Место, где пахнет горячим хлебом

— Ты его не мой. Покажи как есть.

Гриша стоял по другую сторону куста, а Нина тёрла ягоду большим пальцем. Белое снималось, но под ним оставалась тугая серая кожица. Она попробовала ногтем и раздавила ягоду.

— На варенье ещё рано, — сказала она.

— Ты вчера говорила, в воскресенье собирать.

Нина вытерла пальцы о сорванный лист. Гриша отогнул ветку. Налёт лежал не только на ягодах. Побелели концы молодых побегов, два верхних листочка свернулись. В глубине куста ягоды были мелкие, словно не доросли.

В прошлом июле было то же самое. И в позапрошлом. Нина всякий раз доставала опрыскиватель, что-нибудь разводила, ходила вокруг куста, стараясь попасть под листья. Потом собирала сколько удастся. Бурые ягоды отбирала отдельно, чистые ссыпала в миску и говорила, что нынче просто не крыжовниковый год.

Гриша отпустил ветку. Она легла поперёк дорожки.

— Уберём его осенью. Плитку здесь доложу.

— Тебе только плитку.

— Мне здесь боком ходить надоело.

У Гриши были широкие плечи. Пронося от калитки мешок с кормом для кур, он неизменно цеплялся рубахой за колючки. Нина помнила каждую прореху, которую зашивала, и всё равно считала, что можно пройти осторожнее.

Куст давал крупные зелёные ягоды с тонкой кожицей. Раньше Нина собирала с него почти ведро. Теперь набирала меньше половины, а времени на переборку уходило больше.

— У Любы чистый, — сказала она. — Сейчас схожу спрошу, чем брызгала.

— У Любы на том месте три ветки. Ты же сама над ней смеялась.

В марте соседка так обрезала свой крыжовник, что Нине стало жалко смотреть. Она тогда сказала Грише, что Люба останется без ягод.

Он ничего не добавил и пошёл к дому. Нина ещё раз заглянула внутрь куста. За ветками не было видно ни земли, ни нижней перекладины забора.

У Любы на крыльце стояли два ведра с огурцами. Сама она сидела рядом и отламывала подсохшие цветки.

— Чем крыжовник спасала? — спросила Нина вместо приветствия.

Люба подняла голову.

— Опять белый?

Нина развернула лист, в котором принесла две ягоды и срезанную верхушку.

— Я думала, пыль. Гриша вчера дорожку подметал.

— На молодых листьях тоже пыль?

— Да вижу я.

Люба отложила огурец и взяла веточку.

— Мучнистая роса. У меня такая была. Ты когда первый раз заметила?

— Сегодня.

— А смотрела когда?

Нина промолчала. Она поливала куст, выпалывала с краю сныть. В начале июня подкормила настоем куриного помёта, как огурцы. Листья после этого пошли большие, зелёные. Куст казался здоровым.

Люба принесла из дома упаковку от средства, которым пользовалась весной, и очки.

— Только ты моё вслепую не лей. Сначала свою пачку прочти. У меня и сорт другой.

— У меня ампула есть. От росы.

— Так принеси. Я тут до вечера с этими огурцами.

Нина вернулась с ампулой в картонной упаковке и, сама не зная зачем, с секатором. На лицевой стороне коробочки было крупно написано название болезни. На обороте мелкими буквами была напечатана таблица. Люба прочла её вслух, водя пальцем по строчкам. Там были смородина и цветы.

— А крыжовник где? — спросила она.

— Рядом со смородиной растёт.

Люба посмотрела поверх очков.

— Нин.

— Поняла.

Нина забрала коробочку. Надо было идти в магазин, искать средство именно для крыжовника, выяснять, сколько после него нельзя собирать ягоды. А Нина уже приготовила банки.

— А если сейчас ничего не лить?

— Совсем больное вырежи. Ягоды с налётом убери. А на остальное смотри сама. Только всё подряд в ведро не мешай, как в тот раз.

В тот раз Нина добавила к средству соды, потому что раствор показался ей слабым. Люба тогда промолчала, и это молчание Нина приняла за согласие.

— У тебя ведь тоже было, — сказала она. — А теперь нет.

— Пока нет. Я смотрю.

Люба снова взялась за огурцы. Нина постояла ещё немного, потом пошла домой.

Гриша нашёл её у куста на низкой скамеечке. На дорожке лежала срезанная верхушка. Нина пыталась дотянуться до второй, но рукав застрял в колючках.

— Подержи, — попросила она.

Он освободил ткань и отвёл соседнюю ветку.

Нина отрезала побег ниже налёта, до здоровой части. На нём осталось шесть ягод. Она положила его не в траву, а в принесённый мешок.

— Ещё вот эта, — сказала она.

Гриша взялся за толстую ветку у самой земли.

— Эту надо целиком. Она вся поперёк.

— Сейчас только больное. Остальное осенью.

Он подержал ветку, пока она обрезала поражённый конец, и отпустил.

Между ними зашевелился куст. Из глубины выпала сухая прошлогодняя ягода, вся в буром войлоке. Нина подняла её. Таких она оставила прошлым летом немало, до них было трудно добраться.

— Я же брызгала, — сказала она тихо.

— И осенью надо было это всё снять, — добавила Нина, не дождавшись ответа.

Она показала ему ягоду и бросила в мешок.

Когда мешок наполнился, Нина распрямилась и посмотрела на остаток куста. С дорожки ничего почти не изменилось. Зато возле скамеечки лежали две здоровые ягоды, случайно сбитые при обрезке. Она подняла их и положила в карман.

В магазине Нина нашла средство для крыжовника. Дома прочитала инструкцию и убрала покупку в шкаф — стояла жара, обрабатывать было нельзя. Оставшиеся ягоды она решила собрать прежде, чем снова возьмётся за опрыскиватель.

Крыжовник собрали во вторник вместо воскресенья. Чистых ягод набралось на небольшую кастрюлю. Она сварила варенье и оставила Грише немного свежего крыжовника в блюдце.

Когда жара спала, Нина обработала куст. До осени оставалось ещё много времени, но теперь, проходя по дорожке, она всякий раз замечала ту толстую ветку, которую Гриша хотел вырезать целиком.

Осенью Гриша принёс к кусту лопату.

— Погоди, — сказала Нина. — Мы не так договаривались.

— Мы никак не договаривались.

Листья уже облетели. Без них куст оказался ещё теснее. Ветки выходили из земли пучками, ложились одна на другую, тёрлись корой. Нина сама не понимала, как собирала здесь ягоды.

— Выкопать всегда успеем. Давай проредим.

— Опять кончики пощиплем?

— Нет. По-настоящему.

Гриша отнёс лопату и вернулся с садовой пилой.

Первой они убрали сухую ветвь, потом старую, лежавшую на дорожке. Нина держала её за развилку, а Гриша пилил у основания. Когда ветвь вышла, за ней потянулась живая, зацепившаяся колючками.

— Эту тоже? — спросил он.

— Постой.

Нина распутала их и вернула живую на место. Потом сама показала на тонкие ветки, росшие внутрь. Одну было особенно жалко. На ней сохранились плодоножки, и Нина помнила, как весной радовалась её цветкам.

— Вот эту, — сказала она.

Гриша взял секатор.

— Я сама.

Она срезала ветку и некоторое время держала её, прежде чем положить к остальным.

Теперь Нина видела Гришины руки сквозь куст. Ещё несколько веток хотелось убрать, но на сегодня ей хватило. Она собрала из-под куста листья и высохшие больные ягоды в мешок.

Люба, проходившая мимо калитки, остановилась.

— А я думала, выкорчуете.

— Гриша думал, — ответила Нина.

— А ты?

— Я ещё посмотрю.

Гриша выпрямился из-за куста. На его рукаве повис обрывок сухой паутины.

— Теперь хоть посмотрит. Раньше внутрь не залезть было.

Нина сняла с него паутину.

В конце марта Нина выбрала сухой день, пока почки ещё не раскрылись, и вышла в сад с секатором. Под забором лежала узкая полоска снега. Теперь к кусту можно было подойти и со стороны дома.

Гриша появился с пустым ведром для золы.

— Сломалось что?

— Нет.

— А секатор зачем?

Нина показала две веточки, которые оставила осенью. Они пересекались в середине куста.

— Потом опять жалко будет.

Он поставил ведро. Пока она выбирала, какую оставить, спросил, будет ли Нина в этом году подкармливать куриным настоем. Она покачала головой.

— Ему и так хватило.

Люба ещё летом удивилась, зачем она так кормит крыжовник. Нина тогда обиделась — что же, она за своим кустом и поухаживать не может? Сейчас оправдываться не хотелось. Гриша стоял рядом, ждал, какую ветку она ему покажет.

— С той стороны тоже глянь, — сказала она Грише.

Он обошёл куст вдоль забора.

— Тесно ему тут, — сказал Гриша. — Новый если сажать, то к яблоне не надо. На открытом месте.

— Новый потом. Ты этот посмотри.

Нина отвела одну веточку и посмотрела, как ляжет вторая. Поднесла секатор, опустила.

Гриша ждал.

— Только не под самый корень весь куст, — сказала она.

— Да понял я.

Он осторожно взял ветку выше её руки. Нина срезала ту, что росла внутрь, и высвободила секатор.

— Теперь эту держи.

---

Как можно поддержать авторов

Если текст вам понравился, дайте нам знать — отметьте публикацию и напишите пару тёплых строк в комментариях. Расскажите о рассказе тем, кому он может пригодиться или помочь. Поддержать авторов можно и через кнопку «Поддержать». От души благодарим всех, кто уже поддерживает нас таким образом. Поддержать ❤️.

— Ты только не говори Машке, сколько тебе платят, — сказала Таня. — Она опять весь день по собеседованиям.

Вера перестала резать хлеб.

— А я собиралась?

— Да ты вчера так рассказывала. И люди у тебя хорошие, и от дома близко. Ей слушать тяжело.

Вчера Вера рассказывала, как мужчина записался на английский и первым делом спросил, будут ли вызывать к доске. Мужчине было лет пятьдесят, он приехал с рулеткой, торчавшей из кармана куртки. Сказал, что в школе немецкий учил и до сих пор помнит только приказ сесть. Вере показалось это смешным. Она и дома рассказала.

Теперь выходило, что хвасталась.

Таня пришла к сестре после работы. За столом сидела и Верина дочь Лена, которая забежала забрать дрель. Они ели картошку с грибами, а сумка Тани лежала на соседнем стуле.

— Я бы тоже послушала с удовольствием, — сказала Лена. — После целого дня в нашей конторе. Четыре часа отработала и свободна.

— Так я и искала на полдня.

— Вот именно. У тебя пенсия есть. А молодым как начинать? У нас девочку не взяли, опыта нет. Где ей его брать?

Вера положила нож возле доски.

— Я же не вместо той девочки.

— Мам, я вообще говорю.

Таня подвинула к себе хлеб.

— Машка уже и в торговлю готова. А там до десяти вечера. Потом от остановки через пустырь. Я ей говорю, ищи администратора, поспокойнее. А всюду наши с тобой ровесницы.

— У нас Олеся после меня сидит. Ей двадцать семь.

— Ну вот одно место молодому человеку всё-таки досталось, — сказала Лена и улыбнулась.

Вера тоже попробовала улыбнуться. Получилось не сразу.

В центр она устроилась в сентябре. До этого почти год жила без работы. Не бедствовала, не ходила из угла в угол. Перемыла кухню, ездила к двоюродной сестре, долечила зуб. Но понемногу все дела стали сдвигаться на потом. За картошкой можно было сходить и завтра. Книгу она открывала после завтрака и через десять страниц замечала, что прислушивается к лифту.

Объявление увидела на двери центра. Три утра в неделю, с девяти до часу. Её взяли после двух встреч и пробного утра, за которое она успела трижды перепутать названия групп. Зато перестала бояться программы записи уже к концу первой недели.

— Мало ли тебе дел дома, — сказала Таня. — Отработала своё, отдохни. Сколько лет каждое утро на работу бегала.

— Мне там нравится.

— Да кто спорит. Только Маше сейчас не до нравится.

Вера посмотрела на сестру. Таня не нажимала, говорила негромко. В её прихожей всё ещё стояли две коробки Машиных зимних вещей, которые не поместились в съёмной комнате. Копировальную мастерскую, где работала племянница, закрыли в августе. Вера знала и про коробки, и про то, что Таня второй месяц добавляла дочери на жильё.

— Если я уйду, пусть Маша попробует, — сказала она. — Я могу с Ириной поговорить.

— Вот это дело, — обрадовалась Таня. — Ты уж поговори. Дома-то не пропадёшь.

Лена потянулась за последним ломтиком хлеба. Вера хотела сказать, что ещё ничего не решила. Вместо этого спросила, кому положить добавки.

Во вторник у входа в центр стоял тот самый мужчина с рулеткой. Вера узнала его раньше, чем он её.

— Рано? — спросил он.

— На десять минут. Проходите, уже открыто.

Он остановился возле стойки, доставая из куртки тетрадь. Вера успела заметить крупно выведенное на обложке имя. Сергей.

— А ручка нужна?

— Лучше своя.

Он полез в другой карман.

— Всё как в первый класс.

Вера показала кабинет и вернулась к списку на экране. В начале каждого утра ей нравилось видеть, как из отдельных фамилий постепенно собирается день. Приходила женщина, которая приводила сына на подготовку к школе, а сама садилась у окна с рабочими бумагами. Заходила преподаватель английского и всегда спрашивала, не звонила ли её группа. Курьер искал, кому отдать посылку. Каждому нужно было в чём-то помочь.

В десять позвонила мать мальчика, записанного на пробное занятие. У него поднялась температура, она хотела перенести занятие и просила вернуть предоплату, если перенести нельзя. Вера открыла его запись, потом памятку для администратора.

— Сейчас я уточню у Ирины и вам перезвоню. Номер у меня есть.

Она не стала обещать того, в чём не была уверена. Прежде диспетчерская привычка заставляла отвечать сразу. Здесь она училась иногда откладывать ответ.

Между звонками пришло сообщение от Маши.

«Тёть Вер, мама сказала, ты за меня спросишь. А когда можно подойти?»

Вера прочла его дважды. Потом написала, что сегодня поговорит.

Она уже собиралась войти к Ирине, когда из третьего кабинета вышла преподавательница с листками для копирования. Вера отнесла их к принтеру и выбрала не тот лоток. Машина потребовала бумагу, хотя бумаги было полно. Пришлось звать Ирину.

— Здесь второй, — показала та. — После ремонта настройки сбились. Вы каждый раз проверяйте.

Вера кивнула. Несколько дней ей казалось, что она уже всё умеет, и теперь было досадно из-за такого пустяка.

Заговорить о Маше она так и не смогла.

Вечером племянница пришла сама. Позвонила снизу, спросила, можно ли подняться. Вера поставила чайник.

Маша сняла куртку и сразу прошла на кухню. Села, вытащила из сумки телефон и открыла заметки.

— Там официально? — спросила она.

— Да.

— А платят два раза?

— Два.

— Мама сказала, двенадцать часов всего. Я посчитала, мне комнату оплатить хватит. На остальное ещё что-нибудь найду.

Вера насыпала чай в заварочный чайник. Обычно она доставала для Маши пакетик, племянница любила покрепче и не хотела ждать. Сейчас Вера об этом забыла.

— Я ведь только собиралась спросить.

— Ну да. Я не говорю, что меня сразу возьмут.

Маша подняла на неё глаза.

— А ты когда хочешь уходить?

— Ещё не знаю.

— Мне просто надо понимать. Завтра в магазин звали. Там график два через два, но смена тринадцать часов.

— Сходи. Ты сходи, посмотри.

— Ладно.

Маша закрыла заметки. Вера спросила, будет ли она бутерброд. Та отказалась, потом всё-таки взяла хлеб и попросила сыр.

— Я бы тоже хотела до часу, — сказала она. — Чтобы потом день ещё был.

Вера хотела рассказать про дорогу, про то, как устают ноги, когда сразу несколько человек спрашивают разное. Приготовилась объяснить, что и эти четыре часа не совсем отдых. Но Маша ничего такого не утверждала. Она ела бутерброд и смотрела в окно.

— Завтра скажу тебе, — произнесла Вера.

Ночью она проснулась и долго лежала без сна. Перебрала, кому ещё должна помочь. Таня иногда просила съездить с ней за тканью, Лена — побыть дома, пока привезут мебель. Вера не отказывала без причины. Теперь у неё появилась причина, и её приходилось защищать так, будто она нарочно завела себе неудобное расписание.

Можно было сказать, что не хватает пенсии. Но хватало. Можно было придумать, что на неё уже рассчитывают и некому подменить. Ирина прежде сама справлялась по утрам, хоть и выбегала с занятий отвечать на звонки.

Вере хотелось услышать от неё, что без нового администратора всё развалится. Тогда было бы что сказать Тане.

Утром она пришла на десять минут раньше. Ирина в своём кабинете проверяла работы учеников, разложив листы на столе.

— У вас есть минутка?

— Да, заходите.

Вера осталась стоять.

— У меня племянница ищет работу. Я думала, может быть, она вместо меня.

Ирина сняла очки.

— Вы уходите?

— Я ещё думаю. Родные говорят, молодым нужнее. Маша хорошая девочка. Она с людьми работала.

— Тогда сначала решите. У меня второй утренней ставки нет.

Вера провела ладонью по краю свободного стула, но не села.

— А вы мной довольны?

— Да. Только когда отменяют пробное занятие, убирайте и пометку в списке группы. Вчера преподаватель ждала мальчика.

— Я сняла запись.

— Запись сняли, пометка осталась. Олеся вам покажет. В остальном всё нормально. Почему вы спрашиваете?

— Так. Хотела знать.

— Если график тяжёлый, скажите. Но мне важно понимать, кто в ноябре выходит.

В коридоре забрякала ручка входной двери. Кто-то пришёл раньше девяти, пока ещё было закрыто.

— Я открою, — сказала она.

Пришла женщина записать внучку на подготовку к школе. Внучка была с ней и всё время тянула бабушку за рукав, потому что заметила в коридоре аквариум. Пока они смотрели рыб, Вера проверила свободные места и позвонила преподавателю. Подходящая группа нашлась только на пятницу. Бабушка обещала подумать.

Ничего особенного за это утро не случилось. Вера ответила на звонки, помогла Сергею найти оставленную в кабинете тетрадь, поправила вчерашнюю пометку. Когда пришла Олеся, они вместе проверили отмены. Вера попросила показать ещё раз, куда нажимать, и сама повторила.

Потом постучала в дверь кабинета Ирины.

— В ноябре я выхожу. Как договорились, три утра.

— Хорошо. Поставлю вас.

Ирина вернулась к работам. Вера немного постояла в дверях.

— И племянницу звать не надо, — добавила она.

— Вы же ещё никого ко мне не записывали?

— Нет.

На улице Вера отошла от входа, чтобы не мешать, и позвонила Маше. Та ответила после долгих гудков.

— Я в автобусе, тёть Вер. Плохо слышно.

Вера хотела предложить созвониться вечером, но решила не откладывать разговор.

— Я остаюсь работать, — сказала она. — Место не освобождается.

Маша помолчала.

— То есть ты передумала?

— Да.

— А зачем тогда было говорить?

— Я поспешила. Прости.

В трубке объявили остановку. Маша сказала кому-то, что выходит, потом снова заговорила с Верой.

— Я сегодня в магазин не пошла. Думала, сначала тут узнаю.

Вера прижала телефон плотнее к уху.

— Я ведь просила сходить.

— Просила. Я сама не пошла. Ладно, тёть Вер, мне сейчас некогда.

Дома Вера поела, не переодевшись. Потом позвонила Тане сама, не дожидаясь, пока та узнает от дочери.

— Не понимаю я тебя, — сказала сестра. — Погулять, что ли, негде? Столько лет ждала этой пенсии.

— Ждала.

— Ну и отдыхай. Машка бы там зацепилась. А ты вернулась на всё готовое.

— Может, и зацепилась бы.

— Тогда что?

Вера отодвинула тарелку. Что бы она ни сказала, придётся предъявить что-нибудь ещё. Справку, долг, болезнь. Что-нибудь такое, против чего Таня не возразит.

— Таня, я хочу там работать.

— Я поняла. Это я уже поняла.

Сестра не бросила трубку. Спросила, не у неё ли осталась синяя папка с выкройками. Вера сказала, что посмотрит.

В четверг к концу смены позвонила Лена.

— Мама, ты сейчас где?

— На работе.

— Всё-таки осталась?

— Да.

— Понятно. Я дрель у тебя забыла, представляешь? Ради неё приезжала.

— В коридоре стоит.

— Я заскочу.

— Я до часу. Потом минут двадцать идти.

— Значит, ближе к двум.

Вера убрала телефон. Перед стойкой стоял Сергей, уже без куртки. Он вложил ручку в тетрадь, чтобы не искать перед занятием.

— А у вас в следующий четверг всё как обычно? — спросил он. — Мне предлагают выезд. Не хотелось бы пропускать.

— Как обычно.

Он отошёл позвонить. Вера собиралась проверить список на следующую неделю, но вошла женщина с девочкой. Вчера приходила бабушка, а теперь, видимо, мама.

— Мы насчёт пятницы, — сказала женщина. — Нам бы сначала посмотреть.

Девочка оглянулась на аквариум.

— На пробное занятие? Сейчас запишем. Как дочку зовут?

— Ася, — ответила девочка сама.

Вера выглянула из-за стойки.

— Ася. А фамилия?

---

Как можно поддержать авторов

Нам очень дороги ваши живые реакции: лайки, комментарии, обсуждения с друзьями. Напишите, какие мысли у вас остались после прочтения, и, если можете, отправьте рассказ тем, кому он может быть полезен. Поддержать авторов дополнительно можно кнопкой «Поддержать». Большое спасибо всем, кто уже оказал нам доверие и поддержку. Поддержать ❤️.

— А это теперь куда?

Лида стояла посреди комнаты с настольной лампой в руках. Абажур был повёрнут набок, и она поправила его, прежде чем снова посмотреть на мать.

— Пока на подоконник, — сказала Надя. — Стол папа разберёт.

— Мой стол?

Надя уже хотела сказать, что другого здесь нет, но удержалась.

Виктор сидел на корточках у стены и выкручивал крепление книжной полки. Он перестал крутить отвёртку. Полку они освободили утром, книги стояли в коридоре в двух коробках. Лида приехала к обеду, как приезжала почти каждое воскресенье. Разулась, отдала отцу пакет с грушами и пошла в комнату за зарядкой, которую оставила здесь ещё летом.

Теперь она держала лампу обеими руками.

— Мы же говорили, — начала Надя. — Я хочу машинку сюда поставить. И стол для раскроя. На кухне невозможно, только разложишься, уже убирать.

— Ты говорила, что хочешь. Я тоже много чего хочу.

Виктор поднялся.

— Лид, никто ничего не выбрасывает. Вот твои книги. Мы их даже не перебирали.

Он показал в коридор, и Надя сразу поняла, что лучше бы не показывал.

Лида вышла к коробкам. На верхней Надиной рукой было написано «Лида, забрать». Вчера это казалось удобным. Во второй коробке лежали книги самой Нади, и она подписала обе, чтобы не перепутать.

— Понятно, — сказала дочь.

— Я имела в виду, что ты сама посмотришь. Что нужно, возьмёшь.

— Я прочитала.

Лиду позвали к столу. Она села, даже взяла хлеб, но тарелку отодвинула.

— Ты суп не будешь? — спросила Надя.

— Не хочу.

— В дороге ела?

— Мам, я не из другого города приехала.

Надя замолчала. В последнее время она и правда спрашивала у дочери одно и то же, словно Лиде всё ещё было семнадцать и та могла провести день на чае и печенье. Лида жила отдельно двенадцать лет, последние пять — в собственной квартире. До родителей ей было сорок минут на автобусе. Она звонила среди недели, приезжала, привозила то фрукты, то средство, которым, по её словам, лучше отмывалась духовка. Надя оставляла его под мойкой и пользовалась привычным порошком.

— Тебе здесь стало тесно? — спросила Лида.

— На кухонном столе тесно, да.

— Я не про стол.

Виктор потянулся за хлебом, передумал и убрал руку.

— Мы спальню твою не сдаём, — сказал он.

— Спасибо.

— Витя, — тихо сказала Надя.

Он отодвинулся от стола.

До этого утра переделка была для Нади почти праздничным делом. Она записалась на занятия по шитью, купила ткань на жакет и всё ещё не решалась её разрезать. Пробный рукав из ненужной простыни три дня лежал на кухонной табуретке. Когда Виктор садился завтракать, Надя перекладывала его на стиральную машину, потом искала, куда делась бумажная выкройка.

За стеной стояла комната, в которой давно никто не жил.

Они с Виктором вымерили её ещё в сентябре. Купили широкую столешницу и опоры, договорились, что вдоль стены останется узкая тахта. Надя обрадовалась не столько столу, сколько возможности оставить работу вечером и утром найти её там же.

По телефону она сказала дочери, что папа сделает ей мастерскую. Лида ответила «здорово» и спросила, не привезти ли к выходным рыбу. Теперь Надя пыталась вспомнить, назвала ли она комнату. Кажется, нет. Ей казалось, что и так понятно.

— Давайте я просто вещи заберу, — сказала Лида. — Чтобы не мешали.

Она встала из-за стола.

Надя пошла за ней. В комнате Лида открыла шкаф и стала снимать с плечиков платье, в котором защищала диплом. Надя давно предлагала его отдать, Лида каждый раз отвечала «потом». Теперь она дёрнула молнию, чтобы снять платье с плечиков, и та заела на подкладке.

— Подожди, порвёшь.

— Да какая разница.

Надя взялась за ткань. Дочь выпустила платье и отошла к окну.

— Не надо всё сейчас. Шкаф остаётся.

— Пока?

Надя освободила молнию. На платье осталось небольшое светлое пятно от утюга. Она помнила, как поставила его перед самой защитой и как Лида сказала, что под пиджаком никто не увидит. Сейчас ей захотелось напомнить об этом, но дочь смотрела во двор.

— Кровать тоже останется, — сказала Надя. — Переставим только.

— Мам, мне есть где спать.

— Тогда я не понимаю.

Лида обернулась.

— Вот именно.

Надя повесила платье обратно. Она не знала, что ещё предложить. Можно было оставить полку. Можно было вообще ничего сегодня не трогать, спокойно поесть, а после отъезда дочери сказать Виктору, что со столом они поторопились.

Из коридора он спросил, нужна ли помощь.

— Нет, — ответила Надя.

Лида нашла зарядку в ящике письменного стола, смотала провод и положила в сумку.

— У меня там всё в порядке, — сказала она. — Если ты об этом думаешь.

— Я ни о чём таком не думаю.

— Думаешь. Что поссорилась с кем-то или работу потеряла. Нет. Просто я приехала домой, а мне уже всё собрали.

Надя посмотрела на пустую стену над столом. Прямоугольники обоев под полкой были светлее остальных.

— Не всё, — сказала она и сама услышала, как это прозвучало.

Лида кивнула, будто именно такого ответа и ждала.

Она уехала раньше обычного. Груши остались в пакете у холодильника, суп — в кастрюле. Виктор убрал отвёртку в ящик.

— Я пока столешницу в прихожей оставлю, — сказал он.

Надя вымыла три тарелки, хотя из одной никто не ел. Потом прошла в комнату и села за письменный стол. Колени упёрлись в нижнюю полку. Для Лиды его покупали в шестом классе, а высокий стул тогда поставили с подушкой под спину.

— Может, до весны? — сказала Надя, когда в дверях появился муж.

— Можно и до весны.

Он не стал спорить. От этого было хуже.

— Ты же тоже решил.

— Решил. Я и сейчас за то, чтобы делать. Только ты будешь сюда каждый день заходить, не я.

Надя провела ладонью по столу. На нём не было ничего, кроме лампы, которую Лида всё-таки вернула на место. Раньше здесь лежали раскрытые учебники, и Надя не имела права смахнуть с них крошки, не выслушав, что она опять всё перепутала. Вчера, освобождая ящики, она нашла три высохшие ручки и инструкцию к давно сломанному телефону.

— Я ведь не для чужого человека, — сказала она.

— Я столешницу обратно не понесу, — сказал Виктор. — Пусть постоит. А там решишь.

Вечером Надя позвонила дочери. Лида ответила не сразу.

— Я про коробки, — сказала Надя. — Плохо написала. Не надо тебе ничего срочно увозить.

— Хорошо.

В голосе дочери не было ни злости, ни прежней свободы.

— Приедешь среди недели? Разберём вместе.

— Я после работы могу в четверг.

— Приезжай.

Надя уже открыла рот, чтобы спросить, что приготовить, но сказала другое.

— Только мастерскую я всё-таки хочу сделать.

На том конце помолчали.

— Я поняла, мам.

В четверг Лида приехала с большой хозяйственной сумкой. Виктор ушёл в магазин, оставив на кухне записку, что купит хлеб. Надя не стала его задерживать.

Они сели на пол возле шкафа. Лида вытащила из коробки задачник, раскрыла, посмотрела на исписанное поле.

— Это можно в макулатуру.

— Уверена?

— Мам.

— Всё, молчу.

Книги раскладывали в три стопки. Большую часть Лида решила отдать, несколько забрать. Сборник рассказов отложила обратно в шкаф.

— Пусть тут будет.

Надя кивнула.

Некоторое время они работали молча. Потом Лида спросила, что будет вместо письменного стола.

— Широкий стол. Чтобы ткань целиком помещалась.

— Он хороший. Этот.

— Хороший. Только мне за ним неудобно.

Лида потёрла пальцем угол обложки.

— Я понимаю, что глупо. У меня своя квартира. Я здесь даже не ночую.

Надя подождала.

— Просто раньше я знала, что могу приехать. Не на обед, не заранее договорившись. Просто приехать.

— А теперь почему нельзя?

— Потому что тут уже будет твоё.

В комнате было тихо. Виктор всё ещё не возвращался, и Надя подумала, что за одним хлебом он, наверное, пошёл в дальний магазин.

— Лид, а раньше тут чьё было?

— Моё.

— Вот. Я туда войду, пыль вытру и выйду. А сидеть мне там негде. Ты у себя живёшь, а я всё берегу, чтобы у тебя здесь ничего не изменилось.

Дочь положила книгу на пол.

— Я тебя не просила.

— Не просила. Я сама так решила. И стол этот держала, и платье. Мне тоже нравилось зайти и увидеть, как раньше.

Надя подтянула ноги. На полу сидеть становилось неудобно, но вставать посреди разговора не хотелось.

— Только я теперь хочу здесь шить. Для себя. У меня ткань второй месяц лежит, я всё боюсь испортить. А мне хочется научиться, пока хочется.

Лида посмотрела на пробный рукав, который Надя перенесла с кухни на тахту.

— Я не знала, что ты на занятия ходишь.

— Я тебе говорила.

— Ты сказала, на шитьё записалась. Я думала, так. Пару раз сходить.

Надя усмехнулась.

— Я тоже думала. А теперь среды жду.

Лида разгладила ладонью обложку задачника и положила его в стопку для макулатуры.

— Всё равно могла бы сначала спросить.

— Про твои вещи — да. Тут ты права. Я бы тоже не обрадовалась, если бы мне мои вещи собрали.

— А про комнату?

Надя посмотрела на дочь.

— Рассказать надо было толком. А спрашивать разрешения я не хочу.

Лида отвела глаза.

Надя выдержала паузу, хотя её уже тянуло добавить что-нибудь мягкое, вернуть разговор к платью, к книгам, к супу.

— Если бы я сказала нет? — спросила дочь.

— Я бы расстроилась. И стала ждать, когда ты согласишься. А ты бы сюда приезжала и видела, что я жду.

— Я и сейчас вижу.

— Сейчас я не жду. Стол в субботу соберём.

Лида ничего не ответила. Встала, отнесла стопку книг к сумке. Надя тоже поднялась, придерживаясь за край тахты.

— Мне не жалко комнаты, — сказала дочь. — Наверное, жалко. Не знаю.

Надя не стала помогать ей договорить.

— Я не хочу приезжать как гость, — сказала наконец Лида.

— Так и не приезжай как гость. Ты в воскресенье груш принесла, стояла в дверях с этим пакетом. Я думала, сейчас расскажешь, что у тебя за неделю. А мы с тобой весь день про мебель.

— Ты сама начала.

— Сама, — согласилась Надя. — Неудачно начала.

Она подняла пустую коробку и поставила на шкаф.

— Я тебе рада, Лид. Когда ты здесь, а не когда у меня тут твой стол стоит. Стол я могу год не трогать. А без тебя мне и недели много.

Дочь коротко втянула воздух и посмотрела в окно.

Надя подождала, потом спросила, оставлять ли платье. Лида сказала, что заберёт. Они сложили его поверх книг, чтобы не помялось.

Перед уходом дочь остановилась в прихожей.

— То есть можно без звонка?

— Можно. Только мы можем уйти.

— У меня ключи есть.

— Я помню.

Лида поправила сумку на плече.

— Я тогда не буду помогать стол разбирать. Ладно?

— Ладно.

В субботу письменный стол забрал сосед для внука. Надя придерживала дверь, пока мужчины выносили его на площадку. Ей было жалко. Она не ожидала, что будет так жалко, и долго стояла потом у стены, прежде чем позвала Виктора собирать новый.

К вечеру машинка уже стояла у окна. Стол для раскроя оказался большим, чем Надя представляла по размерам. Пришлось переставить торшер в гостиную. Тахту оставили у дальней стены.

В воскресенье Лида не приехала. Позвонила, сказала, что хочет побыть у себя. Надя ответила, что хорошо, и после звонка немного посидела, прежде чем вернуться к жакету.

Дочь приехала во вторник вечером.

Надя услышала, как повернулся ключ, и крикнула из комнаты, что она здесь. Лида заглянула в дверь. На ней ещё была куртка.

— Ого. Ты уже шьёшь?

— Пытаюсь. Один рукав всё время назад тянет, когда надеваю.

Лида посмотрела на стол, на жакет, вывернутый подкладкой наружу. Потом вышла в прихожую и вернулась без куртки.

— Ты долго ещё?

Надя почти ответила «я сейчас», но взглянула на распоротый шов.

— Минут двадцать точно. Ты есть хочешь?

— Я потом поем.

Дочь села на тахту, подвинула оставленную Надей кофту. Сумку поставила рядом. Надя повернула лампу к машинке.

— У нас сегодня на работе, — начала Лида и замолчала, пока мать опускала иглу.

— Я слышу, — сказала Надя. — Что у вас?

Лида подобрала под себя ногу и начала рассказывать.

---

Как можно поддержать авторов

Каждый лайк и каждый комментарий показывают нам, что наши истории живут не зря. Напишите, что запомнилось больше всего, и, если не трудно, перешлите рассказ тем, кому он может быть важен. Дополнительно поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы очень благодарны всем, кто уже рядом с нами. Поддержать ❤️.

Вере исполнилось шестьдесят семь, и телефон предлагал Нине написать ей поздравление.

Нина знала, какой сегодня день. С вечера вынула из морозилки вишню, собиралась испечь пирог и после обеда пойти к Виктору. Но на экране рядом с Вериным лицом стояло «Порадуйте её сообщением», и Нина всё-таки нажала.

Открылась их переписка. В последний раз Вера написала ей в марте, за неделю до больницы. Просила купить по дороге укроп, только не в горшочке, от него одна земля. Нина тогда ответила «Хорошо». Потом они созванивались.

Ниже было пустое поле. Нина подержала над ним палец и вернулась на страницу.

Там уже поздравляли. Женщина, с которой Вера ездила в санаторий, прислала корзину роз и пожелала крепкого здоровья. Бывший мастер с их фабрики написал «Верочка, живи сто лет». Под прошлогодним снимком, где Вера щурилась на солнце, появилась новая красная роза.

Нина позвонила Асе.

— Ты видела, что у мамы там?

— Видела. Я с утра отвечаю.

— Так надо убрать это напоминание.

— Я не знаю, как. У меня нет её пароля. Папа говорит, вообще ничего не трогать. Может, вы ему скажете?

— Я пирог принесу.

— Только небольшой, тётя Нина. У нас ещё с воскресенья стоит.

Нина дала вишне стечь в дуршлаге. На две семьи она давно пекла один большой пирог. Ася уже несколько лет жила отдельно, но в Верин день рождения приезжала к родителям. Нина достала большой противень, потом поставила его на место и убрала половину ягод обратно.

У Виктора в прихожей пахло краской. Он подкрашивал дверной косяк, который весной ободрали, когда выносили кровать. Вера умерла в больнице, но кровать он велел убрать почти сразу. Нина тогда без расспросов помогала Асе разбирать бельё.

— Не задевай тут, — сказал Виктор. — Не высохло ещё.

Он взял пирог и понёс на кухню. Ася сидела за столом в джинсах и рабочей блузке, рукава которой были закатаны неровно. Перед ней лежал телефон.

— Ещё двое, — сказала она вместо приветствия.

Виктор открыл шкафчик, достал тарелки.

— Ну не знают люди. Что теперь.

— Я каждому отвечаю. Сначала благодарю за добрые слова, потом пишу, что мама умерла. А они начинают спрашивать, когда, отчего. Один позвонил.

— Можно не отвечать, — сказала Нина.

Ася посмотрела на неё.

— И завтра ещё десять человек напишут, чтобы она не болела.

Нина села. Она пришла объяснить Виктору, что нужно убрать напоминания, и только теперь поняла, что Ася просила о другом.

— Ты совсем хочешь закрыть?

— Хочу узнать, как удалить. А папа даже спросить не даёт.

— Там же всё останется, — сказал Виктор. — Пока не трогаем, всё есть.

Он резал пирог слишком близко к краю тарелки, и крошки сыпались на стол. Нина придвинула ему разделочную доску.

— Фотографии можно себе оставить, — сказала Ася. — Я тебе помогу.

— Я не одни фотографии смотрю.

Он положил нож.

— Она там под снимком твоей кухни написала, что плитку положили криво. Ты ей ещё ответила, что это рисунок такой. И вы целый вечер ругались. Мне что, это тоже по кусочкам собирать?

Ася отвела глаза к окну.

— Мы не ругались.

— Ну спорили.

Нина помнила эту плитку. Ася выкладывала снимки ремонта, а Вера потом показывала их подруге и говорила, что дочь опять никого не слушает. Через месяц сама решила, что красиво.

— Нельзя всё стирать, — сказала Нина. — Там не только ваша жизнь. Мы с ней сколько лет…

— Я знаю, сколько вы дружили.

— Тогда зачем?

— Я вам только что сказала.

С кухни было видно край дверного косяка, на котором осталась тёмная полоса от прежней краски. Нина посмотрела туда, потом на Виктора.

— Кровать ты ведь убрал.

— Убрал.

— А страницу не даёшь.

Он сел напротив неё.

— Мне на той кровати спать надо было.

Нина поправила под тарелкой угол салфетки.

— Да, — сказала она. — Это я зря.

Некоторое время ели. Вишня была кислая, Нина мало положила сахара. Вера бы сразу сходила за сахарницей и насыпала себе сверху, не дожидаясь, пока хозяйка спросит.

— Может, у неё запись оставить, — сказала Нина. — Один раз, сверху. Что страница больше не ведётся. Чтобы все видели.

— Под маминым именем?

— Можно в конце написать, что это от семьи.

— Я не хочу туда входить под её именем, — сказала Ася. — Даже если получится.

— А как ещё?

— Не знаю. Поэтому и хотела спросить. Там, наверное, есть какая-то помощь.

Виктор отодвинул тарелку.

— Если спросят, удалять или нет, не соглашайся пока.

— Пап, спросить и удалить — не одно и то же.

— Я понял.

Нина снова открыла страницу. Под корзиной роз появился Асин ответ. Вежливый, аккуратный, с датой смерти. Следом шло другое поздравление, пока без ответа.

— У неё телефон где? — спросила Нина.

— У меня, — сказал Виктор. — Выключен.

— Вдруг там всё открыто осталось.

— Тётя Нина, вы же слышали.

— Я про фотографии.

Но она думала и про чужую переписку. Свою она могла прочесть и так. В последние недели Вера отвечала невпопад, ссылалась на давление и обещала рассказать потом. Нина знала, что Асе доставалось больше подробностей. Ей до сих пор хотелось понять, о чём подруга не стала ей говорить.

— Я его не включал, — сказал Виктор. — Мне всё кажется, сейчас посыплется что-нибудь.

— И не надо сегодня, — сказала Ася.

Нина убрала свой телефон.

— Вы с ней никогда не говорили? Что с этим делать потом?

Ася покачала головой.

— Я ей говорила, пусть пароль запишет, а то забудет. Она сказала, что помнит.

— Мне она тоже ничего такого не говорила, — сказал Виктор.

Нина хотела сказать, что Вера непременно попросила бы оставить фотографии. Но вспомнила, как та сняла с холодильника снимок, на котором они стояли вдвоём у автобуса. Нина считала его хорошим, обе смеялись. Вера сказала, что у неё там шея как у гуся. Потом фотография куда-то делась.

— Она могла бы и сама всё поудалять, — сказала Нина. — Ей иногда не нравилось, что нам нравилось.

— Вот именно, — ответила Ася.

Нина не ожидала, что Ася так быстро согласится.

— Но мы-то не знаем.

— Не знаем, — сказала Ася. — Я и не говорю, что она мне поручила.

Виктор встал поставить чайник. Нина предложила помочь Асе с посудой, но та сказала, что всего три тарелки, потом вымоет. Так и остались сидеть.

— Я могу написать у себя, — сказала наконец Ася. — Её имя указать. У нас много общих знакомых. Только не все увидят.

— Напиши. И я у себя. А тем, кто уже поздравил, я могу позвонить.

— Вы всех знаете?

— Не всех. Кого знаю.

Ася придвинула к себе телефон.

— Я не умею такое писать.

— Что тут уметь. Что умерла весной. Что сегодня ей было бы шестьдесят семь.

— И «помним, любим»?

— Это как хочешь.

Ася набрала несколько строк, стёрла последнюю.

— Прочитайте.

Нина надела очки. В тексте было написано, что Вера умерла в апреле, что это пишет её дочь Ася и что страница пока остаётся. Потом шла просьба не посылать поздравлений.

— «Пока» оставь, — сказал Виктор, стоявший у плиты.

— Я и оставила.

— А про неё саму ничего, — сказала Нина.

— Я сейчас не могу про неё саму. Я хочу, чтобы перестали.

Нина вернула телефон.

— Тогда так и пиши.

Ася нажала на экран. Виктор дождался, пока закипит вода, разлил чай и снова сел. Верин телефон так и остался выключенным. Ася сказала, что напишет в службу поддержки, узнает, какие есть варианты, и покажет им ответ. Нина уже не просила её обещать, что страница останется навсегда.

Уходя, она задержалась у косяка. Виктор проверил краску пальцем с внутренней стороны.

— Тут ещё не хватайся.

На лестнице Нина достала телефон и нашла номер Галины, той самой, из санатория. Номер остался с того лета, когда они вдвоём собирали Веру в поездку и никак не могли решить, нужны ли ей вторые туфли.

Галина ответила не сразу.

— Ниночка? А я Верочку с утра поздравила. Вы вместе сегодня?

— Галя, Вера умерла. В апреле. Я вам должна была сказать.

В трубке стало тихо. Нина стояла на площадке между этажами, пропуская соседа с велосипедом.

— Господи, а я ей здоровья…

— Вы не знали, — сказала Нина. — Вы не знали.

---

Спасибо, что читаете наши истории

Если вы увидели в этой истории что-то своё, напишите об этом в комментариях — мы ценим такую откровенность. Поделитесь текстом с теми, кому он может понравиться. При желании поддержать наш авторский труд можно через кнопку «Поддержать». Спасибо каждому, кто уже откликнулся и помогает нам. Поддержать ❤️.

— Если я налью до этой полоски, на две недели хватит?

Виктор посмотрел в таз, потом на жену.

— Воды-то хватит.

— Я про цветы.

— А я пока про воду.

Лариса отняла у него ковш. На кухонном столе стояли четыре горшка, под столом лежал моток шнура. Остальные растения занимали окна, стеллаж и половину пола возле балконной двери. Виктор утром насчитал тридцать восемь, но Лариса сказала, что черенки не считаются.

До поезда оставалось восемнадцать дней. Они ехали к морю, в комнату с кухней, которую уже снимали четыре года назад. Хозяйка прислала фотографию нового матраса. Виктор уже выяснил, осталась ли на углу столовая, а Лариса пока не могла представить, как оставит квартиру на четырнадцать дней.

В прошлый раз заходила соседка Ирина. Теперь у неё были свои хлопоты, дочь привезла на лето двух внуков. Лариса не хотела снова просить человека каждый день обходить все окна с лейкой.

— Сделаем, чтобы сами пили, — сказала она.

Сначала придумали поставить ведро и развести от него шнуры. Виктор предложил табурет, чтобы вода шла лучше. Лариса принесла ещё один таз. В него можно было поставить сразу несколько горшков, и ничего не пришлось бы привязывать.

Они долго спорили, намокает ли бельевой шнур. Виктор опустил конец в ковш, а второй положил на сухое блюдце. Через час блюдце осталось сухим. Шнур убрали. Лариса нашла в своих запасах полосу капиллярного мата, которую когда-то купила для рассады, и нарезала несколько лент.

— Видишь, всё пригодилось, — сказала она.

Виктор не стал напоминать, сколько места занимало это «всё».

Для пробы Лариса поставила в таз две пеларгонии, толстянку и маленькую сансевиерию. Вода доходила им почти до середины. Ей нравилось, что отверстия в донышках теперь не могли остаться сухими. К папоротнику и спатифиллуму подвели мокрые ленты из ведра.

— Остальные пока как обычно, — распорядилась она. — Посмотрим.

В первый вечер всё выглядело хорошо. На второй день Лариса долила таз, хотя вода убыла совсем немного. Она представила жару, закрытые окна, своё пустое место у подоконника. Долила ещё ковш.

Через пять дней нижние листья одной пеларгонии пожелтели. Толстянка уронила два листа, которые Лариса нашла на воде. Они были мягкие, словно их прихватило морозом.

Она поставила горшок на стол и потрогала нижние листья. Они тоже оказались мягкими. Лариса машинально потянулась к лейке.

— Ты куда ещё? — спросил Виктор.

— Она вянет.

— Лара, у неё вода из дырок течёт.

Он подставил под горшок пустую миску. Из донышка потянулись тонкие струйки.

Лариса поставила лейку в раковину. Ей неприятно было видеть эту миску. Все свои цветы она знала по весу, по тому, как загибался лист, даже по месту, куда обычно стекала вода при поливе. Но сейчас хотелось не разбираться, а сделать хоть что-нибудь немедленно.

Она позвонила Ирине.

— У тебя та толстянка, от которой ты мне давала, ещё живая?

— Конечно. А что?

— Моя что-то сыплется.

Ирина пришла через двадцать минут. Внуков она оставила с дочерью, которая приехала их навестить. Увидев таз, соседка спросила только, сколько дней горшки стоят в воде.

Лариса ответила и сразу добавила, что это была проба.

— Хорошо, что проба, — сказала Ирина.

Она помогла вынуть толстянку из горшка. Нижняя часть земляного кома расползалась в руках. Несколько тонких корней потемнели и легко отрывались, но выше оставались светлые, упругие.

— Вот эти уже плохие. Давай ножницы.

Лариса принесла ножницы и спирт. Они удалили размякшие корни, осторожно сняли мокрую землю, которая отходила сама. Для оставшихся корней нашёлся небольшой горшок с отверстиями и рыхлая смесь для суккулентов. В прежнем горшке вокруг корней было много лишней земли, теперь их окружал лишь тонкий слой свежей смеси.

— А теперь не лей, — сказала Ирина.

— Совсем?

— Сейчас не надо. Дай срезам подсохнуть. Потом посмотришь.

Пеларгонии вынули из таза и дали стечь воде. У одной корни пока были крепкие. Вторая потеряла ещё лист, когда Лариса повернула её к свету. Сансевиерия не изменилась, но её тоже поставили на сухой поддон.

— Они ведь у тебя до этого нормально жили, — сказала Ирина. — Ты их всех в один день поливала?

— Конечно нет.

— Ну вот.

Лариса вытерла стол. Соседка не стала развивать свою мысль, и за это Лариса была ей благодарна.

Когда Ирина ушла, Виктор вынес воду в ванную. Вода плескалась у края, приходилось идти боком. Лариса придерживала дверь.

— Я думала, запас будет, — сказала она ему в спину.

— Запас и получился.

— Не начинай.

Он ничего не ответил. Из ванной донёсся долгий плеск.

Вечером они сели за стол. Между ними лежали билеты, но Виктор открыл на своём телефоне памятку по уходу за комнатными растениями.

— Вот. Корням нужен воздух.

— Я знаю.

— Я тоже теперь знаю.

Он подвинул телефон к ней. Лариса прочла про то, что повреждённые корни не могут подавать воду листьям. Поэтому цветок и вянет, хотя земля мокрая. Потом прочла ещё раз.

— Значит, я бы сейчас долила.

— Ты не долила.

Билеты она убрала в ящик.

На следующее утро они переставили растения. До отъезда оставалось двенадцать дней.

Здоровые толстянки, алоэ и сансевиерии оставили на светлом окне, чуть отодвинув от стекла. К ним не тянули никаких лент. Большую толстянку, которая в таз не поместилась и потому уцелела, Лариса приподняла обеими руками. Горшок был ещё тяжёлый после недавнего обычного полива. Она поставила его обратно.

— И перед поездом не польёшь? — спросил Виктор.

— Если не просохнет, не полью.

Папоротник и спатифиллум перенесли со своих мест к окну в комнате, куда не попадало полуденное солнце. Штору оставили открытой. Лариса сначала хотела использовать ванную, но там не было окна.

Ведро с табурета сняли. Теперь рядом с горшками стояли две устойчивые ёмкости, каждая в своём поддоне. Уровень воды был ниже поверхности грунта в горшках. Намоченные полоски мата закрепили так, чтобы один конец оставался в воде почти у дна, а другой держался в грунте. Виктор потянул каждую ленту двумя пальцами, проверяя, не выпадет ли.

— Не тяни, ты мне всё выдернешь.

— Лучше я сейчас.

Лариса хотела возразить, но сама потянула ленту у спатифиллума. Та выскочила. Пришлось закрепить глубже.

Остальным растениям пока оставили привычный полив. Не надо было за один день устраивать тридцать восемь опытов.

На ёмкостях Виктор отметил уровень воды. Утром и вечером Лариса проверяла грунт и поднимала горшки. Первые два дня папоротник получал слишком много. Земля оставалась липкой, а из отверстия на дне выступала капля. Она вынула широкую ленту, дала воде стечь и поставила более узкую. У спатифиллума земля была влажной, но вода в поддоне не собиралась.

Виктор предложил на время сборов перенести горшки на кухню, чтобы освободить стол для чемодана.

— Пусть здесь, — сказала Лариса. — Мы же их здесь оставим. На кухне жарче.

Чемодан он разложил на диване.

Через несколько дней Лариса позвала Ирину. Соседка зашла без лейки, и это было удобно. Они могли смотреть, не принимаясь сразу поливать.

На стеллаже стояли два хлорофитума. Один большой, в тесном глиняном горшке, другой недавно отсаженный, в пластмассовом. Лариса дала Ирине поднять оба. Первый был лёгким, грунт под верхним слоем почти высох. Второй ещё держал воду.

— Эти же одинаковые, — сказал Виктор с порога.

— Эти одинаковые, — согласилась Лариса. — Горшки разные.

Большие горшки, которые и дома обходились без полива по две недели, Лариса ни к чему подключать не стала. Перед отъездом проверит землю, польёт те, что просохли, и даст лишней воде стечь.

Она уже придумала поручить соседке только те растения, которым не нашлось надёжного устройства. Большой хлорофитум, фикус и несколько небольших горшков. Но один взгляд на стеллаж показал, какая получится записка. «Этому столько, этому не столько, а если жара, то побольше». Лариса сама запуталась бы в чужой квартире.

— Можешь зайти два раза? Примерно на пятый день и на десятый, — спросила она. — Я вот эти отдельно поставлю. Покажу, где землю проверить. И воду в ёмкостях посмотришь.

— Могу. Если жарко станет, ещё зайду.

— Только тех на окне не поливай. Даже если жалко.

Ирина посмотрела на неё.

— Особенно если жалко, — поправилась Лариса.

Они засмеялись, и Виктор принёс из коридора складную подставку, чтобы отделить горшки для соседки от остальных.

Десять дней пробного полива закончились за два дня до поезда. Последнюю неделю ничего не меняли. У папоротника не подсыхали листья, а земля оставалась умеренно влажной. У спатифиллума развернулся лист. В обеих ёмкостях оставалось больше половины воды. Лариса провела пальцем по отметке и всё-таки спросила мужа, не подливал ли он тайком.

— Я к твоим даже с чаем не подхожу.

Она проверила концы лент. До дна они доставали, перегибы не высохли, поддоны были сухими. Запаса по расходу хватало на четырнадцать дней и ещё оставалось, если погода не переменится. За погодой и уровнем воды обещала смотреть Ирина.

Вечером соседка пришла за ключом. Лариса показала ей подготовленную группу, дала потрогать грунт у фикуса, показала, как сливать воду после полива. Ирина сама проверила следующий горшок, а Лариса удержалась от подсказки.

Пересаженная толстянка стояла отдельно. Ещё один лист у неё так и отпал, но ветки оставались твёрдыми. На голом участке стебля не было новых почек. Лариса каждый день смотрела на это место, хотя знала, что рано.

— Эту тоже не трогать? — уточнила Ирина.

— Эту особенно. Я её чуть не утопила. Перед уходом сама проверю.

В день отъезда Виктор уже вынес сумку на площадку, а Лариса прошла по комнатам. Ёмкости были наполнены до испытанного уровня. Ленты лежали как прежде. На отдельной подставке стояли горшки, которыми займётся Ирина.

В кухне Лариса остановилась у лейки. В ней оставалось немного воды после утреннего полива фикуса. Можно было пройтись по окну, плеснуть понемногу, на дорогу. Она даже взялась за ручку.

— Лара, машину подали.

Она заглянула под нижние листья алоэ, потрогала землю у края горшка и вылила остаток воды в раковину.

— Иду.

---

Спасибо, что читаете наши истории

Если эта история откликнулась, пожалуйста, отметьте её лайком и напишите пару слов в комментариях — нам очень важно знать, что вы чувствуете. Если захочется поддержать нашу команду авторов, это можно сделать через кнопку «Поддержать». Отдельное спасибо всем, кто уже однажды нас поддержал — вы даёте нам силы писать дальше. Поддержать ❤️.

Мама звала Лену из телефона, хотя за стеной спала.

— Ты только не уходи. Леночка, ты здесь?

Вера потянулась убавить звук. Сестра отвела телефон.

— Погоди. Ты прочитай, что пишут.

На записи мама держала Лену за запястье. Лица почти не было видно, только подбородок и ворот ночной рубашки. Лена пыталась высвободиться, а мама держала её с неожиданной силой.

— Я же за водой, мам. Вот кухня. Два шага.

Вера помнила эту ночь. Лена позвонила ей около трёх, но к телефону Вера подошла только утром. Сестра сказала, что мама опять боялась оставаться одна. Вера предложила приехать после работы. Лена ответила, что уже не надо, они отоспятся днём.

Под записью стояло «Теперь моя девочка боится, что я её оставлю». Дальше шли чужие слова. Женщина писала, что так же сидела у своей мамы. Другая советовала оставлять свет в коридоре. Кто-то благодарил Лену за терпение. Сердечки, сердечки, длинный рассказ о последних месяцах с отцом.

— Тут женщина из Перми, — сказала Лена. — Мы с ней теперь почти каждый вечер разговариваем. Её маме тоже девяносто с лишним.

— Ты снимала, когда она тебя не пускала?

— Одной рукой. Я сидела рядом, не стояла же над ней.

Вера ещё раз посмотрела на мамин подбородок. Когда мама волновалась, нижняя губа подворачивалась внутрь. В детстве Вера думала, что так мама удерживает во рту сердитые слова. Теперь губа была втянута, рот приоткрыт. Вере захотелось поправить маме ворот, хотя запись уже закончилась.

— Убери это.

Лена отнесла телефон на другой край стола.

— Что именно тебе не понравилось?

— Зачем её всем показывать в таком виде?

— В каком таком? Я ничего стыдного не показываю.

Вера не нашлась сразу. Она привезла продукты, собиралась разобрать мясо на порции, сменить маме постель и остаться до утра. Лене нужно было в парикмахерскую и потом просто куда-нибудь выйти. Они договорились об этом ещё во вторник.

— Она знает, что ты это выставила?

— Конечно. Я всегда говорю, что снимаю.

Из комнаты послышался кашель. Лена сразу встала, налила воды и понесла маме. Вера осталась у стола с раскрытым пакетом мяса.

Про блог она знала с сентября. Лена тогда показала, как к ним заглянули первые сорок человек. Писала про нескользящий коврик, про ночные подъёмы, про то, что иногда злишься на человека, который ни в чём не виноват. Вера сказала, что это хорошо. Сама она чужих записей об уходе не читала, а Лене там подсказали удобное кресло для мытья. Вера его заказала и в субботу собрала в ванной.

Потом Лена стала говорить «нас уже восемьсот», «почти две тысячи». Вера слушала вполуха. Ей казалось, сестра нашла себе занятие, до которого можно добраться, не выходя из квартиры.

Лена жила здесь второй год. После смерти мужа вернулась к матери, сначала временно. Работала из дома, сверяла накладные для небольшой фирмы. Пока мама могла сама дойти до кухни, это ещё получалось. Теперь Лена чаще отправляла работу ночью. Вера приезжала по средам с ночёвкой и в выходные, оплачивала большие покупки, ходила за рецептами. Если её спрашивали, как они справляются, отвечала, что по очереди.

Лена вернулась с пустым стаканом.

— Ты про что хочешь, чтобы я писала? Про коврики? Третий месяц про коврики?

— Я не знаю. Про себя.

— А это не про меня? Я там всю ночь сижу.

— Ты можешь про ночь написать. Зачем её снимать?

— Потому что иначе никто не понимает.

Лена говорила тихо, и Вере приходилось придвигаться ближе.

— Скажешь «плохо спали», тебе ответят «ну, поспи днём». А там люди хотя бы знают, что это такое. Мне одна написала, что сорвалась на отца. Я ей ответила, что тоже срываюсь. Мы обе потом смогли к ним пойти, понимаешь?

— Понимаю.

— Нет. Ты сегодня всё сделаешь правильно, а завтра уйдёшь. И будет опять вторник, среда, четверг. И никто не увидит, что мы тут вообще живём.

Вера убрала мясо в холодильник. Оно лежало в тепле уже полчаса.

— В среду я здесь, — сказала она.

— Я знаю.

Обе помолчали.

— Сходи постригись, — сказала Вера. — Ты же записалась.

— Теперь и идти не хочется.

— Всё равно сходи.

Лена долго одевалась, искала расчёску. Потом вышла, не взяв приготовленную сумку для покупок.

Мама проснулась ближе к пяти. Вере она сказала, что Лена куда-то запропастилась, обед давно прошёл.

— Скоро вернётся. Мы с тобой пока умоемся.

В ванной мама держалась за поручень. Сесть на кресло согласилась не сразу, попробовала воду локтем, велела сделать прохладнее. Вера мыла её, подавала полотенце. С правой рукой мама справлялась сама, левую приходилось продевать в рукав.

— Не тяни. Я согну.

Вера подождала.

Маме был девяносто один год. Она могла забыть, что пообедала, но замечала, если дочери вытирали руки её полотенцем для лица. Узел на завязке рубашки находила пальцами и бралась распутывать, сколько бы Лена ни предлагала просто разрезать.

На кровати мама посидела, отдышалась.

— Мам, Лена тебя на телефон снимает?

— Бывает.

— А ты знаешь, кому она потом показывает?

— Девчонкам. Светке.

Светка была Вериной дочерью. Жила далеко, звонила по воскресеньям. Мама каждый раз просила её повернуть телефон и показать, что у неё за окном.

— Не только Свете. Там чужие люди смотрят. Много людей. Мы их не знаем.

— Как чужие?

— Кто захочет, тот и посмотрит. Как ты сидишь, как с Леной разговариваешь.

Мама поправила рукав.

— А им зачем?

— Пишут Лене хорошее. Поддерживают её.

— Ну и хорошо. Она совсем замоталась.

Вера посмотрела на неё. Вот сейчас можно было вернуться на кухню и сказать себе, что мама не против.

— Там есть запись, где ты ночью испугалась. Лену за руку держала. Это тоже смотрят.

— Ты помнишь ту ночь? — спросила Вера, не дождавшись ответа.

— Я много чего не помню, — сказала мама раздражённо. — Ты мне не устраивай экзамен.

Вера подняла с пола полотенце.

— Не буду.

— Светке покажите, я не против. Только я причешусь.

Вера принесла расчёску. Причесала маму, включила телевизор, нашла передачу, где люди угадывали слова. Мама попросила прибавить звук.

Когда Лена вернулась, они ещё смотрели. На коротко остриженную сестру мама взглянула недовольно.

— Опять уши открыла. Дует ведь.

— Мам, дома-то не дует.

— А ты всё дома сидишь?

Лена прошла переодеваться. Вера пошла за ней.

— Она думает, ты Свете показываешь.

Лена снимала серьги перед зеркалом в коридоре.

— Я ей говорила про блог.

— Я сейчас у неё спросила. Она не понимает, кто смотрит эти записи.

— Она через час и это забудет.

Вера хотела ответить сразу, но Лена посмотрела на неё в зеркало.

— Я не в том смысле, — добавила она уже другим голосом.

Из комнаты мама крикнула, что там осталось угадать последнее слово. Лена пошла к ней, Вера осталась в коридоре.

Вечером ссора продолжилась над чистым бельём. Они вдвоём заправляли одеяло в пододеяльник, мама ждала в кресле. Бельё высохло ещё утром, но Лена не успела перестелить постель.

— Я могу лицо закрыть, — сказала она.

— Лен, её голос всё равно останется. И рука. Она там просит тебя не уходить.

— А если вообще без неё, меня начнут спрашивать, куда она делась.

— Напишешь, что ухаживаешь, как раньше.

— Они к ней привыкли.

Вера держала два угла одеяла, Лена искала их изнутри. Мама смотрела на них из кресла.

— Перекрутили, — сказала она. — Выньте, начните сначала.

Они вытряхнули одеяло.

— Я и так знаю, что это не только про меня, — сказала Лена, когда мама легла. — Но я тоже здесь есть. Ты сейчас всё это закроешь, а я опять буду только кормить и перестилать.

— Я не стану у тебя телефон отнимать.

— Но хочешь, чтобы я сама убрала.

— Хочу.

Лена села за стол. Вера осталась стоять.

— Я могу в воскресенье оставаться до утра. А в понедельник после работы опять сюда, с ночёвкой. Тебе хоть два вечера подряд можно будет не торопиться домой.

— Это ты за записи расплачиваешься?

— Нет. Я раньше могла. Только мне удобнее было в воскресенье вернуться домой.

Лена провела пальцем по столу.

— Мне по понедельникам надо работу отправлять. Не гулять.

— Значит, отправишь.

— А в среду?

— Как было.

Лена ничего не ответила. Вера пошла мыть посуду. Потом сестра пришла со своим телефоном, поставила его на подоконник и стала вытирать тарелки.

— Я пока закрыла записи, где она есть.

Вера выключила воду.

— Все?

— Да. Потом пересмотрю. Там есть, где она просто говорит, что дождь надоел. Может, такое можно оставить.

Вере опять захотелось объяснить, но сестра потянулась за следующей тарелкой, и она промолчала.

В понедельник Вера приехала прямо с работы. Лена сидела за столом перед ноутбуком. Мама спала, во дворе грузили в машину опавшие ветки. Всё было как обычно, только на этот раз Вера сняла пальто и знала, что утром поедет на работу отсюда.

— Написала, что маму больше показывать не буду, — сказала Лена, не поднимая головы. — Одна спросила, не случилось ли чего.

— Ты ответила?

— Ответила. А ещё написали, что и без съёмки будут читать.

Вера села рядом, чтобы снять сапоги.

— Много?

— Пока трое.

Лена посмотрела на неё.

— Я всё равно буду писать. Иногда буду жаловаться.

— Ты и мне звони, если что.

— Ночью ты не слышишь.

— Положу рядом.

Из комнаты позвала мама. Вера пошла к ней, а Лена осталась работать.

Мама хотела повернуться к стене. Одной ей не удавалось, мешало одеяло. Вера помогла, поправила подушку. Когда собралась уйти, мама взяла её за запястье.

— Посиди пока.

Вера села на край кровати. В другой комнате Лена печатала, изредка останавливаясь, и тогда слышно было, как внизу хлопает дверца грузовика.

Через несколько минут мамина рука ослабла. Вера ещё немного посидела и осторожно высвободилась.

Мама открыла глаза.

— Ты куда?

— Стул придвину. На кровати тебе тесно.

Мама похлопала ладонью по матрасу рядом с собой.

— Сиди уж здесь.

---

Как можно поддержать авторов

Если текст вам понравился, дайте нам знать — отметьте публикацию и напишите пару тёплых строк в комментариях. Расскажите о рассказе тем, кому он может пригодиться или помочь. Поддержать авторов можно и через кнопку «Поддержать». От души благодарим всех, кто уже поддерживает нас таким образом. Поддержать ❤️.

— А куда Зинина нога делась?

Полина перестала улыбаться.

— Какая нога?

— Которой она дверь подпирала. У нас защёлка не держала, помнишь, я тебе читала? Она стоит с кастрюлей, ногой дверь держит, а я ей рис накладываю. Ты это ещё смешно показала.

— Бабуль, там всё есть. Просто немного по-другому.

Рая опять посмотрела на экран. Буквы Полина увеличила, теперь их было видно без очков для чтения. Абзацы были короткие и ровные. Внизу белого листа стояла цифра два.

«Наш первый самостоятельный ужин обернулся маленьким испытанием. Не рассчитав количество крупы, мы сварили столько риса, что хватило бы на целую роту. Но молодость умеет превращать промахи в праздник. В тот вечер мы накормили соседей, а сами ещё долго смеялись над своей неопытностью».

Рая прочла до конца и вернулась к началу.

— Ну как? — спросила Полина.

— Гладко.

— Правда же? А то у нас там одно и то же по три раза.

Полина подвинула стул ближе. На её колене лежала сумка.

Рая положила ладони на бёдра. Самой ей никогда бы так не написать. Слово «неопытность» она, пожалуй, знала, но про себя бы не вспомнила. А здесь оно стояло на своём месте. И рота была к месту, риса действительно оказалось много.

Только смеялись они не в тот вечер.

Она стала записывать после того, как Сева, младший Полинин брат, спросил, кем она была до дедушки. Он знал, что дедушка работал на заводе, потом болел, потом умер. Бабушка же, по его представлению, всегда находилась где-то рядом с ним. Рая стала объяснять, что до замужества жила с подругой в общежитии, и Сева удивился, что она могла жить без родителей и без дедушки.

— А чего ж мне, сразу бабушкой родиться?

Он засмеялся, но потом слушал. Даже переспросил про общую кухню. Рая рассказала, как они с Зиной купили килограмм риса и высыпали весь пакет в трёхлитровую кастрюлю. Она с детства чистила картошку на семью, а рис дома варила мать. Восемнадцать лет прожила и не знала, сколько его надо на двоих.

Позже Рая села записывать. Сначала хотела только этот случай, потом вспомнила, как приехала в город и перепутала трамваи. Набралось одиннадцать страниц в тетради. Писала она крупно, вычёркивала целые строки, на полях добавляла то, без чего, как ей казалось, было непонятно.

Полина вызвалась перенести всё в компьютер. У Раи был компьютер, оставшийся от мужа, на нём она раскладывала пасьянс и смотрела фотографии. Буквы приходилось искать по одной, а если ошибалась, то иногда стирала вместе с ошибкой половину строки. Полина печатала почти не глядя на руки.

В прошлое воскресенье они просидели рядом часа два. Рая разбирала свои приписки, Полина набирала. На слове «комфорка» внучка остановилась.

— Тут через «н», бабуль. Конфорка.

— Да? А мы всегда комфорка говорили.

— Ну вот, теперь будешь знать.

— Пиши правильно. А то Сева ещё научится.

Тогда они обе смеялись. Рая велела добавить, что Зина ходила за второй кастрюлей босиком, хотя тапки стояли у кровати. Крупа уже поднимала крышку, Зина торопилась и по дороге ругалась на Раю. Полина показала, как та могла держать дверь ногой, чуть не опрокинула свой стул. Рая впервые за весь вечер перестала следить, не устала ли внучка.

— Хорошо получается? — спросила она перед тем, как выключить компьютер.

— Конечно. Только причесать немножко.

Рая решила, что речь про запятые.

Теперь Полина ждала похвалы. Она приехала после работы, в прихожей сказала, что толком не обедала. Рая уже собиралась предложить ей разогреть суп, но перед глазами всё ещё стояло «мы ещё долго смеялись».

— А где то, что мы в воскресенье набрали?

— Сохранено. Это другая версия.

— Ты сама переписала?

— Да нет, я через нейросеть пропустила. Попросила сделать красивее, литературнее. Чтобы читалось как воспоминания, а не просто разговор. Потом проверила. Тут же ничего не поменялось по сути.

Рая слышала про нейросеть от Севы. Он показывал картинку, на которой кот сидел за школьной партой. Кот получился как настоящий, только лапа на тетради была с человеческими пальцами.

Она перечитала абзац.

— Это ты ей сказала про праздник?

— Нет. Она сама так связала. Ну, образно.

— У нас не было праздника. Я на Зину орала.

— Это можно вернуть.

— И что мы накормили соседей. Они и так ужинали. Мы им рис пристраивали, чтобы не выбрасывать.

— Ну давай напишем «угостили».

Полина потянулась к мышке, но Рая заговорила, и она убрала руку.

— Я не хотела отдавать. Я хотела, чтоб она обратно в пакет отсыпала, пока сухой был. А Зина сказала, что я жадина. Я ей сказала, что она сама могла посмотреть, сколько сыплет. Хотя сыпала я.

Это было в тетради. Рая помнила, как писала «хотя сыпала я» и не сразу решилась оставить. В молодости она умела так повернуть разговор, что виноватым оказывался другой. С годами это не совсем прошло. Вот и в воскресенье Полина попросила сверить с тетрадью фразу на экране, в которой не хватало слова. Рая сказала, что экран отсвечивает, вот внучка и не заметила пропуска. А ведь сама пропустила это слово, когда читала ей из тетради.

— Бабушка, ну зачем тебе самой себя ругать? — спросила Полина. — Там и так понятно, что вы не умели готовить.

— Зина умела. Она картошку жарила, суп варила.

— Хорошо. Что ты не умела.

Рая замолчала. Получалось, она придиралась к каждому слову. Девочка пришла голодная, работала над её писаниной, а она сидит и допрашивает. Можно было сказать спасибо и потом самой поправить в тетради. Только из тетради Полина уже всё перенесла. Дальше собирались напечатать несколько экземпляров для семьи, чтобы не разбирать Раиных каракулей.

— Ты поешь, — сказала Рая. — В кастрюле суп. Я пока почитаю.

— Ты обиделась?

— Я пока не поняла.

Полина пошла на кухню. Хлопнула дверца холодильника, застучала ложка. Рая взялась за мышку и медленно прокрутила страницу.

Про трамвай теперь было написано, что незнакомый город встретил её шумом и суетой. Исчез мужчина, который три раза объяснял, где пересесть, а она кивала и стеснялась признаться, что ничего не поняла. Осталось, что она «не сразу освоилась с городским транспортом».

Про мать было написано хорошо. Та провожала её с тревогой и надеждой. А Рая записала, что мать сердилась, потому что дочь уехала перед самой копкой картошки. Может, сердилась из-за картошки, а может, из-за отъезда. Рая и сейчас не знала. До этого места она дошла и остановилась.

Она не могла бы сказать, что новый текст плохой. В нём никто не кричал, не скупился и не прикидывался понятливым. Всё было связно. Так, наверное, и следовало рассказывать о прожитой жизни, если уж взялся. Но когда Сева станет читать, разве он поймёт, кто здесь его бабушка?

Полина вернулась с тарелкой. Поставила её в стороне от клавиатуры.

— Я могу вообще всё назад откатить, — сказала она. — Просто будет как было.

Рая посмотрела на неё.

— А что там было не так?

— Да нормально было. Только ты сама просила, чтобы не стыдно показать.

Просила. Ещё в первый вечер, когда Полина взяла тетрадь, Рая предупредила, что у неё ни слога, ни образования для такого дела. И потом повторила, что всё это, наверное, никому не нужно. Ей хотелось, чтобы Полина возразила, но вслух она говорила другое.

— Я про ошибки, — сказала Рая. — Буквы там, запятые.

— Я откуда знала?

— Ты бы спросила.

Полина опустила ложку в тарелку.

— Хотела, чтобы тебе понравилось. Сидела вчера, сравнивала. Не просто кнопку нажала и принесла.

Рая отодвинула свой стул в сторону, чтобы освободить внучке место перед экраном.

— Ты доешь. Я подожду.

Они сидели рядом, пока Полина ела. Рая хотела погладить её по спине, но не решилась. Два раза начинала что-то говорить и умолкала.

Полина отнесла тарелку и вернулась уже без сумки. Открыла другой файл. Строки в нём шли густо, почти без абзацев.

— Вот. Как ты говорила.

Рая нашла знакомое место.

«Рис полез дуром. Я крышку прижимаю, а он всё лезет. Зина орёт, что у меня не кастрюля, а родильный дом. Тут я на неё и накинулась».

Полина смотрела на экран и не смеялась.

— Это оставим? — спросила она.

— Оставим.

— А «дуром»? Оно как-то…

— Он так и лез.

— Ладно.

Они прочитали страницу вслух. На середине Рая сама попросила убрать два предложения, потому что уже рассказывала про общую кухню выше. Потом Полина спросила, почему Зина босиком, и Рая поняла, что про тапки они в воскресенье смеялись, а дописать забыли.

— Они под кроватью были. Она их ногой искала и не нашла. Мы полы мыли, я задвинула.

— Так под кроватью или у кровати?

— Под. Это я сейчас вспомнила.

Полина дописала. Рая следила за словами. Исправленная «конфорка» осталась на месте, и это ей не мешало.

— А смешно нам когда стало? — спросила Полина.

Рая задумалась. Вечером она точно злилась. Потом они ели рис с рыбными консервами и молчали. На следующий день Зина принесла с общей кухни пустую кастрюлю, вымытую кем-то из соседей. Может быть, тогда. А может, уже позже, когда рассказывали девчатам со смены.

— Не помню, Поль. Потом стало.

Полина напечатала «Потом мы над этим смеялись» и посмотрела на бабушку.

— Так?

— Так.

На следующую страницу Рая переходить не стала. Попросила поставить курсор в конце абзаца. Полина подвела его, но Рая подвинула клавиатуру к себе.

Первую букву она нашла сразу. Вторую искала, проводя пальцем над рядами. Полина молчала.

«А рис я ещё два дня ела».

Рая перечитала, поставила точку и нажала клавишу, которую Полина показала ей ещё в воскресенье. Курсор перешёл на новую строку.

---

Ваше участие помогает выходить новым текстам

Спасибо за ваше внимание к этому тексту. Оставьте, пожалуйста, отзыв — даже несколько строк в комментариях помогают нам становиться лучше. Если хотите, поделитесь рассказом в соцсетях или с близкими. Поддержать авторов вы также можете через кнопку «Поддержать». Спасибо всем, кто уже поддерживает наш канал. Поддержать ❤️.

— Только не говори, что не нашла. Он у тебя за книжками.

Тамара ещё не успела спросить, будет ли Оля обедать. Дочь разулась, прошла в комнату и остановилась перед шкафом. Мокрые от дождя волосы у висков загнулись наружу.

— Я и не искала, — сказала Тамара.

— Я же просила.

За книгами лежали два диска. На одном были упражнения для спины, на другом — Олина свадьба. Тамара достала свадебный. Сквозь прозрачную коробку виднелся вкладыш с двумя голубями. В углу Олиной рукой было написано «наш».

Дочь протянула руку, но Тамара положила коробку на стол.

— Что ты с ним сделаешь?

— Сломаю.

— Просто так?

— Не просто так, мам.

Оля сняла кофту и повесила на спинку стула. Тамара увидела, что дочь пришла надолго, и отчего-то рассердилась. По телефону можно было согласиться, отложить, перевести разговор. Теперь нужно было отдать или отказать.

— Ты села бы.

— Дай его, и всё. Я тебя не заставляю смотреть, как я ломаю.

От этого предложения Тамаре стало ещё хуже.

Свадьбу снимал знакомый Олиного жениха, подрабатывавший по выходным с камерой. Через неделю он принёс кассету, а много лет спустя Оля отнесла её на оцифровку. Кассету потом выбросили вместе с неработавшим магнитофоном. У Оли диск давно потерялся в одном из переездов. Знакомого с камерой никто уже не мог разыскать. Остался этот, материнский.

Тамара смотрела его не каждый год. Иногда доставала в ноябре, когда рано темнело. Пропускала выкуп, машины, долгий проход по залу. Ей нужен был конец застолья, где оператору уже не давали указаний и он снимал тех, кто попадался в кадр.

Там был её муж Гриша. Он стоял у открытого окна и пытался завязать галстук заново. Был её отец, который в ресторане снял пиджак, повесил на спинку и всё время проверял, не сел ли кто на рукав. Была тётка Лиза. Она привезла из другого города банку мочёных яблок. Тамара за полгода до свадьбы обмолвилась по телефону, что соскучилась по ним. На записи Лиза раздавала гостям забытые пирожки из сумки. До торта было ещё далеко, а она боялась, что люди голодные.

Тамара помнила саму свадьбу урывками. Кого встретить, кому не наливать, где оставить сумки. Только потом, на экране, увидела, как её отец и Гриша вдвоём без толку распутывают шнур от настольного вентилятора.

— Там папа, — сказала она.

Оля села.

— Я знаю.

— И дед. У меня больше нигде нет, как он разговаривает.

— Значит, нельзя?

Тамара не ответила.

Из кухни донёсся щелчок. Холодильник перестал гудеть, и стало слышно, как дождь стучит по наружному подоконнику.

— Я всё отдала, — сказала Оля. — Платье ещё тогда. Фотографии выбросила. Папку с документами разобрала. Не хочу, чтобы что-то оставалось.

— Неужели тебе там совсем нечего вспомнить?

— Вот. Ты опять.

— Что опять?

— В прошлый раз было «ну ведь жили же». Сегодня «нечего вспомнить».

— Я не про Сашу.

— А я про него. Это моя свадьба с Сашей. Там я двадцатитрёхлетняя стою и всему верю. Я не хочу приходить к тебе и думать, что ты вечером на это смотришь. А потом мне скажешь, какая я была счастливая.

Тамара хотела возразить, что вечером она чаще смотрит новости или вовсе ничего. Но ведь про счастливую она говорила. И про то, как хорошо Саша тогда держал Олю за руку, чтобы та не оступилась на лестнице.

— Я не собираюсь вас мирить.

— Я знаю. Ты просто всё время что-нибудь хорошее находишь.

Оля потянула к себе коробку. Тамара придержала её двумя пальцами. Несколько секунд они сидели так, не глядя друг на друга.

— Пусти, — сказала Оля.

Тамара убрала руку.

Дочь открыла коробку. Круглый пластмассовый держатель не отпускал диск, и Оля надавила на него большим пальцем. Тамара смотрела на её ноготь, на побелевшую кожу. Вспомнилось, как Гриша на записи смешно задрал подбородок, подставляя шею под узел галстука. В жизни она этого движения за ним не замечала.

— Оля, не надо. Я не могу тебе его отдать.

Дочь перестала нажимать.

— А зачем тогда достала?

— Думала, смогу.

Оля закрыла коробку, но к матери не подвинула.

— Ты можешь их отдельно оставить? — спросила она после паузы. — Папу, дедушку. Кто-нибудь вырежет.

Тамара не сразу поняла, что это уже не требование отдать диск.

— Наверное. А что вырезать?

— Ну, где они одни.

— Они там не одни.

— Не в каждом же кадре я.

— Давай посмотрим, — сказала Тамара. — Не сначала. Я знаю, где.

Оля помедлила, потом отдала коробку.

Проигрыватель стоял под телевизором. Тамара нажала кнопку, дождалась, когда выдвинется лоток. Оля осталась на стуле у стола, хотя с него было неудобно смотреть.

Экран сразу заполнили машины, ленты, чужая спина. Зазвучала музыка, которой Тамара никогда не знала названия.

— Убавь.

Тамара убавила и включила перемотку. Невеста и жених торопливо прошли по дорожке, за ними пробежали гости. Оля отвернулась к окну.

— Сейчас, — сказала Тамара.

После нескольких попыток она нашла нужное место. Гриша у окна держал оба конца галстука и с недоумением смотрел на них. Вошёл дед, тронул его за локоть и начал что-то показывать. Оля повернулась к экрану.

— Вот это можно, — сказала она.

Тамара обрадовалась слишком рано.

Камера отъехала. Рядом с окном стояли Оля и Саша. Саша снимал с Олиного плеча прилипшее конфетти, а она держала отцовский пиджак. Гриша, уже с завязанным галстуком, взял пиджак у дочери и поцеловал её в висок.

— Вот отсюда уже не надо, — сказала Оля.

Тамара остановила запись. На неподвижном изображении лицо Гриши оказалось совсем близко к Олиному.

— А мне как раз это, — сказала она.

Дочь встала и ушла на кухню.

Тамара выключила телевизор. Можно было оставить один галстук, четыре секунды, пока камера смотрела только на Гришу и деда. Можно было оставить тётку Лизу с пирожками, но и та потом шла к молодым и требовала, чтобы Оля поела. Тамара не умела резать видео. Однако она уже понимала, что дело не в том, найдётся ли человек, который умеет.

Оля стояла у раковины и пила воду из ладони.

— Кружка в сушилке, — сказала Тамара.

— Вижу.

Она взяла кружку, налила воды. Тамара села за кухонный стол.

— Я думала, ты не хочешь себя там видеть, — сказала она. — А если тебя нет дома, можно.

— Я бы и знать не хотела, что это есть.

Тамара подождала, но Оля так и не продолжила.

— Я могла бы сказать, что выбросила, — сказала Тамара.

Дочь посмотрела на неё.

— Только я не выбросила бы, — закончила Тамара.

— Спасибо хоть за это.

Сказано было зло. Тамара не стала оправдываться.

Когда Гриша умер восемь лет назад, Оля взяла на работе неделю. Спала здесь, в комнате, обзванивала знакомых, ездила за вещами, которые велели привезти. Тамара тогда всё время спрашивала одно и то же, а Оля отвечала. Теперь ей хотелось напомнить об этой неделе, о том, что дочь ведь понимает. Но вышло бы, что за ту помощь Оля ещё должна уступить ей и здесь.

— Я хочу оставить диск, — сказала Тамара. — Весь. Не потому что вы с Сашей хорошая пара. Мне нужен папа, который тебя целует. Не только эти четыре секунды с галстуком.

— А ты понимаешь, как мне?

— Не до конца.

Оля поставила кружку в раковину.

— Мне все говорят, сколько хорошего было. Как будто я посчитала неправильно.

Тамара провела рукой по клеёнке. Хорошее она и вправду перечисляла. Поездка к морю, ремонт, который Саша сделал сам, Олина первая машина. Ей казалось, что она помогает дочери не остаться с одной обидой. Оля каждый раз замолкала, и Тамара принимала молчание за согласие.

— Я больше не буду, — сказала она.

— Ты сейчас про диск или про Сашу?

— Про Сашу. И про то, какая ты там счастливая.

Оля подошла к окну. Под ним кто-то долго пытался завести машину. Мотор схватывал и глох.

— Тётя Света попросит, ты дашь? — спросила она.

— Не дам.

— У неё же тоже дед.

Тамара хотела сказать, что Света вряд ли попросит. Но обещать только то, что и так не случится, было легко.

— Скажу, что мы решили никому не давать.

— И не надо ей объяснять, какая я стала. Что всё повыбрасывала.

— Не буду объяснять.

— И мне не включай. Даже если там что-то смешное найдёшь.

Тамара кивнула.

Оля всё ещё стояла у окна.

— Я не обещаю, что мне завтра станет всё равно.

— Я понимаю.

— Не понимаешь ты.

— Хорошо. Не понимаю.

В комнате остался диск в проигрывателе. Тамара подумала, что сейчас нужно пойти и вынуть его, но не двигалась. Боялась, что Оля ещё скажет что-нибудь, после чего договориться уже не получится.

Дочь вернулась к столу, отодвинула стул и села.

— Ладно. Пусть у тебя. Только для тебя.

— Я никому не дам, — сказала Тамара.

— Я всё ещё хочу его сломать, — сказала Оля.

— Знаю.

Они пообедали. Оля почти не разговаривала, но попросила добавки. Тамара удержалась от предложения забрать еду с собой. Дочь сама открыла шкафчик, нашла контейнер и спросила, можно ли взять этот.

Перед уходом Оля зашла в комнату. Тамара пошла следом. Экран был чёрный, проигрыватель негромко гудел.

— Достань, — сказала Оля.

Тамара нажала кнопку. Лоток выехал, на диске отразился свет окна. Она взяла его за края и положила в коробку.

Оля вытянула бумажный вкладыш. Два голубя остались у неё в руках вместе со словом, которое она написала больше двадцати лет назад.

— Это можно выбросить?

— Да.

Дочь сложила бумагу вчетверо и убрала в карман кофты. Прозрачную коробку Тамара держала обеими руками.

— Пока я обуваюсь, тоже не включай, — сказала Оля.

Тамара положила диск обратно за книги и вышла с ней в прихожую.

---

Ваше участие помогает выходить новым текстам

Если вам близка эта история, поставьте лайк и напишите, что задело вас больше всего — живые отклики очень нас поддерживают. Расскажите о рассказе тем, кому он может понравиться. А ещё при желании можно помочь авторам через кнопку «Поддержать». Огромное спасибо каждому, кто уже помогает нашему проекту. Поддержать ❤️.

— Ты уж определись, — сказала Нина. — Или тюльпаны, или петунии.

Лариса держала в одной руке ножницы, в другой — охапку тюльпановых листьев. Цветы она срезала ещё неделю назад. На всю клумбу их в этом году набралось одиннадцать, да и те были мельче прежних. А листьев хватило бы на три клумбы.

За спиной стоял ящик с рассадой. Петунии уже цеплялись друг за друга побегами, нижние листья в тесных стаканчиках желтели. Лариса собиралась освободить для них место до обеда.

— Я только ботву уберу.

— Зелёную? Опять?

Лариса разжала ладонь. Листья легли на землю, два остались стоять.

На голос подошла Зоя с соседнего участка. Между их калитками было шагов двадцать, и если кто-нибудь начинал говорить громче обычного, третья непременно появлялась.

— Что вы опять делите?

— Да ничего, — сказала Лариса. — Цветы мои пропадают.

Четыре весны назад здесь стояли густые жёлтые, красные и розовые группы. Лариса тогда специально сажала по нескольку луковиц одного цвета рядом. Из окна кухни были видны широкие цветные пятна. Потом в пятнах появились прорехи. Прошлой весной она решила, что виноват холодный май. В эту весну у соседок всё цвело.

— Выкопать надо, — сказала Нина. — Я тебе третий год говорю. Каждое лето выкапывать, осенью сажать.

— Вот ещё, — отозвалась Зоя. — Я свои лет семь не трогала. Как цвели, так и цветут. Только луковицы зря ранить.

— У тебя они другие.

— Тюльпаны у меня.

Обе посмотрели на Ларису.

— Я сейчас монетку принесу, — сказала она. — Орёл — копать. Решка — не копать.

Зоя засмеялась, Нина нет.

— Ты листья оставь. Им ещё луковицу кормить.

— А петунии мне куда?

На это ни одна сразу не ответила. Хорошую рассаду Лариса растила сама, и выбросить её никто не предложил.

В конце концов Зоя взяла ящик за один край, Лариса за другой. Отнесли к дорожке. Там нашлось место для нескольких растений, остальные пришлось рассадить в большие горшки. Нина подавала землю. Когда Лариса пошла за ножницами, всё ещё лежавшими у тюльпанов, соседки настороженно повернулись.

— Побеги подрежу, — сказала она. — У петуний.

До конца июня Лариса терпела клумбу. Листья желтели с концов, ложились, между ними пробивалась мокрица. В солнечный день земля сверху бралась коркой, но под ней оставалась влажной. Сюда два лета подряд попадала вода от полива летних цветов.

Зоя, заглядывая через ограду, говорила, что всё идёт как надо. Нина однажды принесла садовые вилы и оставила у сарая.

— Только раньше времени не начинай.

Когда листва пожелтела и стала подсыхать, Лариса позвала обеих.

— Раз уж у меня тут научный спор, будете присутствовать.

Зоя пришла в своих перчатках. Нина принесла низкий решётчатый ящик.

— А ты уже всё решила, — сказала Зоя, увидев его.

— Я во что класть буду? В карман?

Лариса встала между ними и воткнула вилы в землю подальше от остатков стеблей. Подняла первый ком. Земля держалась крепко. Она опустилась на колени и начала разбирать её пальцами.

Там, где прежде была одна посаженная луковица, оказалось тесное гнездо. Одна луковица покрупнее, несколько узких, прижатых боками, и мелочь, которую Лариса сперва приняла за камешки. Она выложила всё на свободное место в ящике.

— Вот тебе и не трогай, — сказала Нина.

— Они же размножились, — возразила Зоя. — Плохо, что ли?

Лариса подняла второе гнездо. Там крупных почти не было.

— Было у меня пятнадцать розовых, — сказала она. — Теперь вон сколько. А розовых цветков два.

Она не знала названий сортов. Помнила только, что у розовых край был как будто с мелкой бахромой, а красные раскрывались широкими простыми чашами. Пакеты давно выбросила.

Нина присела рядом.

— Мои бахромчатые я каждый год достаю. Всё равно не все потом цветут. И докупаю иногда.

— А чего ж говоришь, будто выкопаю и всё наладится?

— Я не говорила, что всё.

Лариса посмотрела на неё. Нина отвела глаза к ящику.

— Может, и говорила. У меня самой розовые в прошлом году одни листья дали.

Разобрав ещё один ком, Лариса нашла мягкую луковицу. Большим пальцем продавила бок и сразу положила её отдельно.

— Эту выброси, — сказала Нина.

— Может, обрезать?

— Не жалей. С гнилью вместе хранить нельзя.

Зоя протянула пустой мешочек из-под грунта для выбраковки. На дне клумбы земля липла к зубьям вил, хотя дождя не было уже несколько дней.

— А у меня песок, — сказала Зоя. — Польёшь, через час сухо. Я ещё сержусь всё время.

Нина взяла у Ларисы вилы, пока та собирала рассыпавшуюся мелочь.

— Пойдём потом посмотрим, что у тебя за тюльпаны.

— Ты их каждую весну видишь.

— Цветы вижу.

Они выкопали клумбу до конца. Лариса хотела сразу растащить тесные гнёзда, но сухая оболочка местами ещё держалась за влажную землю. Нина предложила сперва разложить их под навесом.

Потом все трое пошли к Зое.

Её тюльпаны росли вдоль открытой южной стороны дома, где не было летних посадок. Низкие, ранние, с широкими полосатыми листьями, теперь уже совсем сухими. Лариса помнила, как весной Зоя ворчала, что цветы отцветают прежде, чем она успевает толком приехать на дачу.

— Грейга, — сказала Зоя. — Мне дочь когда привезла, я название запомнила. Всё думала, как фамилия.

Нина провела носком туфли по рыхлой сухой земле.

— Эти могут долго сидеть. Пока не загустели и цветут нормально, зачем их каждый год дёргать.

Зоя выпрямилась.

— Ну вот.

— Так у Ларисы не эти.

— А я откуда знаю, что у неё? Она спросила, копаю ли я. Я сказала, что не копаю.

Лариса хотела возразить. Зоя говорила не только про себя, Лариса хорошо это помнила. Но и сама она спрашивала именно так. Не про землю, не про сорта, не про листья. Хотела получить короткий ответ и пойти делать.

У навеса Нина попросила поставить ящики так, чтобы их не заливало косым дождём. Лариса подвинула их на сухое место.

— А на солнце быстрее, — предложила Зоя.

— Мне не быстрее надо, — сказала Лариса. — Успеют.

Через несколько дней земля подсохла и легко осыпалась. Лариса сидела под навесом, осторожно отделяла свободно отходившие луковички и сортировала их по размеру. Зоя занесла ей дуршлаг, который уже не брала на кухню. Через дырочки удобно вытряхивалась земля.

— Большие обратно на клумбу? — спросила она.

— Осенью. А маленькие отдельно посажу. Не буду от них сразу цветов ждать.

Лариса покатила по ладони узкую луковичку. Выбрасывать здоровую было жалко, но теперь она видела, как мало осталось тех, от которых можно ждать цветения в ближайшую весну.

— Ты ведь резала листья, — сказала Зоя. — В прошлом году тоже.

— Резала.

— Я тебе не сказала ничего. Думала, ты знаешь.

Лариса ссыпала очищенные луковицы в ящик.

— Все думали, я знаю. Одна я не знала.

Зоя села рядом.

— Я тоже много чего режу. Потом выясняется.

Когда луковицы просохли, оболочка на них стала бумажной. Лариса убрала их в дом, в незанятую комнату с притенённым окном, где летом держалось около двадцати градусов. Ящики поставила свободно на полку. Полиэтиленовые пакеты, принесённые для хранения, вернула в кухонный ящик. Несколько раз за лето перебирала луковицы. Одну, начавшую размягчаться, выбросила. Остальные лежали сухими.

К сентябрю петунии в горшках разрослись так, что мешали проходить по дорожке. Лариса каждый раз поворачивалась боком, несла ли полную лейку или тарелку с огурцами. У клумбы ей даже нравилось пустое место, где не приходилось ни поливать, ни обрывать цветы.

Но тюльпаны туда она не вернула.

Выбрала полосу повыше, у дорожки, на солнце. Летом здесь ничего не требовало постоянного полива, после дождя вода не стояла. Зоя пришла, когда Лариса раскладывала крупные луковицы для посадки.

— Снова пятнами будешь?

— Попробую. Только пореже.

— А цвет помнишь?

— Где какие росли, помню. Остальное весной увидим.

Мелкие она приготовила для отдельной грядки. Из окна кухни ей хотелось видеть цветы, а эти луковички предстояло доращивать ещё несколько лет.

Нина принесла свои луковицы, две крупные красные.

— Дарвиновы гибриды. Эти у меня по нескольку лет без выкопки цвели, на сухом месте. Можешь попробовать оставить.

Лариса взяла их.

— А эти мои всё равно буду летом доставать. Пока здесь разберусь.

Нина кивнула и присела на корточки с другой стороны подготовленной полосы.

Зоя молча смотрела на разложенные луковицы.

— Далеко друг от друга, — сказала наконец. — Весной пусто покажется.

Лариса и сама уже дважды придвигала их теснее. Хотелось сразу сделать как прежде, чтобы не было видно земли.

Она посмотрела на ящик с мелочью, стоявший у ноги Зои, и вернула крайнюю луковицу на прежнее место.

— Там ещё вырастет.

Нина начала засыпать свой край. Зоя тоже опустилась на корточки. Прежде чем засыпать, она отодвинула одну луковицу чуть дальше от другой.

---

Как можно поддержать авторов

Нам очень дороги ваши живые реакции: лайки, комментарии, обсуждения с друзьями. Напишите, какие мысли у вас остались после прочтения, и, если можете, отправьте рассказ тем, кому он может быть полезен. Поддержать авторов дополнительно можно кнопкой «Поддержать». Большое спасибо всем, кто уже оказал нам доверие и поддержку. Поддержать ❤️.

— А вещи его где? — спросила Даша.

Чип прыгал вокруг её ног и скрёб когтями линолеум. Даша присела, он ткнулся носом ей в подбородок. Она засмеялась, прикрыла лицо ладонью.

— Всё, всё, я тоже. Сейчас домой поедем.

Люба стояла у входа в кухню. Она знала, что Даша приедет за собакой. Сама утром спросила, к скольким её ждать. Но теперь оказалось, что надо ещё собрать вещи.

— Ему гулять пора.

— Я у себя выведу.

— До твоего дома ещё ехать.

Даша поднялась. На рукаве осталась светлая шерсть.

— Мам, ну двадцать минут.

Когда Даша привезла его, тоже говорилось «ну».

— Ну до воскресенья. Мы дом сняли, а там с животными нельзя.

Тогда Люба сразу спросила, зачем снимать такой дом. Даша сказала, что не она выбирала, едут восемь человек, уже всё оплачено. Чип стоял возле принесённого лежака, не решаясь сесть. Он бывал у Любы с хозяйкой, но прежде никогда не оставался.

— Корм здесь. Вот этой меркой. Утром и вечером. Со стола не давай, даже если будет изображать голодную смерть.

— Я поняла.

— И не отпускай. Он за кошкой может рвануть.

— Даша, я поняла.

Дочь поцеловала её и ушла. Чип лёг у двери. Люба звала его на кухню, показывала миску, потом сказала, что уговаривать не будет. Когда стала закрывать на ночь комнату, он уже сидел за спиной.

Она перенесла лежак из прихожей в спальню.

В воскресенье Даша позвонила днём. Из загородного дома она уже вернулась, но в понедельник её отправляли в другой город на неделю. Там открывали новый магазин, надо было обучить продавцов.

— Ты об этом в пятницу не знала?

— В пятницу ещё Лена должна была ехать. Мам, он же не мешает?

Чип как раз стоял перед Любой, поставив передние лапы на край кресла. Он давно понял, где она сидит с яблоком.

— Ты скажи, когда заберёшь.

— В следующее воскресенье. В субботу поздно вернусь.

Люба согласилась. Про поездку к сестре с ночёвкой сказала уже после, когда Даша стала благодарить.

— Ой. А с ним нельзя?

— У неё кот. Я тебе говорила.

— Я могу передержку поискать.

— Уже искать некогда. Езжай.

Сестре она сказала, что приедет потом. Корм Даша заказала с доставкой, деньги на мелкие расходы прислала сама. Люба их не вернула, хотя сначала хотела. Ещё не хватало самой платить за то, чего она не просила.

Утром во дворе Чип тянул к дальнему выходу. Люба шла к ближнему, мимо мусорных баков, он упирался, вытягивал шею. Приходилось возвращаться и обходить дом с другой стороны. За домом дорожка вела вдоль школьного забора. Там было меньше машин, и Люба перестала дёргать его каждые три шага.

На четвёртое утро она сама повернула туда. Пёс остановился понюхать столбик, потом следующий.

— У тебя тут много дел, я смотрю.

За оградой дети бежали по кругу. Физкультурник свистнул, кто-то возмущённо крикнул, что уже пробежал. Люба задержалась посмотреть, и Чип сел у её ботинка.

Домой они вернулись почти через час. Она разогрела кашу и съела её, не включая телевизор. Чип пил так, что вода капала с бороды на пол. Пришлось вытереть.

Вечером Даша спросила, как он. Люба ответила, что нормально, только пьёт как поросёнок.

— Он и дома так.

— Я догадалась.

— Сфотографируй его.

Люба навела телефон, но Чип подошёл к ней вплотную, и получился один нос. Она отправила. Даша написала, что очень по нему скучает.

Во второе воскресенье дочь позвонила с вокзала. Она собиралась снова уезжать. Управляющая нового магазина заболела, начальник просил остаться ещё на неделю.

— Я сейчас могу его забрать, — сказала Даша. — Отвезу к женщине. Мне дали номер, она дома сидит, у неё ещё две собаки.

— Ты её знаешь?

— Девочка с работы оставляла.

— Две собаки там уже есть?

— Мам, я же не на улицу его.

Чип лежал на боку у Любиных ног. Она передвинула ступню, чтобы дотянуться до тапки, и он, не открывая глаз, вытянулся вслед за ней.

— Ладно, пусть до воскресенья.

— Точно? А то ты потом скажешь, что я навязала.

— Ты уже навязала. Ещё неделя погоды не сделает.

Люба убрала телефон и услышала хруст. Чип разгрызал прищепку, которую стащил с сушилки.

Она отняла обломки, осмотрела ему пасть. Он вырывался, мотал головой. Потом убежал под стол и оттуда смотрел, как она собирает пластмассовые крошки.

— Вот только этого не хватало.

Она позвонила Даше, та ещё не села в поезд. Даша спросила, не поранился ли он, попросила прислать фото прищепки. Вместе разобрались, что все обломки на месте. Люба ещё долго прислушивалась, как он жуёт корм.

На другой день она купила резиновую игрушку, которую продавец посоветовал для небольшой взрослой собаки. Чип подбросил её два раза и забыл. Вечером принёс Любе домашнюю туфлю.

Отдавать туфлю он не собирался. Если потянуть, стискивал зубы и начинал ворчать. Люба вспомнила Дашино «меняй на корм», пошла к пакету. Чип бросил туфлю и обогнал её.

— Ах ты хитрый.

Туфлю он больше не трогал. Теперь подходил к шкафчику, возле которого стоял пакет, и оглядывался.

В среду Люба встретила соседку с пятого этажа. Та спросила, насовсем ли собака.

— Нет, дочерина. В воскресенье забирает.

— Жалко. Вы хорошо вместе ходите.

— Что ж тут жалеть? Спать хоть буду сколько хочу.

В субботу она сняла с лежака чехол, постирала и высушила на батарее. Вечером расчесала Чипу уши. Даша оставила щётку, но Люба раньше обходилась без неё. За одним ухом обнаружился колтун. Пёс крутился, не давал разобрать, и она оставила до утра.

Утром он лежал спокойно, пока она понемногу разделяла свалявшуюся шерсть пальцами. Потом она пошла гулять и по дороге купила хлеб. В магазине у дома разрешали заходить с маленькой собакой на руках. Чип был тяжёлый, и у кассы Люба поставила корзинку на пол.

— Отпуск заканчивается? — спросила продавщица.

— У кого?

— У дочки вашей.

— Она работала.

Люба переложила собаку поудобнее и вдруг поняла, что защищает Дашу, хотя почти каждый вечер собиралась сказать ей всё, что думает об этих выходных.

Теперь Даша стояла в прихожей и искала глазами лежак.

— Он в спальне, — сказала Люба.

— А, я думала, здесь. Сейчас заберу.

Она шагнула в комнату. Чип побежал следом. Люба пошла за ними.

Даша подняла лежак, заглянула под него.

— Игрушка его где-то ещё была. Такая синяя.

— Ему не нравится.

— Нравится. Он с ней дома носится.

— Тут не носится.

Даша прижала лежак к боку.

— Ладно, потом найдётся. Мам, спасибо тебе большое. Я в следующий раз сразу к той женщине. Чтобы тебя не дёргать.

— Очень хорошо.

— Ты чего?

— Ничего. Приехала, собрала, увезла. Всё хорошо.

Даша опустила лежак на кровать. Чип попробовал запрыгнуть следом, но Люба привычно загородила ему дорогу ногой.

— Нельзя.

Он сел.

— Я же спрашивала, — сказала Даша. — Ты сама сказала оставить.

— На два дня.

— Я потом спрашивала. В прошлое воскресенье.

Это было правдой. Люба поправила покрывало, хотя поправлять было нечего.

— Ты на вокзале спрашивала. Что я должна была сказать?

— Что не можешь. Я бы отвезла.

— К незнакомой тётке, к двум собакам.

— Ну а как? Я работаю.

— А я так.

— Я этого не говорила.

Даша вышла в прихожую. Люба слышала, как она расстёгивает привезённую сумку. Её не хотелось отпускать в другую комнату, пока разговор не кончен, и Люба пошла следом.

Дочь достала упаковку корма.

— Это я заказала, ещё когда думала, что у тебя кончается. Пусть пока здесь постоит? Тяжело тащить всё сразу.

— Забирай всё.

Даша посмотрела на неё, нагнулась к сумке.

— Хорошо.

Люба вернулась в спальню. Подняла лежак с кровати, потом опять поставила на пол. Чип сразу залез в него и лёг, поджав переднюю лапу.

Даша появилась в дверях.

— Мам, давай я денег ещё переведу. Я не знаю, сколько ты потратила.

— Не надо мне денег.

— Ну скажи тогда, что надо.

Люба смотрела на собаку. Одно ухо лежало на бортике, другое вывернулось. Она нагнулась и поправила его.

— Чтобы ты не забирала его вот так.

Даша молчала.

— Как будто он у меня просто стоял, — добавила Люба.

— Я не думала…

Дочь села на край кровати.

— Ты всё время говорила, что он мешает. Что шерсть. Что вставать рано.

— Шерсть и есть. Посмотри на брюки.

— Я вижу.

Чип поднял голову, посмотрел на Дашу. Она пошевелила пальцами, он выскочил из лежака и сунул голову ей между коленями. Даша стала чесать ему шею под ошейником. Люба тоже чесала ему там, но он обычно вертелся, подсовывал другой бок. Сейчас стоял неподвижно, вытянув морду.

— Оставь его у меня, — сказала она.

Даша перестала чесать.

— Насовсем?

— Не знаю.

— Мам. Я же его забрать приехала.

— Я понимаю.

— Я по нему скучала. У меня дома без него… Я ночью приду, всё лежит, как утром.

Люба села на стул у окна.

— А у меня теперь тоже.

Даша провела ладонью по Чиповой спине.

— Я не могу тебе его отдать.

Люба кивнула. За окном мальчик пробовал завести маленький мотоцикл. Тот трещал и глох. Было бы хорошо, если бы Даша сейчас что-нибудь сказала, на что можно рассердиться.

— Я ведь собиралась только до воскресенья оставить, — произнесла дочь.

— Вот именно.

Они посидели молча. Чип отошёл от Даши и лёг поперёк дверного проёма.

— Можно я к вам приеду? — спросила Люба.

— Конечно. Когда хочешь.

— Не когда хочу. Когда ты дома будешь.

Даша подумала.

— В субботу я дома. Давай к одиннадцати. Вместе с ним выйдем.

Люба посмотрела на неё.

— Только не привози мне его опять вместо себя.

— Я поняла.

Даша поднялась, но Люба остановила её.

— Погоди. Я его выведу. До машины.

Они собрались обе. У подъезда Чип стал тянуть за дом, к школе. Люба придержала поводок.

— Сегодня туда не пойдём.

Даша открыла заднюю дверцу, постелила на сиденье покрывало. Чип поставил передние лапы на сиденье, и Даша подсадила его. Люба рассказала про колтун за ухом. Дочь пообещала посмотреть.

Когда машина уехала, Люба обошла дом. До школьного забора дошла одна, повернула и вернулась. Дома сняла куртку и не стала сразу искать щётку, хотя шерсть на рукаве видела.

В субботу Даша открыла ей в носках. Чип протиснулся между её ног, закрутился у Любы, мешая разуться.

— Ну, погоди ты, — сказала Люба. — Я же не уйду.

Даша придержала его за ошейник. Люба сняла второй ботинок, выпрямилась.

— Мы уже собираемся? — спросила она.

— Я думала, ты сначала чаю.

Люба посмотрела на пса, который стоял, задрав голову.

— Он гулял?

— Час назад.

— Тогда давай чаю.

Она прошла за дочерью на кухню. Чип потоптался возле входной двери и побежал за ними.

---

Спасибо, что читаете наши истории

Если история тронула вас, расскажите нам об этом в комментариях — такие слова мы перечитываем не раз. Поделитесь ссылкой с теми, кто любит хорошие тексты. При желании вы можете поддержать авторов через кнопку «Поддержать». Наше искреннее спасибо всем, кто уже помогает нам продолжать эту работу. Поддержать ❤️.