддержать ❤️.

  • Пока ждала

    Пока ждала

    — Лар, а ты зачем им такое про детей сказала?

    Рая стояла у почтовых ящиков с развёрнутой районной газетой. Лариса взяла свой конверт за электричество и только потом посмотрела, куда соседка тычет пальцем.

    На скамейке сидела она. Пальто было расстёгнуто, одна рука лежала на пустой сумке, другая держалась за край сиденья. Голова чуть опущена. Лариса сразу вспомнила, как солнце било в глаза. На скамейке она собиралась отдохнуть, но села неудачно, лицом к свету.

    Виктор тогда пошёл забирать ботинки. Она отдала ему талон из обувной мастерской, а сама осталась в сквере. Они ещё поспорили, надо ли сразу надевать починенные или сперва дома проверить каблук.

    Над фотографией было напечатано «Кому сказать доброе утро». Под ней, мелко, но вполне разборчиво, шли две строки.

    «Дети разъехались. Теперь её собеседники — прохожие в сквере».

    — Я никому ничего не говорила.

    — Так это не ты?

    — Я. А остальное не про меня.

    Рая перевернула газету, будто объяснение могло оказаться на обороте.

    — А я думаю, как же так. Вроде внук у тебя всё лето был.

    Лариса прочла первые два абзаца. Там рассказывалось о людях, которым некому позвонить по вечерам, потом — о женщинах, готовых навещать их, приносить продукты и просто разговаривать. Её имени в статье не было. Но фотография занимала почти половину полосы.

    — Дай до завтра, — попросила она.

    — Бери совсем. Я прочла.

    Дома Виктор долго не мог найти статью. Прочитал заметку о перекопанной улице, перевернул страницу, и Лариса выхватила у него газету.

    — Вот. На меня смотри.

    Он надел очки.

    — Надо же. А я где?

    — За ботинками ты.

    — Скажи им, пусть меня рядом пририсуют. С коробкой.

    Она не засмеялась. Виктор ещё раз прочитал подпись, уже без улыбки.

    — Позвони. Телефон же должен быть.

    Номер она нашла на последней странице. Девушка, снявшая трубку, сказала, что автор будет после двух, попросила оставить имя и телефон. Лариса продиктовала. Потом девушка спросила, нельзя ли коротко объяснить, в чём вопрос.

    — Вы меня напечатали и придумали мне жизнь.

    Получилось громче, чем она собиралась. Виктор ушёл на кухню и прикрыл дверь, хотя обедать ещё не садились.

    Автор позвонила в половине четвёртого. Назвалась Аней. Сперва спросила, точно ли Лариса узнала себя.

    — Точно. Я в тот день мужа ждала.

    — Просто снимок общий, из сквера. Там лица не очень крупно.

    — Соседка узнала сразу.

    — Понимаете, подпись собирательная. Мы не писали вашу фамилию.

    — А чьи там дети разъехались?

    На другом конце стало тихо.

    — Это о ситуации в целом. О поколении.

    Лариса села. До звонка она то и дело подходила к телефону, лежавшему на подоконнике.

    — Уберите фотографию.

    — Из газеты уже не уберёшь. Тираж вышел в четверг.

    — Тогда напишите, что ошиблись.

    Аня сказала, что обсудит с редактором. Лариса спросила, когда будет ответ. Девушка предложила зайти утром.

    Редакция помещалась на втором этаже над магазином обоев. Лариса пришла одна. Виктор хотел с ней, но она сказала, что вдвоём там нечего делать. Уже на лестнице пожалела. Виктор бы не стал подбирать слова перед каждым ответом.

    Аня оказалась женщиной лет тридцати, с гарнитурой на шее. Она встала, отодвинула от стола стул для посетителей и зачем-то извинилась за коробки в проходе. На краю стола лежал открытый номер газеты.

    — Я посмотрела исходный кадр, — сказала она. — Да, вы хорошо видны. Когда уменьшаешь на экране, иначе кажется.

    — А вы меня снимали?

    — Наш фотограф. Он принёс несколько кадров из города. Я выбрала этот.

    — Со мной никто не разговаривал.

    — Я понимаю.

    — Не похоже.

    Аня сняла гарнитуру и положила рядом с клавиатурой.

    — Мне очень жаль, что вам неприятно. Мы хотели, чтобы люди заметили тех, кто рядом. У нас женщина есть, она за неделю ни с кем не разговаривает, кроме кассира. После статьи уже трое предложили ей помогать.

    Лариса посмотрела на неё. Девушка говорила без раздражения, даже с надеждой, словно сейчас они наконец договорятся.

    — Про ту женщину и надо было написать.

    — Она не захотела сниматься.

    Аня осеклась и потянулась к телефону на столе, хотя он не звонил.

    Из соседней комнаты вышел мужчина с чашкой.

    — Вы по фотографии? Проходите ко мне.

    Он представился Сергеем Павловичем, редактором. Спросил имя-отчество Ларисы, открыл газету на той же полосе и некоторое время смотрел на снимок.

    — Кадр, конечно, выразительный.

    — Я щурилась. Там солнце.

    — Да, я не об этом. Вас задело, что можно подумать на детей?

    — И это тоже.

    Лариса уже достала телефон. У неё была фотография с дачи, сентябрьская, где все сидели под навесом, а Виктор держал над столом блюдо, не зная, куда поставить. Можно было показать. Заодно объяснить, что дочь живёт через две улицы, что сын звонит по дороге с работы, что они с Виктором вчера вдвоём никак не могли разойтись на кухне.

    Редактор ждал. Она погасила экран.

    — Вы ведь не спрашивали, есть у меня дети или нет.

    — Поэтому и имени вашего нет. Фотография иллюстрирует тему.

    — Под ней написано «её собеседники». Чьи её?

    Он подвинул газету к себе.

    — Подпись неудачная, согласен. Но сам материал нужный. Нам бы добиться, чтобы социальная служба занималась людьми не только с девяти до пяти. Человек вечером один остаётся, понимаете? Мы об этом уже третий раз пишем. В этот раз хоть отклик пошёл.

    — Я не прошу закрывать вашу службу. Я прошу про меня неправду исправить.

    Аня стояла в дверях. Редактор повернулся к ней.

    — Можно сделать продолжение. О том, как по-разному живут люди одного возраста. Лариса Михайловна расскажет о семье. Хорошая фотография дома, с мужем, с внуками. И эту ситуацию объясним. Получится даже лучше.

    — Я могу к вам подъехать, — сказала Аня. — Как вам удобно.

    Они оба смотрели на Ларису. Она понимала, что ей предлагают мир. Можно будет отдать газету Рае и сказать, чтобы теперь читала вот здесь. Виктор посмеётся над тем, как вышел на фотографии, позвонит сын. Всё это было бы легче, чем ещё раз объяснять двум взрослым людям, чего она хочет.

    — Нет, — сказала она.

    — Не хотите дома, можно здесь снять, — предложила Аня.

    — Я вообще не хочу сниматься.

    Редактор поставил чашку на подоконник.

    — Тогда как мы покажем, что всё не так?

    — А как вы показали, что так?

    Она сразу пожалела о резкости. Ей ещё надо было с ним договориться. Лариса подтянула к себе стул и села удобнее. Уходить она не собиралась.

    — Напишите, что со мной не разговаривали. И про детей не знали. Без моей фамилии. Вы же её тогда не написали.

    — То есть вы хотите, чтобы мы сами объявили, что выдумали подпись?

    — Да.

    В коридоре кто-то спросил, где оставить объявления. Аня вышла ответить. Редактор ещё раз перечитал две строки под фотографией.

    — Исправление будет в следующем номере, — сказал он. — Но всю полосу мы под него не отдадим.

    Лариса кивнула. Ей и в голову не приходило просить целую полосу. Только сейчас она поняла, что сидит в пальто и ей жарко.

    — Можно я прочту до печати? Чтобы опять не получилось.

    Он помедлил, потом придвинул клавиатуру.

    Обратно она шла пешком. У сквера свернула на другую сторону улицы, хотя до перехода пришлось сделать крюк. На скамейке никого не было.

    Дома Виктор спросил, что решили.

    — Напечатают, что не разговаривали со мной.

    — Извинились?

    — Она извинилась. Он не знаю.

    Виктор хотел что-то сказать, но только снял крышку с кастрюли.

    — Суп будешь?

    Лариса с утра ничего не ела.

    В среду Аня прислала текст. В нём говорилось, что фотография носила иллюстративный характер и могла создать неверное впечатление. Лариса прочла это Виктору.

    — Ну вот, — сказал он. — Напечатают, и всё.

    Она перечитала ещё раз и позвонила в редакцию.

    — Там у вас впечатление неверное. А подпись какая была?

    Аня вздохнула.

    — Я поняла. Сейчас.

    Новый текст пришёл через час. Лариса читала его долго, хотя там было всего четыре предложения. Фотографию опубликовали без согласия изображённой женщины. Сотрудники с ней не беседовали. Сведения о её детях и общении с прохожими не были проверены и не соответствуют действительности. Редакция приносит извинения.

    Она ответила, что согласна с таким исправлением.

    В четверг Рая снова ждала у почтовых ящиков. На этот раз она сама принесла газету к лифту.

    — Тут про тебя маленько. Я еле нашла.

    Исправление стояло на второй странице, под заметкой о приёме граждан. Заголовок был короткий, без фотографии. Лариса прочла все четыре предложения. Те же самые.

    — А я всё равно не понимаю, — сказала Рая. — Вроде хорошее дело затеяли. О стариках хоть вспомнили.

    Лариса сложила газету.

    — Да. Хорошее.

    Она не стала снова рассказывать Рае, что говорила в редакции. Дверь лифта открылась, и соседка придержала её рукой.

    — Ты едешь?

    — Мне в магазин.

    Газету Лариса отнесла домой. Потом они с Виктором вышли за лампочками. В прихожей уже неделю горела одна из трёх, а остальные он всё собирался подобрать по образцу.

    У сквера Лариса остановилась. До магазина оставалось шагов сто. Можно было пойти с ним, напомнить про свет над зеркалом, постоять у прилавка. Она посмотрела на скамейку и рассердилась, что опять выбирает дорогу из-за неё.

    — Я тебя тут подожду.

    Виктор обернулся.

    — Не замёрзнешь?

    — Нет.

    Она села. Муж ещё стоял у дорожки, проверяя, в тот ли карман положил перегоревшую лампочку.

    — Иди, Вить. Я посижу.

    Ваше участие помогает выходить новым текстам

    Спасибо, что провели с нами это время. Поделитесь, пожалуйста, своим взглядом на историю в комментариях и, если не сложно, перешлите её тем, кому она может понравиться. Поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы от всего сердца благодарим тех, кто уже помогает нашему каналу жить и развиваться. Поддержать ❤️.

  • Крупные розовые

    Крупные розовые

    — Только не говори, что так и надо.

    Валя поставила на сестрино крыльцо миску с помидорами. Самый большой лежал трещиной вверх. Из-под плодоножки она уходила почти до середины, и в щели выступил сок.

    Люба вытерла руки о передник.

    — Я такого не говорила.

    — Весной говорила. Сажай, не пожалеешь.

    — А ты пожалела?

    Валя подвинула миску ногой, освобождая проход.

    — Салат сделаешь, потом два дня режешь на томат. Я уже на кастрюли смотреть не могу. Вчера вечером полила, утром семь штук вот таких. А до этого целые висели.

    Люба взяла верхний помидор, повернула к свету. Розовый, тяжёлый, он едва помещался в ладони.

    — Хороший ведь.

    — Так забери.

    Сестра положила его обратно.

    — Сколько ты вчера вылила?

    — Сколько надо. Земля сухая была.

    — А до вчерашнего когда?

    — В четверг. Ты же знаешь, я по понедельникам и четвергам.

    Люба молчала, и Валя уже знала, что услышит. Сама виновата. У младшей сестры это выходило даже без слов.

    В мае Люба принесла ей восемь крепких кустиков. Своей рассады у Вали не хватило, пришлось взять. Теперь на правой грядке висели крупные розовые плоды, на левой краснели её обычные сливки. Сливки тоже трескались, но редко. Розовые же приходилось каждое утро ощупывать с обратной стороны, прежде чем положить в корзину.

    — Пойдём к тебе, — сказала Люба.

    — Зачем? Тут всё видно.

    — Тут помидоры. Я землю посмотрю.

    Валя подняла миску.

    — И у тебя посмотрим. А то у тебя всегда всё хорошо.

    Люба распахнула калитку в огород. В её теплице между кустами лежала подсохшая трава, двери с обоих торцов были открыты. Валя сразу заметила на нижней кисти розовый плод с бурым кольцом возле плодоножки.

    — А этот?

    — Этот тоже треснул.

    — Вот видишь.

    — Вижу. Я их третий год сажаю. Вкусные, а кожица нежная. У меня тоже бывают.

    — Ты бы в мае сказала.

    Люба нагнулась к кисти, но срывать помидор не стала.

    — Надо было сказать, — ответила она.

    Это немного сбило Валю. Она приготовилась спорить дальше, а сестра уже шла к выходу.

    До Валиного дома было пять минут. Миску она оставила у себя на кухне, и они прошли в огород.

    Из теплицы пахнуло горячим воздухом. У двери термометр показывал тридцать восемь. Валя стояла на солнце, потом шагнула внутрь, в тень от кустов. Легче не стало.

    — Заднюю дверь открой, — попросила Люба.

    — Её ветром бьёт.

    — Привязать можно.

    — Можно, — сказала Валя. — У тебя всё можно.

    Она всё-таки вышла с другого конца и закрепила дверь шнуром за столб ограды. Вернувшись, увидела, как сестра отодвигает сухую корочку земли возле края грядки.

    — Там мокро, — сказала Валя. — Вчера до темноты лила.

    Ниже земля действительно была тёмная и лепилась. Люба отряхнула пальцы.

    — А в воскресенье какая была?

    — Сухая, я же тебе говорила.

    — Вот после сухой и налились резко. Внутри плод прибавил, а кожица не успела.

    Валя посмотрела на нижнюю кисть. Один помидор упирался в подвязку, другой висел свободно. Оба были с трещинами.

    — Сливки почему не лопнули?

    — У них кожица другая. И сорт другой. Розовые к такому чувствительнее.

    — Значит, всё-таки сорт.

    — И сорт. Я с ним тоже вожусь.

    Валя отвернулась к двери. Солнце уже перешло за конёк, а в теплице всё ещё было душно. Последнюю неделю она открывала её после завтрака, когда кончала домашние дела. К этому времени помидорные листья у стенки становились вялыми. Валя принимала это за просьбу о воде, но до дня полива терпела, а потом наливала с запасом.

    — Мне теперь каждый час сюда бегать?

    — Зачем каждый час? Утром посмотри, что под коркой. В жару одно, в пасмурный день другое.

    — Всю жизнь два раза в неделю поливала.

    Люба выпрямилась.

    — Так у тебя этой теплице второй год. До этого плёнку с боков поднимала. Забыла?

    Валя не забыла. Просто ей казалось, что с поликарбонатом хлопот станет меньше. Каркас поставили крепкий, двери не нужно было сворачивать рулоном, как прежнюю плёнку. А заднюю дверь она сама велела сыну подогнать потуже, чтобы весной не дуло.

    Люба ушла перед обедом. Валя её не задерживала. Осталась стоять у грядки и считать треснувшие помидоры, хотя уже считала их утром.

    В четверг она вышла к теплице с полной лейкой. Ночью прошёл дождь, жара спала. Обычно дождь не влиял на её порядок — под крышей-то сухо. Но теперь Валя поставила лейку на дорожку и маленьким совком осторожно вынула землю у края грядки, в стороне от стеблей. На глубине ладони земля оставалась влажной.

    Она засыпала ямку и вылила воду под молодую яблоню.

    К вечеру небо очистилось. На следующее утро Валя открыла обе двери до завтрака, а к полудню снова пришла проверить термометр. На солнце было жарко, но сквозь теплицу тянуло воздухом. В субботу под верхним слоем почва начала подсыхать. Валя несколько раз возвращалась к одному месту, пока не рассердилась на себя.

    Ведь и раньше умела понять, сухая земля или нет. С чего теперь стала ждать разрешения?

    Она принесла воду из бочки и поливала медленно, по земле вокруг кустов. Давала впитаться, переходила к следующему растению, потом возвращалась. Не пыталась за один раз налить на несколько дней вперёд. Позже проверила совком, промочила ли почву глубже, и убрала лейки в сарай.

    Вечером позвонила Люба.

    — Ну что у тебя?

    — Полила.

    — Сегодня же суббота.

    — Я знаю, какой сегодня день.

    Сестра помолчала.

    — У меня сетка есть. Кусок после огурцов остался. Притенить с солнечной стороны хватит.

    — Принеси. Только листья я обрывать больше не буду. Плоды и так наружу вылезли.

    — А я разве велю обрывать?

    — Ты сейчас не велишь. Я так говорю.

    Сетку они закрепили снаружи на следующий день. Пришлось искать, за что зацепить нижний край, чтобы не хлопал. Люба держала, пока Валя завязывала шнур, потом отошла и посмотрела из-за смородины.

    — Вроде не темно.

    — Внутри видно, — отозвалась Валя. — И печёт меньше.

    К вечеру она расстелила по влажной грядке подсушенную траву, оставляя возле стеблей свободное место. Травы у неё хватало, раньше всю относила под яблони. Наутро, раздвинув её, Валя обнаружила, что земля под ней не схватилась сухой коркой. Но проверять почву всё равно продолжила.

    Через несколько дней она принесла с огорода всего два помидора с новыми трещинами. Положила их отдельно. Остальные были целые, и ей захотелось немедленно позвонить сестре, но она удержалась.

    Дни стали прохладнее, ночами приходилось закрывать двери. Валя уже понимала, что сравнение получается неточное. Она изменила полив, прикрыла теплицу от солнца, а тут и погода помогла. И всё-таки выбрасывать по полмиски каждое утро больше не приходилось.

    В воскресенье Люба зашла после обеда. Валя как раз собиралась в теплицу.

    — Пойдём, покажу.

    На второй кисти висел ровный розовый помидор, который она берегла уже три дня. Валя хотела снять его совсем спелым. Повернула кисть к проходу и увидела возле плодоножки тонкую свежую щель.

    — Ну вот, — сказала она.

    Люба наклонилась.

    — Дозрел.

    — Я уж и открываю, и землю щупаю. Всё равно.

    — Реже стали?

    — Реже.

    — Совсем без трещин я тебе не обещаю. Вон ночи холодные пошли, а днём опять солнце.

    Валя сняла помидор. По весу он был не меньше тех, первых. Обиднее всего было, что она с утра видела его целым и оставила ещё повисеть.

    — Этот-то зачем держала? — спросила Люба.

    — Хотела с куста съесть. Чтоб как следует.

    — Так съешь.

    — Мыть надо.

    Они вышли к умывальнику. Валя подставила помидор под воду и посмотрела на щель. Свежая, чистая. Этот можно было разрезать сейчас. Из тех, что она приносила две недели назад, несколько пришлось выбросить — в глубоких трещинах мякоть уже размякла и потемнела.

    — Остальные буду раньше снимать, — сказала она. — Которые розоветь начали. Дома дойдут.

    — Я тоже так делаю. Только иной раз жалко. Всё кажется, завтра вкуснее будут.

    Люба села на ступеньку. Валя принесла из кухни нож и тарелку, вырезала повреждённое место. Под кожицей была плотная розовая мякоть, семян мало. Она разрезала помидор на крупные дольки.

    Некоторое время обе ели молча. Люба подхватывала дольки за кожицу, чтобы не текло на платье.

    — Вкусный, — сказала Валя.

    — Я ж тебе говорила.

    Валя посмотрела на неё.

    — Про вкус говорила. Про остальное потом выяснилось.

    — Ладно, — ответила Люба. — Виновата. Расхвалила.

    Люба взяла ещё одну дольку.

    — На тот год я сливок больше посажу, — сказала Валя. — Поищу, чтобы к растрескиванию устойчивые были. Мне столько перерабатывать не надо.

    — А этих сколько оставить?

    Люба спросила осторожно, уже вставая со ступеньки.

    Валя прикинула расстояние на правой грядке.

    — Четыре. Мне хватит.

    Потом подвинулась и поставила тарелку между собой и сестрой.

    — Посиди ещё. Я соли не принесла.

    Как можно поддержать авторов

    Каждый лайк и каждый комментарий показывают нам, что наши истории живут не зря. Напишите, что запомнилось больше всего, и, если не трудно, перешлите рассказ тем, кому он может быть важен. Дополнительно поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы очень благодарны всем, кто уже рядом с нами. Поддержать ❤️.

  • Когда выспишься

    Когда выспишься

    — Мам, я тебе в следующий раз эти сорок минут добавлю.

    Саша ещё не снял ботинки. Валентина стояла в дверях кухни с прихваткой в руке и смотрела, как он расстёгивает молнию куртки.

    — Какие сорок минут?

    — Ну я же к двенадцати обещал.

    — Снимай уже. Рыба готова.

    Он наклонился к шнурку. Из кармана куртки выпала перчатка, и Валентина подняла её, сунула в рукав. Ей хотелось спросить, где он был, но она уже знала. У Виктора перестал показывать телевизор. Саша собирался только заехать к нему по дороге, а просидел больше часа.

    Про телевизор он написал ещё из отцовской квартиры. Валентина ответила «понятно», хотя ничего понятного в том, что телевизор нельзя было настроить второго января, для неё не было.

    В комнате Саша сразу сел за стол.

    — Руки-то помыл?

    — Сейчас.

    Он встал и пошёл в ванную. Валентина переложила рыбу с противня. Купила сибаса, хотя сама предпочитала судака. Саша когда-то похвалил именно такого, запечённого целиком, и она запомнила. На коже разошлись надрезы, из брюшка вывалился кружок лимона.

    — Тебе всего положить? — спросила она, когда он вернулся.

    — Рыбу давай. Салата немного.

    — Я без лука сделала.

    — Знаю, мам.

    Он ел, расспрашивал про её работу, про соседку, с которой они ходили в бассейн. Валентина рассказывала. Про то, как перед праздниками сломался принтер и весь отдел печатал у директора, а тот всякий раз выходил посмотреть, кто опять пришёл. Саша засмеялся, и она тоже засмеялась. Можно было бы так и сидеть.

    Потом он повернул левое запястье, посмотрел на часы и сразу потянулся за хлебом.

    Валентина замолчала на середине фразы.

    — Я слушаю, — сказал он.

    — До трёх у меня?

    — Ну да. К четырём папа ждёт.

    — Успеешь. Ехать сорок минут.

    — Сегодня, может, дольше.

    Она отложила вилку.

    — На телевизор-то утром время нашлось.

    Саша перестал жевать.

    — Мам, я же извинился.

    — Я ничего не говорю.

    — Я в следующий раз сначала к тебе. И подольше.

    Она хотела сказать, что дело вовсе не в этом. Но как раз в этом дело и было. Утром он посидел у отца, а теперь уйдёт к нему опять. И Виктор ещё спросит, почему так рано, будто не знал, откуда приехал сын.

    Они разошлись шесть лет назад, когда Саша уже жил отдельно. Делить его никто не собирался. Делили накопления, дачный участок, книги. Сын помогал вывозить книги, нанимал машину. Потом начались первые праздники порознь.

    В тот Новый год он провёл вечер с матерью, а утром поехал к отцу. Виктор позвонил ему за пять минут до полуночи и спросил, не мешает ли. Валентина слышала этот разговор, потому что Саша отошёл лишь в прихожую. После звонка она сказала, что один вечер можно было бы и не напоминать о себе.

    На следующий год Саша сам предложил встречать Новый год у себя, а первого января побыть по три часа у каждого. С дорогой выходил почти целый день. Валентина тогда согласилась. Ей даже стало легче. Больше не надо было спрашивать, когда он придёт и сколько пробудет. С двенадцати до трёх было её время.

    Теперь ему было тридцать пять. Он жил на другом конце города, по будням почти не выбирался из конторы, где занимался сметами. В праздники ездил с едой от матери к отцу, от отца вёз обратно то яблоки, то банки. Иногда забывал пакеты в машине до следующего дня. Однажды Саша признался, что забыл её котлеты и пришлось выбросить. Валентина стала давать меньше.

    — Хочешь ещё? — спросила она.

    — Не, спасибо. Очень вкусно.

    На его тарелке оставался салат.

    — У папы ел?

    — Бутерброд.

    — А в четыре что?

    — Он солянку сварил.

    — Ты её сроду не любил.

    — Нормальная солянка. Я ем.

    Она посмотрела на противень. Рыба была большая, с расчётом, чтобы сын и здесь поел, и с собой взял.

    — Я тебе заверну.

    — Мам, только чуть-чуть.

    Ей захотелось сказать, что он мог бы заранее предупредить. Она с утра возилась. Потом вспомнила, как он сидел у неё в прошлое Восьмое марта и доедал второй кусок торта. Она сама положила. Сказала, что у отца ему и есть-то толком нечего.

    — А ты дома вчера был? — спросила она.

    — Когда?

    — Новый год встречал где?

    — У Лёшки. Я тебе говорил.

    — Не помню.

    — Мам, мы с тобой ночью разговаривали. Ты спросила, кто ещё пришёл.

    Она и правда спрашивала. Помнила шум в телефоне и то, что сын быстро попрощался. Ей тогда показалось, что он стесняется долго разговаривать с матерью при друзьях.

    — Хорошо посидели?

    — Хорошо.

    — А чего больше ничего не рассказываешь?

    Он посмотрел на неё с недоверием.

    — Ты же не спрашиваешь.

    Она могла бы возразить. Она всегда спрашивала, как дела, как работа, что он ест. Но про вчерашний вечер он сказал только, что хорошо посидели, и уже собирался помогать убирать со стола.

    — Сиди. Я сама.

    — Да мне нетрудно.

    Саша отнёс посуду на кухню. Валентина включила воду, потом выключила, не начав мыть.

    — Давай больше не будем так.

    — Как?

    — По три часа. У меня, у отца. С дорогой.

    Он взял полотенце.

    — Ну давай в следующий раз наоборот. С утра к нему, вечером к тебе. У тебя хоть торопиться не буду.

    — Не наоборот. Вообще.

    Саша молчал, держа полотенце в руках.

    — Приходи, когда тебе удобно. Если не в праздник, то в другой день.

    — Мам, ты обиделась из-за этих сорока минут?

    — Обиделась, — сказала она. — Сидела тут, злилась. Зачем ему телевизор именно сейчас. А ты должен был приехать, поесть и ещё меня успокоить.

    — Я бы и так заехал к нему. Он же один не разберётся.

    — Да я знаю. Только потом ты мне собрался сорок минут возвращать. Когда успел задолжать?

    Сын повесил полотенце на ручку духовки.

    — Вы же оба ждёте. Я не могу к одному приехать, а к другому нет.

    — Почему?

    — Мам.

    В этом коротком слове было столько утомления, что Валентина отвернулась к раковине. Сама спросила. Сама же потом интересовалась, что отец готовил, кто приходил, почему так поздно отпустил. Будто проверяла, на кого потратили больше.

    — Мы с ним разошлись, — сказала она. — А ты нам теперь каждый праздник устраиваешь, чтобы никому не хуже. Любим тебя, а ты только и смотришь, как бы к другому не опоздать.

    Саша прислонился к краю стола.

    — Он подумает, что это я придумал. Чтобы вообще не ездить.

    — Я с ним поговорю.

    — Не надо, мам. Опять начнётся.

    Ей и самой не хотелось звонить Виктору. После развода они научились коротко договариваться о том, что ещё оставалось общим, и прекращать разговор раньше, чем возникнет что-нибудь лишнее. Сейчас лишним было всё.

    — Я не стану за тебя решать, куда тебе ехать, — сказала она. — Но про себя скажу.

    Она взяла телефон в комнате. Саша остался на кухне. Когда Виктор ответил, Валентина прикрыла дверь, не до конца.

    — Витя, ты можешь говорить?

    — Что случилось?

    — Ничего. Саша у меня.

    — Знаю. Я к четырём жду.

    — Он тебе помог телевизор настроить, потом ко мне примчался. Сидит, часы проверяет. Давай больше не будем делить его по часам.

    — Я его не гоню. Пусть сидит у тебя.

    Именно этого она раньше и хотела бы добиться. Чтобы Виктор вслух разрешил сыну остаться. Она уже почти ответила «хорошо».

    — Нет, не сегодня у меня посидеть. Вообще. Когда может, тогда пусть и приходит.

    — А я разве запрещаю?

    — Не запрещаешь. Я тоже. Только мы оба помним, у кого он сколько пробыл.

    — За меня не надо говорить.

    — Хорошо. Я помню. Сорок минут сегодня считала.

    Виктор не ответил. Она слышала, как у него работает тот самый телевизор.

    — Я суп сварил, — сказал он наконец. — Он сам сказал, что приедет.

    — Приедет, наверное. Только не корми через силу. Он здесь поел.

    — Я никого через силу не кормлю.

    Валентина села на диван. Ей стало трудно говорить без привычной колкости.

    — Я не за суп звоню. Саша не должен нам выходные отдавать за то, что мы с тобой не ужились. Я ему уже сказала, чтобы приходил, когда ему удобно.

    — Ладно, — ответил Виктор после паузы. — Пусть сам решает.

    Она не знала, что значило это «ладно». Чтобы отстала или потому что услышал. Уточнять не стала.

    На кухне Саша уже вымыл тарелки.

    — Поругались?

    — Нет.

    — Я всё равно к нему поеду. Обещал.

    — Поезжай.

    — Сейчас?

    Было ещё только начало третьего. Валентина успела подумать, что до трёх он мог бы побыть здесь. От этой мысли стало стыдно, но она никуда не делась.

    — Как хочешь, Саш.

    Он вышел в комнату, вернулся с курткой.

    — Я тогда раньше к нему. Может, вечером ещё к Лёшке успею. Они за город собирались, я отказался.

    — Ты же вчера у него был.

    — Ну да. И сегодня зовут.

    Она кивнула и пошла завернуть рыбу. Потом остановилась.

    — Рыбу возьмёшь?

    — Мам, мне некуда. Я потом к ребятам.

    — Хорошо.

    У двери он обнял её и стал натягивать куртку.

    — А ты чего делать будешь?

    Ей пришло в голову сказать «тебя ждать», как она иногда отвечала в шутку. Сейчас шутка не получилась бы.

    — Ещё не знаю.

    — Может, кино какое посмотри.

    — Может.

    Он не сразу открыл дверь.

    — Мам, я правда не потому, что у тебя плохо.

    — Знаю. Иди.

    После его ухода Валентина убрала еду в холодильник и вымыла противень. Больше делать было нечего. Она заглянула в комнату, вернулась на кухню. До трёх оставалось больше получаса.

    Захотелось позвонить Виктору и спросить, приехал ли Саша. Она положила телефон на подоконник.

    На следующий день сын написал, что уехал с друзьями и вернётся третьего. Валентина ответила не сразу. Потом спросила, есть ли там, где они остановились, отопление. Саша прислал снимок печки и чьих-то ног в носках.

    В феврале он позвонил ей вечером накануне праздника.

    — Мам, я завтра к папе. Он позвал. А к тебе можно в субботу?

    Валентина как раз доставала из морозилки мясо. Хотела сделать жаркое, Саша любил с черносливом.

    — Можно.

    — Только не с утра. Высплюсь.

    — Я тоже с утра в бассейн иду.

    Он помолчал.

    — Мне завтра заскочить ненадолго? Я могу.

    Валентина держала холодный свёрток. В субботу будет так же вкусно, подумала она. Но губы уже складывались в вопрос, к которому она привыкла за шесть лет.

    — А у папы ты…

    Она замолчала. Саша тоже молчал.

    — В субботу приходи, — сказала она. — Выспишься и приходи.

    И убрала мясо обратно в морозилку.

    Как можно поддержать авторов

    Каждый лайк и каждый комментарий показывают нам, что наши истории живут не зря. Напишите, что запомнилось больше всего, и, если не трудно, перешлите рассказ тем, кому он может быть важен. Дополнительно поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы очень благодарны всем, кто уже рядом с нами. Поддержать ❤️.

  • Ты же была

    Ты же была

    — Ты читай, конечно. Только там всё как было.

    Тамара положила перед Раей два листа. На верхнем были напечатаны её фамилия, имя и отчество, даже номер квартиры. Ниже начиналось от первого лица.

    — Я думала, ты чай попить, — сказала Рая.

    — И чай попью. Очки где твои?

    Рая достала очки из кармана кофты. Тамара уже повесила пальто и прошла к мойке сполоснуть руки. У неё дома с утра опять отключили воду, и последние недели она первым делом проверяла, течёт ли у Раи горячая.

    Они дружили тридцать семь лет. Когда-то стояли за соседними прилавками, потом магазин закрыли, а привычка встречаться по средам осталась. Если Рая задерживалась в поликлинике, Тамара ждала её во дворе. Иногда Рая несла к ней селёдку, которую умела разделывать тонко, без мелких костей. Поссориться они могли из-за любой ерунды и к концу чая уже обсуждали другое.

    Рая прочла первый абзац, потом вернулась к началу.

    — Том, а это кто писал?

    — Племянник напечатал. Я ему надиктовала. Что?

    — Тут написано, я с самого начала была.

    Тамара держала мокрые руки над раковиной и оглядывалась в поисках полотенца. Рая показала на крючок у плиты.

    — Ты же была, Рай. Мы вместе пришли.

    — Я вниз ходила.

    — Ну, ходила. На минуту.

    Накануне они вернулись из магазина к Тамаре. У самого подъезда разошлись, Тамара поднялась домой, а Рая пошла за хлебом в пекарню на углу. Тамаре нужен был без тмина, для котлет. В пекарне как раз меняли рулон в кассе. Когда Рая вернулась и поднялась до второго этажа, наверху уже кричали.

    Тамара стояла у двери соседей с третьего. Мужчина в серой футболке держал её за запястье. Рая видела его пальцы на голой коже, оттянутый рукав Тамариной куртки. Подруга дёргала рукой и говорила, чтобы он отпустил. Мужчина повторял громко, с расстановкой, как будто Тамара была глухая, чтобы она больше не смела звонить в их дверь. За его спиной стояла жена.

    Рая поднялась и сказала ему убрать руки. Он разжал пальцы. Тамара сразу повернулась к Рае и заговорила о том, что они опять всё отрицают. Из-за её голоса было не разобрать, что отвечала соседка.

    После, уже на четвёртом этаже, у себя, Тамара заставила Раю потрогать пол под ванной. Пол был сухой. Соседи жили прямо под ней и жаловались, что Тамара их заливает. Она же уверяла, что течёт где-то в перекрытии. Из-за этого спорили второй день. По словам Тамары, накануне сосед поднялся к ней, требовал впустить его в ванную. А после магазина она сама пошла к ним, велела вместе ждать слесаря и не наговаривать на неё по всему дому.

    Рая не знала, что случилось у их двери до её возвращения.

    Теперь на листе было написано, что мужчина толкнул Тамару к лестнице, вывернул ей руку и угрожал расправой. Рая будто бы всё это видела и слышала.

    — Руку он тебе держал, — сказала она. — Это я видела. А про лестницу откуда я знаю?

    — От меня знаешь.

    Тамара села напротив. На запястье у неё проступил синяк, с одной стороны темнее. Она не выставляла его нарочно, просто отодвинула от листов Раино блюдце.

    — Ты думаешь, я сама себя об перила била?

    — Я этого не думаю.

    — А чего тогда?

    Рая сняла очки, снова надела. Строка никуда не делась.

    — Напишем, что я поднялась, а он тебя держит. И ты просишь отпустить.

    — Он не держал. Он выкручивал.

    Рая помнила руку между ними. Помнила, как Тамара тянула её к себе. Движение было резким, но кто куда поворачивал кисть, она уже не могла представить. Вчера ей это не было нужно. Она хотела только, чтобы мужчина отпустил и они ушли наверх.

    — Том, я не разобрала.

    Тамара откинулась на спинку стула.

    — Понятно.

    — Чего тебе понятно?

    — Ничего. Читай дальше.

    Дальше было про жену соседа. Та якобы подстрекала мужа и тоже угрожала. Рая слышала только, как она сказала Тамаре уйти. Остальное заглушал крик.

    На кухне щёлкнул чайник. Рая встала, заварила чай и достала чашки. Налила Тамаре, поставила перед ней чашку с широкой ручкой. Подруга не подвинула к себе чашку.

    — Завтра отнесу, — сказала она. — А они вдвоём будут рассказывать, что я к ним ворвалась. Муж и жена. Два человека. А я одна.

    — Ты не одна. Я же напишу.

    — Что ты напишешь? Что вышел человек, подержал меня за ручку и домой проводил?

    — Зачем ты так.

    — А как мне? Ты его видела. Здоровый мужик. Я ему по плечо. Он мне позавчера в квартиру ломился, вчера это. Мне к тебе переехать?

    Рая села. Ей захотелось сказать, чтобы переезжала. На диване в комнате можно было постелить, вода у неё есть. Но Тамара не просилась жить. И если предложить сейчас, она рассердится ещё больше.

    — Давай я с тобой завтра пойду.

    — Подпиши и пойдём.

    Тамара достала ручку, положила поперёк нижнего края листа. Так они когда-то передавали друг другу накладные. Рая вспомнила, как Тома подменяла её по вечерам, когда сын готовился к вступительным и с ним надо было сидеть над математикой. Сама Рая математику почти забыла, но сын занимался, только если она была рядом. Тома оставалась до закрытия, считала её кассу, потом ехала через весь город. Никогда об этом не напоминала.

    — Я подпишу другое, — сказала Рая. — То, что сама видела.

    — Значит, я вру.

    — Нет.

    — Ну объясни мне тогда. Я тебе говорю, он меня толкнул. Ты говоришь, не напишу. Как это называется?

    Рая отодвинула от себя ручку.

    — Я там не стояла, Том.

    Подруга долго смотрела на неё. Рая смотрела на лист.

    — А вчера ты чего говорила?

    Вчера Рая сказала, что сосед совсем обнаглел. Потом сказала, что таких надо учить. Она помнила и другие свои слова, ещё резче. Тамара ходила по кухне с красными пятнами на шее, прикладывала к руке мокрую салфетку, и Рая поддакивала, пока разбирала покупки.

    — Говорила, — признала она.

    — Вот.

    — Он и обнаглел. Хватать тебя незачем.

    — Только подписаться под этим ты боишься.

    — Под этим не боюсь.

    Рая придвинула лист и пальцем показала строчку. Тамара не наклонилась посмотреть.

    — Ты на работе за меня вставала. Помнишь, заведующая с тем возвратом? Никто слова не сказал, одна ты.

    — Помню.

    — А теперь что изменилось?

    Тогда Рая сама принимала товар и знала, что коробку принесли уже вскрытой. Она могла сказать это Тамаре. Получилось бы, что она объясняет ей разницу между тем разом и этим, как маленькой.

    — Давай перепишем, — попросила она.

    Тамара встала.

    — Не надо.

    Она пошла в прихожую одеваться. Рая хотела взять чашку и вылить остывший чай, но удержалась. Ей казалось, если Тома вернётся за листами, то всё-таки сядет обратно.

    — Я сегодня напишу. Принесу тебе.

    — Не трудись.

    Листы Тамара забрала. Ручка осталась на столе.

    После её ухода Рая долго не мыла чашки. Потом позвонила сыну, спросила, купил ли он зимнюю резину. Он ответил, что купил ещё в сентябре, она уже спрашивала. Рассказать ему о Тамаре Рая не смогла. Пришлось бы услышать, что всё правильно сделала, а ей почему-то не хотелось, чтобы он говорил о Томе.

    Вечером она взяла лист из пачки для принтера. Принтера у неё давно не было, бумага осталась. Написала дату, адрес Тамариного дома. На словах «поднявшись на третий этаж» остановилась и ещё раз вспомнила лестницу.

    Сосед стоял на пороге. Тамара перед ним. Его жена чуть сзади. Хлеб Рая держала в левой руке, правой держалась за перила. Своё «уберите руки» она услышала заново, даже вспомнила, что не крикнула, а сказала низко, непривычно для себя.

    Она написала, что мужчина удерживал Тамару за запястье, хотя та требовала отпустить. Что после её просьбы отпустил. Про начало ссоры и угрозы написала отдельно, что при этом не присутствовала и их не слышала.

    Последнее ей захотелось зачеркнуть. Можно ведь просто не упоминать. Но тогда опять получалось, что её слова подходят ко всему Тамариному рассказу. Рая оставила как было, поставила подпись и номер телефона.

    Утром позвонила Тамара.

    — Моя ручка у тебя?

    — Да.

    — Я зайду.

    Рая стала одеваться. Тамара собиралась отнести заявление до обеда. Вдруг всё же согласится пойти вместе.

    Подруга пришла, когда Рая застёгивала сапоги. Увидела пальто на вешалке, сумку на табуретке.

    — Ты куда?

    — С тобой хотела.

    Тамара ничего не ответила. Прошла на кухню за ручкой. Пока её не было видно, Рая расстегнула верхнюю пуговицу кофты, под пальто в ней было бы жарко.

    Тамара задержалась на кухне. Там на столе лежал исписанный лист. Рая оставила его на виду, чтобы не начинать разговор с протянутой бумаги.

    — Это твоё?

    — Да. Я написала.

    Рая подошла к кухне. Подруга читала стоя у окна. Рая не объясняла, где какая строчка.

    — Тут выходит, он сразу отпустил.

    — Он только после моих слов отпустил.

    — А до этого?

    — Том, я так и написала. Ты просила, а он держал.

    Тамара ещё раз посмотрела в лист.

    — Про то, чего ты не видела, обязательно писать?

    Рая молчала.

    — Ясно, — сказала Тамара. — У меня в ванной всё разобрали. Слесарь был с утра. Сказал, труба в перекрытии. И никакая не моя ванна.

    Рая уже открыла рот, чтобы возмутиться вместе с ней. Спросить, слышали ли соседи, заставила ли Тома их посмотреть. Но Тамара продолжила, не дожидаясь ответа.

    — Половину короба снял. Теперь ищи, кто обратно сделает.

    — У Славы спросить? Он тебе тогда полочку…

    — Сама найду.

    Рая кивнула. Она всё ещё держала в руке шарф.

    Тамара сложила лист вдвое и убрала в сумку.

    — Возьмёшь? — спросила Рая.

    — Там хоть про руку есть.

    Она пошла в прихожую. Рая потянулась за пальто, но подруга покачала головой.

    — Не надо. Я одна схожу.

    — Ты потом позвони. Как там.

    — Посмотрю.

    Рая открыла дверь. Мимо двери спускался сосед. Тамара переждала, пока он пройдёт. Обычно в эту минуту они договаривали всё, что не успели на кухне. Рая вдруг вспомнила, что у Тамариной дочери в субботу день рождения и они собирались вместе выбирать подарок.

    — А в среду мы…

    Тамара поправила сумку на плече.

    — В среду не приходи. Я сама позвоню.

    Спасибо, что читаете наши истории

    Если вы увидели в этой истории что-то своё, напишите об этом в комментариях — мы ценим такую откровенность. Поделитесь текстом с теми, кому он может понравиться. При желании поддержать наш авторский труд можно через кнопку «Поддержать». Спасибо каждому, кто уже откликнулся и помогает нам. Поддержать ❤️.

  • При всех

    При всех

    «Уехал. Вот что огласка делает».

    Под сообщением стояла фотография свободного съезда с тротуара. Ещё двадцать минут назад там стояла белая машина, загородив съезд передними колёсами, и Алла, возвращаясь с рынка, спускала тележку через бордюр. Пришлось сначала снять сумку, потом перетащить раму. Одно колесо выскочило из крепления. Мужчина из соседнего подъезда вставил его обратно и посоветовал не возить столько.

    Алла поставила под сообщением поднятый палец.

    Вечером Нина зашла к ней с квитанцией за ремонт доводчика. Они собирали деньги по этажам, и в Нинином списке против трёх квартир ещё было пусто.

    — Видела, как с машиной получилось? — спросила Нина. — А я ему два раза записку подкладывала. Он её на асфальт бросал.

    — Видела. Сама там сегодня корячилась.

    — Вот. А теперь до человека дошло.

    Нина пододвинула квитанцию. Алла проверила сумму, достала из ящика свои деньги и положила рядом. Они ещё поговорили о мастере, который обещал прийти в субботу. Пока Нина была здесь, телефон несколько раз подавал голос. В чате обсуждали, куда теперь переставили белую машину. Кто-то предложил и дальше выкладывать снимки. Почти все, кто ответил, были за. Только соседка со второго написала, что сперва можно попросить по-человечески. Ей ответили, что просили уже сто раз.

    За следующие дни появились снимки окурков у скамейки, велосипедов перед пожарным шкафом и пакета у двери на шестом этаже. На фотографии пакета был виден нижний край мужского халата. Хозяин квартиры как раз открывал дверь.

    «Кто у нас такой душистый?» — спросил сосед с десятого.

    Алла увеличила снимок. Узнала коврик с жёсткой щетиной, который сама когда-то советовала купить Леониду. У него прежний всё время скользил по плитке.

    «Шестьдесят седьмая», — написала она.

    Нина ответила почти сразу.

    «Леонид, уберите, пожалуйста. Здесь люди ходят».

    Алла отложила телефон. Она жила этажом выше и часто спускалась пешком. Пакеты у этой двери ей попадались и раньше. От одного летом остался мокрый след, и Алла тогда сама вытерла площадку, чтобы не разносить по лестнице. Леонид на замечание сказал, что собирался вынести. Даже спасибо за тряпку не сказал.

    Теперь под фотографией прибавлялись ответы.

    «Он и машину к крыльцу ставит».

    «Сегодня пакет, завтра диван».

    Кто-то прислал ещё один снимок того же места. Пакет стоял чуть боком, ручки были связаны. На этот раз двери в кадре не было.

    «Опять».

    Алла хотела написать, что это вроде бы тот же пакет, но в этот момент ей позвонила сестра. После звонка она пошла чистить картошку и к переписке вернулась только перед сном.

    Фотографий было уже три. На последней Леонид выходил из квартиры в халате и домашних шлёпанцах. В руке он держал пакет. Лицо получилось смазанным, рот открытым.

    «Пошёл наш красавец».

    Ниже кто-то прислал увеличенное лицо Леонида. Алла убавила яркость экрана. Без очков она не сразу разобрала подпись, а когда разобрала, под ней уже было семь смеющихся значков.

    «Мистер Подъезд».

    Она пролистала назад. Между первым и последним сообщением с фотографиями прошло одиннадцать минут.

    Утром Алла встретила Леонида у почтовых ящиков. Он вынимал из своей ячейки рекламные листки и сразу бросал в урну. Один сложенный пополам лист застрял в щели. Леонид дёрнул сильнее, бумага порвалась.

    — Вам лучше в чат написать, — сказала Алла. — Что вы убрали.

    Он обернулся.

    — Зачем?

    — Чтобы не продолжали.

    Леонид полез в карман куртки, достал телефон, но не включил.

    — Я написал вчера. Не видели?

    Она не видела. Среди картинок и ответов его сообщение потерялось.

    — Там же три фотографии, — сказала она. — Как будто вы всё время выставляете.

    — Выставляю. Только вчера один раз. Пакет завязал, пока ведро мыл, поставил снаружи. Да, не надо было. Теперь мне что, про ведро всем писать?

    Он затолкал телефон обратно.

    — И жена моя здесь при чём?

    — А что с женой?

    — Почитайте.

    Леонид ушёл, не закрыв до конца ящик. Алла прижала дверцу и поднялась к себе.

    В переписке, ниже увеличенного лица, кто-то спросил, куда смотрит хозяйка. Другой ответил, что хозяйка, наверное, такая же. Жена Леонида в чате не состояла. Алла знала её в лицо, они здоровались в лифте. Больше о ней Алла почти ничего не знала.

    Нашлось и вчерашнее вечернее сообщение Леонида.

    «Пакет вынес. Прошу больше меня не снимать».

    Ему ответили, что в подъезде снимают не его, а нарушение. Потом пошли разговоры о халате.

    Алла набрала, что пакет на всех снимках один и тот же. Перечитала и отправила.

    С десятого этажа ответили, что важна не частота, а отношение. Нина поставила под этим сообщением палец, такой же, какой несколько дней назад поставила сама Алла.

    До обеда чат молчал. Потом кто-то нашёл фотографию Леонидовой машины у крыльца, снятую ещё летом. Алла помнила тот день, потому что сама просила его отъехать. Машина мешала выгружать новые перила. Тогда он отъехал, но успел поругаться с рабочими.

    Теперь снимок вернули в переписку.

    «Для тех, кто считает, что человек один раз ошибся».

    Алла нажала на поле ответа. Она набрала несколько слов и стёрла. Она ведь и сама не считала, что один раз. Вспомнила мокрый след летом, Леонидово недовольное лицо. Он мог не здороваться. Мог сказать «я тут живу» так, будто другие жили где-то в другом месте.

    Нина позвонила ближе к вечеру.

    — Видела? Он теперь из чата вышел. Очень удобно.

    — Может, хватит уже про него?

    — А что хватит? Мы же не про хорошую жизнь разговариваем. Ты сама на его мусор ругалась.

    — Ругалась.

    — Ну так я не поняла.

    Алла отошла от плиты. На плите закипела вода, и она убавила огонь.

    — Пакет он унёс. А мы всё про него.

    — Потому что завтра опять поставит. Алла, ты же не первый год здесь живёшь.

    В трубке загудел домофон. Нина сказала, что ей привезли продукты, и разговор закончился.

    В субботу Алла спустилась проверить доводчик. Мастер уже ушёл. Дверь закрывалась ровно, без удара, только в самом конце коротко щёлкал замок. Нина стояла рядом с Павлом с десятого этажа. Алла узнала его по куртке, в которой он был на фотографии в чате. Тогда собирали людей на уборку двора, и Нина снимала всех с граблями.

    — Проверили? — спросила Алла.

    — Всё хорошо, — ответила Нина. — Мы сейчас к шестьдесят седьмой поднимемся. Раз он читать не хочет.

    — Зачем?

    — Поговорить, — сказал Павел.

    Алла посмотрела на него, потом на Нину. Та уже вызвала лифт.

    — Он хамить начнёт, — добавил Павел. — Я сниму, чтобы потом не переврал.

    — Вы ещё не пришли, а уже снимать собрались.

    — А чего мне ждать?

    Лифт открылся. Нина вошла первой. Алла могла остаться у подъездной двери, пройти ещё раз во двор, проверить, как она закрывается снаружи. Вместо этого вошла вслед за соседями.

    На шестом этаже Павел достал телефон. Нина позвонила в дверь Леонида.

    Он открыл не сразу. Был в брюках и майке, на носу очки.

    — Вам чего?

    — Леонид, мы хотели нормально поговорить, — начала Нина.

    Он увидел телефон.

    — Уберите.

    — Он пока не снимает.

    — А я откуда знаю?

    — Если спокойно разговаривать, то и снимать не понадобится, — сказал Павел.

    Леонид взялся за край двери.

    — Я с вами разговаривать не буду.

    — То есть нагадить можете, а ответить людям не можете?

    Павел поднял телефон выше. Леонид шагнул вперёд. Алла встала между ними, тесно прижавшись плечом к стене, потому что площадка была узкая.

    — Павел, опустите.

    — Вы-то чего?

    — Нина, мы зачем к нему втроём пришли?

    — Ты сама за нами пошла.

    Алла не ответила. За её спиной Леонид тяжело дышал. Ей было неприятно стоять к нему так близко. Хотелось отойти к лифту, чтобы все перестали на неё смотреть.

    — Вы в чате извинитесь, и закроем вопрос, — сказал Павел, обращаясь к Леониду через её плечо.

    — За пакет? — спросил тот.

    — За отношение к соседям.

    — У вас сейчас проход свободен, — сказала Алла. — Что вы снимаете?

    — Я пока ничего не снял.

    — Тогда уберите телефон.

    Павел повернулся к Нине. Та молчала.

    — Как хотите, — сказал он и опустил руку. — Потом сами с ним разбирайтесь.

    Нина нажала кнопку лифта. Алла осталась на площадке. Пока ждали кабину, никто не говорил. Было слышно, как этажом ниже возятся с замком.

    Когда лифт ушёл, Леонид спросил её, кто сообщил номер квартиры.

    — Я, — сказала она.

    — Я так и думал. Вы же всем здесь помогаете.

    Он произнёс это без усмешки, и ответить оказалось нечего.

    — Простите, — сказала Алла.

    — Вы им скажите.

    — Скажу.

    — И не надо писать, что мы поговорили и у меня всё хорошо.

    — Не буду.

    Он закрыл дверь.

    Дома Алла сперва открыла личную переписку с Ниной. Набрала «Я не хотела тебя при всех» и стёрла. Потом вошла в общий чат.

    «Номер квартиры написала я. Не надо было этого делать. Сегодня мы пришли к Леониду втроём, и Павел держал перед ним телефон. Пакета на площадке не было. Прошу убрать фотографии, на которых видно лицо Леонида, и сообщения про его жену. Я тоже поддерживала такие снимки. Теперь не буду».

    Она отправила сообщение и положила телефон на стол. Через минуту взяла снова.

    Павел написал, что ничего не снимал, а адвокатов Леониду никто не нанимал. Кто-то напомнил про её собственное летнее возмущение. Алла ответила, что возмущалась и сейчас не хочет ходить мимо чужого мусора.

    «Так что тогда не устраивает?»

    Она долго смотрела на вопрос. Потом написала только, что к чужой двери снимать больше не пойдёт.

    Нина не отвечала до вечера. Перед сном сообщила всем, сколько стоил доводчик и какие квартиры ещё не сдали деньги. Снимок с увеличенным лицом Леонида исчез. Остальные фотографии остались.

    В понедельник Алла встретила Нину у лифта. У той под мышкой были рекламные газеты, которые она собирала по подъезду для сдачи в макулатуру.

    — Давай помогу, — сказала Алла.

    — Не надо. Сама донесу.

    Они спустились вместе. На первом этаже Нина вышла, не оглянувшись. Алла пошла за ней и открыла дверь подъезда, пока та перекладывала газеты поудобнее. Нина кивнула. Разговора не получилось.

    Назад Алла поднималась пешком. На шестом этаже Леонид стоял возле своей двери с большим пакетом. Увидев её, подобрал его с пола.

    — Я сейчас вынесу, — сказал он.

    — Я ничего не говорю.

    Он посмотрел на неё и пошёл к лифту. Алла поднялась ещё на один пролёт.

    — Алла, — окликнул он снизу.

    Она остановилась.

    — У вас на седьмом скамейка перед щитком стоит. Ваша?

    Скамейка была её. Алла выставила её месяц назад, когда привезли новую обувницу. Хотела отвезти на дачу и всё никак не договаривалась с сыном.

    — Моя.

    — Там дверцу не открыть.

    Она посмотрела на скамейку. Потом вернулась вниз на несколько ступенек, чтобы видеть Леонида.

    — Уберу сегодня.

    Он кивнул и нажал кнопку лифта.

    Алла дошла до своей площадки, отперла квартиру и внесла скамейку в прихожую. Теперь к обувнице надо было протискиваться боком.

    Как можно поддержать авторов

    Спасибо, что дочитали до конца. Поделитесь своими впечатлениями в комментариях и, если можете, расскажите о тексте друзьям — так больше людей его увидят. При желании вы всегда можете поддержать авторов через кнопку «Поддержать». Мы искренне благодарим всех, кто уже делает это. Поддержать ❤️.

  • Куст у дорожки

    Куст у дорожки

    — Ты его не мой. Покажи как есть.

    Гриша стоял по другую сторону куста, а Нина тёрла ягоду большим пальцем. Белое снималось, но под ним оставалась тугая серая кожица. Она попробовала ногтем и раздавила ягоду.

    — На варенье ещё рано, — сказала она.

    — Ты вчера говорила, в воскресенье собирать.

    Нина вытерла пальцы о сорванный лист. Гриша отогнул ветку. Налёт лежал не только на ягодах. Побелели концы молодых побегов, два верхних листочка свернулись. В глубине куста ягоды были мелкие, словно не доросли.

    В прошлом июле было то же самое. И в позапрошлом. Нина всякий раз доставала опрыскиватель, что-нибудь разводила, ходила вокруг куста, стараясь попасть под листья. Потом собирала сколько удастся. Бурые ягоды отбирала отдельно, чистые ссыпала в миску и говорила, что нынче просто не крыжовниковый год.

    Гриша отпустил ветку. Она легла поперёк дорожки.

    — Уберём его осенью. Плитку здесь доложу.

    — Тебе только плитку.

    — Мне здесь боком ходить надоело.

    У Гриши были широкие плечи. Пронося от калитки мешок с кормом для кур, он неизменно цеплялся рубахой за колючки. Нина помнила каждую прореху, которую зашивала, и всё равно считала, что можно пройти осторожнее.

    Куст давал крупные зелёные ягоды с тонкой кожицей. Раньше Нина собирала с него почти ведро. Теперь набирала меньше половины, а времени на переборку уходило больше.

    — У Любы чистый, — сказала она. — Сейчас схожу спрошу, чем брызгала.

    — У Любы на том месте три ветки. Ты же сама над ней смеялась.

    В марте соседка так обрезала свой крыжовник, что Нине стало жалко смотреть. Она тогда сказала Грише, что Люба останется без ягод.

    Он ничего не добавил и пошёл к дому. Нина ещё раз заглянула внутрь куста. За ветками не было видно ни земли, ни нижней перекладины забора.

    У Любы на крыльце стояли два ведра с огурцами. Сама она сидела рядом и отламывала подсохшие цветки.

    — Чем крыжовник спасала? — спросила Нина вместо приветствия.

    Люба подняла голову.

    — Опять белый?

    Нина развернула лист, в котором принесла две ягоды и срезанную верхушку.

    — Я думала, пыль. Гриша вчера дорожку подметал.

    — На молодых листьях тоже пыль?

    — Да вижу я.

    Люба отложила огурец и взяла веточку.

    — Мучнистая роса. У меня такая была. Ты когда первый раз заметила?

    — Сегодня.

    — А смотрела когда?

    Нина промолчала. Она поливала куст, выпалывала с краю сныть. В начале июня подкормила настоем куриного помёта, как огурцы. Листья после этого пошли большие, зелёные. Куст казался здоровым.

    Люба принесла из дома упаковку от средства, которым пользовалась весной, и очки.

    — Только ты моё вслепую не лей. Сначала свою пачку прочти. У меня и сорт другой.

    — У меня ампула есть. От росы.

    — Так принеси. Я тут до вечера с этими огурцами.

    Нина вернулась с ампулой в картонной упаковке и, сама не зная зачем, с секатором. На лицевой стороне коробочки было крупно написано название болезни. На обороте мелкими буквами была напечатана таблица. Люба прочла её вслух, водя пальцем по строчкам. Там были смородина и цветы.

    — А крыжовник где? — спросила она.

    — Рядом со смородиной растёт.

    Люба посмотрела поверх очков.

    — Нин.

    — Поняла.

    Нина забрала коробочку. Надо было идти в магазин, искать средство именно для крыжовника, выяснять, сколько после него нельзя собирать ягоды. А Нина уже приготовила банки.

    — А если сейчас ничего не лить?

    — Совсем больное вырежи. Ягоды с налётом убери. А на остальное смотри сама. Только всё подряд в ведро не мешай, как в тот раз.

    В тот раз Нина добавила к средству соды, потому что раствор показался ей слабым. Люба тогда промолчала, и это молчание Нина приняла за согласие.

    — У тебя ведь тоже было, — сказала она. — А теперь нет.

    — Пока нет. Я смотрю.

    Люба снова взялась за огурцы. Нина постояла ещё немного, потом пошла домой.

    Гриша нашёл её у куста на низкой скамеечке. На дорожке лежала срезанная верхушка. Нина пыталась дотянуться до второй, но рукав застрял в колючках.

    — Подержи, — попросила она.

    Он освободил ткань и отвёл соседнюю ветку.

    Нина отрезала побег ниже налёта, до здоровой части. На нём осталось шесть ягод. Она положила его не в траву, а в принесённый мешок.

    — Ещё вот эта, — сказала она.

    Гриша взялся за толстую ветку у самой земли.

    — Эту надо целиком. Она вся поперёк.

    — Сейчас только больное. Остальное осенью.

    Он подержал ветку, пока она обрезала поражённый конец, и отпустил.

    Между ними зашевелился куст. Из глубины выпала сухая прошлогодняя ягода, вся в буром войлоке. Нина подняла её. Таких она оставила прошлым летом немало, до них было трудно добраться.

    — Я же брызгала, — сказала она тихо.

    — И осенью надо было это всё снять, — добавила Нина, не дождавшись ответа.

    Она показала ему ягоду и бросила в мешок.

    Когда мешок наполнился, Нина распрямилась и посмотрела на остаток куста. С дорожки ничего почти не изменилось. Зато возле скамеечки лежали две здоровые ягоды, случайно сбитые при обрезке. Она подняла их и положила в карман.

    В магазине Нина нашла средство для крыжовника. Дома прочитала инструкцию и убрала покупку в шкаф — стояла жара, обрабатывать было нельзя. Оставшиеся ягоды она решила собрать прежде, чем снова возьмётся за опрыскиватель.

    Крыжовник собрали во вторник вместо воскресенья. Чистых ягод набралось на небольшую кастрюлю. Она сварила варенье и оставила Грише немного свежего крыжовника в блюдце.

    Когда жара спала, Нина обработала куст. До осени оставалось ещё много времени, но теперь, проходя по дорожке, она всякий раз замечала ту толстую ветку, которую Гриша хотел вырезать целиком.

    Осенью Гриша принёс к кусту лопату.

    — Погоди, — сказала Нина. — Мы не так договаривались.

    — Мы никак не договаривались.

    Листья уже облетели. Без них куст оказался ещё теснее. Ветки выходили из земли пучками, ложились одна на другую, тёрлись корой. Нина сама не понимала, как собирала здесь ягоды.

    — Выкопать всегда успеем. Давай проредим.

    — Опять кончики пощиплем?

    — Нет. По-настоящему.

    Гриша отнёс лопату и вернулся с садовой пилой.

    Первой они убрали сухую ветвь, потом старую, лежавшую на дорожке. Нина держала её за развилку, а Гриша пилил у основания. Когда ветвь вышла, за ней потянулась живая, зацепившаяся колючками.

    — Эту тоже? — спросил он.

    — Постой.

    Нина распутала их и вернула живую на место. Потом сама показала на тонкие ветки, росшие внутрь. Одну было особенно жалко. На ней сохранились плодоножки, и Нина помнила, как весной радовалась её цветкам.

    — Вот эту, — сказала она.

    Гриша взял секатор.

    — Я сама.

    Она срезала ветку и некоторое время держала её, прежде чем положить к остальным.

    Теперь Нина видела Гришины руки сквозь куст. Ещё несколько веток хотелось убрать, но на сегодня ей хватило. Она собрала из-под куста листья и высохшие больные ягоды в мешок.

    Люба, проходившая мимо калитки, остановилась.

    — А я думала, выкорчуете.

    — Гриша думал, — ответила Нина.

    — А ты?

    — Я ещё посмотрю.

    Гриша выпрямился из-за куста. На его рукаве повис обрывок сухой паутины.

    — Теперь хоть посмотрит. Раньше внутрь не залезть было.

    Нина сняла с него паутину.

    В конце марта Нина выбрала сухой день, пока почки ещё не раскрылись, и вышла в сад с секатором. Под забором лежала узкая полоска снега. Теперь к кусту можно было подойти и со стороны дома.

    Гриша появился с пустым ведром для золы.

    — Сломалось что?

    — Нет.

    — А секатор зачем?

    Нина показала две веточки, которые оставила осенью. Они пересекались в середине куста.

    — Потом опять жалко будет.

    Он поставил ведро. Пока она выбирала, какую оставить, спросил, будет ли Нина в этом году подкармливать куриным настоем. Она покачала головой.

    — Ему и так хватило.

    Люба ещё летом удивилась, зачем она так кормит крыжовник. Нина тогда обиделась — что же, она за своим кустом и поухаживать не может? Сейчас оправдываться не хотелось. Гриша стоял рядом, ждал, какую ветку она ему покажет.

    — С той стороны тоже глянь, — сказала она Грише.

    Он обошёл куст вдоль забора.

    — Тесно ему тут, — сказал Гриша. — Новый если сажать, то к яблоне не надо. На открытом месте.

    — Новый потом. Ты этот посмотри.

    Нина отвела одну веточку и посмотрела, как ляжет вторая. Поднесла секатор, опустила.

    Гриша ждал.

    — Только не под самый корень весь куст, — сказала она.

    — Да понял я.

    Он осторожно взял ветку выше её руки. Нина срезала ту, что росла внутрь, и высвободила секатор.

    — Теперь эту держи.

    Как можно поддержать авторов

    Если текст вам понравился, дайте нам знать — отметьте публикацию и напишите пару тёплых строк в комментариях. Расскажите о рассказе тем, кому он может пригодиться или помочь. Поддержать авторов можно и через кнопку «Поддержать». От души благодарим всех, кто уже поддерживает нас таким образом. Поддержать ❤️.