Место, где пахнет горячим хлебом

— Если я налью до этой полоски, на две недели хватит?

Виктор посмотрел в таз, потом на жену.

— Воды-то хватит.

— Я про цветы.

— А я пока про воду.

Лариса отняла у него ковш. На кухонном столе стояли четыре горшка, под столом лежал моток шнура. Остальные растения занимали окна, стеллаж и половину пола возле балконной двери. Виктор утром насчитал тридцать восемь, но Лариса сказала, что черенки не считаются.

До поезда оставалось восемнадцать дней. Они ехали к морю, в комнату с кухней, которую уже снимали четыре года назад. Хозяйка прислала фотографию нового матраса. Виктор уже выяснил, осталась ли на углу столовая, а Лариса пока не могла представить, как оставит квартиру на четырнадцать дней.

В прошлый раз заходила соседка Ирина. Теперь у неё были свои хлопоты, дочь привезла на лето двух внуков. Лариса не хотела снова просить человека каждый день обходить все окна с лейкой.

— Сделаем, чтобы сами пили, — сказала она.

Сначала придумали поставить ведро и развести от него шнуры. Виктор предложил табурет, чтобы вода шла лучше. Лариса принесла ещё один таз. В него можно было поставить сразу несколько горшков, и ничего не пришлось бы привязывать.

Они долго спорили, намокает ли бельевой шнур. Виктор опустил конец в ковш, а второй положил на сухое блюдце. Через час блюдце осталось сухим. Шнур убрали. Лариса нашла в своих запасах полосу капиллярного мата, которую когда-то купила для рассады, и нарезала несколько лент.

— Видишь, всё пригодилось, — сказала она.

Виктор не стал напоминать, сколько места занимало это «всё».

Для пробы Лариса поставила в таз две пеларгонии, толстянку и маленькую сансевиерию. Вода доходила им почти до середины. Ей нравилось, что отверстия в донышках теперь не могли остаться сухими. К папоротнику и спатифиллуму подвели мокрые ленты из ведра.

— Остальные пока как обычно, — распорядилась она. — Посмотрим.

В первый вечер всё выглядело хорошо. На второй день Лариса долила таз, хотя вода убыла совсем немного. Она представила жару, закрытые окна, своё пустое место у подоконника. Долила ещё ковш.

Через пять дней нижние листья одной пеларгонии пожелтели. Толстянка уронила два листа, которые Лариса нашла на воде. Они были мягкие, словно их прихватило морозом.

Она поставила горшок на стол и потрогала нижние листья. Они тоже оказались мягкими. Лариса машинально потянулась к лейке.

— Ты куда ещё? — спросил Виктор.

— Она вянет.

— Лара, у неё вода из дырок течёт.

Он подставил под горшок пустую миску. Из донышка потянулись тонкие струйки.

Лариса поставила лейку в раковину. Ей неприятно было видеть эту миску. Все свои цветы она знала по весу, по тому, как загибался лист, даже по месту, куда обычно стекала вода при поливе. Но сейчас хотелось не разбираться, а сделать хоть что-нибудь немедленно.

Она позвонила Ирине.

— У тебя та толстянка, от которой ты мне давала, ещё живая?

— Конечно. А что?

— Моя что-то сыплется.

Ирина пришла через двадцать минут. Внуков она оставила с дочерью, которая приехала их навестить. Увидев таз, соседка спросила только, сколько дней горшки стоят в воде.

Лариса ответила и сразу добавила, что это была проба.

— Хорошо, что проба, — сказала Ирина.

Она помогла вынуть толстянку из горшка. Нижняя часть земляного кома расползалась в руках. Несколько тонких корней потемнели и легко отрывались, но выше оставались светлые, упругие.

— Вот эти уже плохие. Давай ножницы.

Лариса принесла ножницы и спирт. Они удалили размякшие корни, осторожно сняли мокрую землю, которая отходила сама. Для оставшихся корней нашёлся небольшой горшок с отверстиями и рыхлая смесь для суккулентов. В прежнем горшке вокруг корней было много лишней земли, теперь их окружал лишь тонкий слой свежей смеси.

— А теперь не лей, — сказала Ирина.

— Совсем?

— Сейчас не надо. Дай срезам подсохнуть. Потом посмотришь.

Пеларгонии вынули из таза и дали стечь воде. У одной корни пока были крепкие. Вторая потеряла ещё лист, когда Лариса повернула её к свету. Сансевиерия не изменилась, но её тоже поставили на сухой поддон.

— Они ведь у тебя до этого нормально жили, — сказала Ирина. — Ты их всех в один день поливала?

— Конечно нет.

— Ну вот.

Лариса вытерла стол. Соседка не стала развивать свою мысль, и за это Лариса была ей благодарна.

Когда Ирина ушла, Виктор вынес воду в ванную. Вода плескалась у края, приходилось идти боком. Лариса придерживала дверь.

— Я думала, запас будет, — сказала она ему в спину.

— Запас и получился.

— Не начинай.

Он ничего не ответил. Из ванной донёсся долгий плеск.

Вечером они сели за стол. Между ними лежали билеты, но Виктор открыл на своём телефоне памятку по уходу за комнатными растениями.

— Вот. Корням нужен воздух.

— Я знаю.

— Я тоже теперь знаю.

Он подвинул телефон к ней. Лариса прочла про то, что повреждённые корни не могут подавать воду листьям. Поэтому цветок и вянет, хотя земля мокрая. Потом прочла ещё раз.

— Значит, я бы сейчас долила.

— Ты не долила.

Билеты она убрала в ящик.

На следующее утро они переставили растения. До отъезда оставалось двенадцать дней.

Здоровые толстянки, алоэ и сансевиерии оставили на светлом окне, чуть отодвинув от стекла. К ним не тянули никаких лент. Большую толстянку, которая в таз не поместилась и потому уцелела, Лариса приподняла обеими руками. Горшок был ещё тяжёлый после недавнего обычного полива. Она поставила его обратно.

— И перед поездом не польёшь? — спросил Виктор.

— Если не просохнет, не полью.

Папоротник и спатифиллум перенесли со своих мест к окну в комнате, куда не попадало полуденное солнце. Штору оставили открытой. Лариса сначала хотела использовать ванную, но там не было окна.

Ведро с табурета сняли. Теперь рядом с горшками стояли две устойчивые ёмкости, каждая в своём поддоне. Уровень воды был ниже поверхности грунта в горшках. Намоченные полоски мата закрепили так, чтобы один конец оставался в воде почти у дна, а другой держался в грунте. Виктор потянул каждую ленту двумя пальцами, проверяя, не выпадет ли.

— Не тяни, ты мне всё выдернешь.

— Лучше я сейчас.

Лариса хотела возразить, но сама потянула ленту у спатифиллума. Та выскочила. Пришлось закрепить глубже.

Остальным растениям пока оставили привычный полив. Не надо было за один день устраивать тридцать восемь опытов.

На ёмкостях Виктор отметил уровень воды. Утром и вечером Лариса проверяла грунт и поднимала горшки. Первые два дня папоротник получал слишком много. Земля оставалась липкой, а из отверстия на дне выступала капля. Она вынула широкую ленту, дала воде стечь и поставила более узкую. У спатифиллума земля была влажной, но вода в поддоне не собиралась.

Виктор предложил на время сборов перенести горшки на кухню, чтобы освободить стол для чемодана.

— Пусть здесь, — сказала Лариса. — Мы же их здесь оставим. На кухне жарче.

Чемодан он разложил на диване.

Через несколько дней Лариса позвала Ирину. Соседка зашла без лейки, и это было удобно. Они могли смотреть, не принимаясь сразу поливать.

На стеллаже стояли два хлорофитума. Один большой, в тесном глиняном горшке, другой недавно отсаженный, в пластмассовом. Лариса дала Ирине поднять оба. Первый был лёгким, грунт под верхним слоем почти высох. Второй ещё держал воду.

— Эти же одинаковые, — сказал Виктор с порога.

— Эти одинаковые, — согласилась Лариса. — Горшки разные.

Большие горшки, которые и дома обходились без полива по две недели, Лариса ни к чему подключать не стала. Перед отъездом проверит землю, польёт те, что просохли, и даст лишней воде стечь.

Она уже придумала поручить соседке только те растения, которым не нашлось надёжного устройства. Большой хлорофитум, фикус и несколько небольших горшков. Но один взгляд на стеллаж показал, какая получится записка. «Этому столько, этому не столько, а если жара, то побольше». Лариса сама запуталась бы в чужой квартире.

— Можешь зайти два раза? Примерно на пятый день и на десятый, — спросила она. — Я вот эти отдельно поставлю. Покажу, где землю проверить. И воду в ёмкостях посмотришь.

— Могу. Если жарко станет, ещё зайду.

— Только тех на окне не поливай. Даже если жалко.

Ирина посмотрела на неё.

— Особенно если жалко, — поправилась Лариса.

Они засмеялись, и Виктор принёс из коридора складную подставку, чтобы отделить горшки для соседки от остальных.

Десять дней пробного полива закончились за два дня до поезда. Последнюю неделю ничего не меняли. У папоротника не подсыхали листья, а земля оставалась умеренно влажной. У спатифиллума развернулся лист. В обеих ёмкостях оставалось больше половины воды. Лариса провела пальцем по отметке и всё-таки спросила мужа, не подливал ли он тайком.

— Я к твоим даже с чаем не подхожу.

Она проверила концы лент. До дна они доставали, перегибы не высохли, поддоны были сухими. Запаса по расходу хватало на четырнадцать дней и ещё оставалось, если погода не переменится. За погодой и уровнем воды обещала смотреть Ирина.

Вечером соседка пришла за ключом. Лариса показала ей подготовленную группу, дала потрогать грунт у фикуса, показала, как сливать воду после полива. Ирина сама проверила следующий горшок, а Лариса удержалась от подсказки.

Пересаженная толстянка стояла отдельно. Ещё один лист у неё так и отпал, но ветки оставались твёрдыми. На голом участке стебля не было новых почек. Лариса каждый день смотрела на это место, хотя знала, что рано.

— Эту тоже не трогать? — уточнила Ирина.

— Эту особенно. Я её чуть не утопила. Перед уходом сама проверю.

В день отъезда Виктор уже вынес сумку на площадку, а Лариса прошла по комнатам. Ёмкости были наполнены до испытанного уровня. Ленты лежали как прежде. На отдельной подставке стояли горшки, которыми займётся Ирина.

В кухне Лариса остановилась у лейки. В ней оставалось немного воды после утреннего полива фикуса. Можно было пройтись по окну, плеснуть понемногу, на дорогу. Она даже взялась за ручку.

— Лара, машину подали.

Она заглянула под нижние листья алоэ, потрогала землю у края горшка и вылила остаток воды в раковину.

— Иду.

---

Спасибо, что читаете наши истории

Если эта история откликнулась, пожалуйста, отметьте её лайком и напишите пару слов в комментариях — нам очень важно знать, что вы чувствуете. Если захочется поддержать нашу команду авторов, это можно сделать через кнопку «Поддержать». Отдельное спасибо всем, кто уже однажды нас поддержал — вы даёте нам силы писать дальше. Поддержать ❤️.

Мама звала Лену из телефона, хотя за стеной спала.

— Ты только не уходи. Леночка, ты здесь?

Вера потянулась убавить звук. Сестра отвела телефон.

— Погоди. Ты прочитай, что пишут.

На записи мама держала Лену за запястье. Лица почти не было видно, только подбородок и ворот ночной рубашки. Лена пыталась высвободиться, а мама держала её с неожиданной силой.

— Я же за водой, мам. Вот кухня. Два шага.

Вера помнила эту ночь. Лена позвонила ей около трёх, но к телефону Вера подошла только утром. Сестра сказала, что мама опять боялась оставаться одна. Вера предложила приехать после работы. Лена ответила, что уже не надо, они отоспятся днём.

Под записью стояло «Теперь моя девочка боится, что я её оставлю». Дальше шли чужие слова. Женщина писала, что так же сидела у своей мамы. Другая советовала оставлять свет в коридоре. Кто-то благодарил Лену за терпение. Сердечки, сердечки, длинный рассказ о последних месяцах с отцом.

— Тут женщина из Перми, — сказала Лена. — Мы с ней теперь почти каждый вечер разговариваем. Её маме тоже девяносто с лишним.

— Ты снимала, когда она тебя не пускала?

— Одной рукой. Я сидела рядом, не стояла же над ней.

Вера ещё раз посмотрела на мамин подбородок. Когда мама волновалась, нижняя губа подворачивалась внутрь. В детстве Вера думала, что так мама удерживает во рту сердитые слова. Теперь губа была втянута, рот приоткрыт. Вере захотелось поправить маме ворот, хотя запись уже закончилась.

— Убери это.

Лена отнесла телефон на другой край стола.

— Что именно тебе не понравилось?

— Зачем её всем показывать в таком виде?

— В каком таком? Я ничего стыдного не показываю.

Вера не нашлась сразу. Она привезла продукты, собиралась разобрать мясо на порции, сменить маме постель и остаться до утра. Лене нужно было в парикмахерскую и потом просто куда-нибудь выйти. Они договорились об этом ещё во вторник.

— Она знает, что ты это выставила?

— Конечно. Я всегда говорю, что снимаю.

Из комнаты послышался кашель. Лена сразу встала, налила воды и понесла маме. Вера осталась у стола с раскрытым пакетом мяса.

Про блог она знала с сентября. Лена тогда показала, как к ним заглянули первые сорок человек. Писала про нескользящий коврик, про ночные подъёмы, про то, что иногда злишься на человека, который ни в чём не виноват. Вера сказала, что это хорошо. Сама она чужих записей об уходе не читала, а Лене там подсказали удобное кресло для мытья. Вера его заказала и в субботу собрала в ванной.

Потом Лена стала говорить «нас уже восемьсот», «почти две тысячи». Вера слушала вполуха. Ей казалось, сестра нашла себе занятие, до которого можно добраться, не выходя из квартиры.

Лена жила здесь второй год. После смерти мужа вернулась к матери, сначала временно. Работала из дома, сверяла накладные для небольшой фирмы. Пока мама могла сама дойти до кухни, это ещё получалось. Теперь Лена чаще отправляла работу ночью. Вера приезжала по средам с ночёвкой и в выходные, оплачивала большие покупки, ходила за рецептами. Если её спрашивали, как они справляются, отвечала, что по очереди.

Лена вернулась с пустым стаканом.

— Ты про что хочешь, чтобы я писала? Про коврики? Третий месяц про коврики?

— Я не знаю. Про себя.

— А это не про меня? Я там всю ночь сижу.

— Ты можешь про ночь написать. Зачем её снимать?

— Потому что иначе никто не понимает.

Лена говорила тихо, и Вере приходилось придвигаться ближе.

— Скажешь «плохо спали», тебе ответят «ну, поспи днём». А там люди хотя бы знают, что это такое. Мне одна написала, что сорвалась на отца. Я ей ответила, что тоже срываюсь. Мы обе потом смогли к ним пойти, понимаешь?

— Понимаю.

— Нет. Ты сегодня всё сделаешь правильно, а завтра уйдёшь. И будет опять вторник, среда, четверг. И никто не увидит, что мы тут вообще живём.

Вера убрала мясо в холодильник. Оно лежало в тепле уже полчаса.

— В среду я здесь, — сказала она.

— Я знаю.

Обе помолчали.

— Сходи постригись, — сказала Вера. — Ты же записалась.

— Теперь и идти не хочется.

— Всё равно сходи.

Лена долго одевалась, искала расчёску. Потом вышла, не взяв приготовленную сумку для покупок.

Мама проснулась ближе к пяти. Вере она сказала, что Лена куда-то запропастилась, обед давно прошёл.

— Скоро вернётся. Мы с тобой пока умоемся.

В ванной мама держалась за поручень. Сесть на кресло согласилась не сразу, попробовала воду локтем, велела сделать прохладнее. Вера мыла её, подавала полотенце. С правой рукой мама справлялась сама, левую приходилось продевать в рукав.

— Не тяни. Я согну.

Вера подождала.

Маме был девяносто один год. Она могла забыть, что пообедала, но замечала, если дочери вытирали руки её полотенцем для лица. Узел на завязке рубашки находила пальцами и бралась распутывать, сколько бы Лена ни предлагала просто разрезать.

На кровати мама посидела, отдышалась.

— Мам, Лена тебя на телефон снимает?

— Бывает.

— А ты знаешь, кому она потом показывает?

— Девчонкам. Светке.

Светка была Вериной дочерью. Жила далеко, звонила по воскресеньям. Мама каждый раз просила её повернуть телефон и показать, что у неё за окном.

— Не только Свете. Там чужие люди смотрят. Много людей. Мы их не знаем.

— Как чужие?

— Кто захочет, тот и посмотрит. Как ты сидишь, как с Леной разговариваешь.

Мама поправила рукав.

— А им зачем?

— Пишут Лене хорошее. Поддерживают её.

— Ну и хорошо. Она совсем замоталась.

Вера посмотрела на неё. Вот сейчас можно было вернуться на кухню и сказать себе, что мама не против.

— Там есть запись, где ты ночью испугалась. Лену за руку держала. Это тоже смотрят.

— Ты помнишь ту ночь? — спросила Вера, не дождавшись ответа.

— Я много чего не помню, — сказала мама раздражённо. — Ты мне не устраивай экзамен.

Вера подняла с пола полотенце.

— Не буду.

— Светке покажите, я не против. Только я причешусь.

Вера принесла расчёску. Причесала маму, включила телевизор, нашла передачу, где люди угадывали слова. Мама попросила прибавить звук.

Когда Лена вернулась, они ещё смотрели. На коротко остриженную сестру мама взглянула недовольно.

— Опять уши открыла. Дует ведь.

— Мам, дома-то не дует.

— А ты всё дома сидишь?

Лена прошла переодеваться. Вера пошла за ней.

— Она думает, ты Свете показываешь.

Лена снимала серьги перед зеркалом в коридоре.

— Я ей говорила про блог.

— Я сейчас у неё спросила. Она не понимает, кто смотрит эти записи.

— Она через час и это забудет.

Вера хотела ответить сразу, но Лена посмотрела на неё в зеркало.

— Я не в том смысле, — добавила она уже другим голосом.

Из комнаты мама крикнула, что там осталось угадать последнее слово. Лена пошла к ней, Вера осталась в коридоре.

Вечером ссора продолжилась над чистым бельём. Они вдвоём заправляли одеяло в пододеяльник, мама ждала в кресле. Бельё высохло ещё утром, но Лена не успела перестелить постель.

— Я могу лицо закрыть, — сказала она.

— Лен, её голос всё равно останется. И рука. Она там просит тебя не уходить.

— А если вообще без неё, меня начнут спрашивать, куда она делась.

— Напишешь, что ухаживаешь, как раньше.

— Они к ней привыкли.

Вера держала два угла одеяла, Лена искала их изнутри. Мама смотрела на них из кресла.

— Перекрутили, — сказала она. — Выньте, начните сначала.

Они вытряхнули одеяло.

— Я и так знаю, что это не только про меня, — сказала Лена, когда мама легла. — Но я тоже здесь есть. Ты сейчас всё это закроешь, а я опять буду только кормить и перестилать.

— Я не стану у тебя телефон отнимать.

— Но хочешь, чтобы я сама убрала.

— Хочу.

Лена села за стол. Вера осталась стоять.

— Я могу в воскресенье оставаться до утра. А в понедельник после работы опять сюда, с ночёвкой. Тебе хоть два вечера подряд можно будет не торопиться домой.

— Это ты за записи расплачиваешься?

— Нет. Я раньше могла. Только мне удобнее было в воскресенье вернуться домой.

Лена провела пальцем по столу.

— Мне по понедельникам надо работу отправлять. Не гулять.

— Значит, отправишь.

— А в среду?

— Как было.

Лена ничего не ответила. Вера пошла мыть посуду. Потом сестра пришла со своим телефоном, поставила его на подоконник и стала вытирать тарелки.

— Я пока закрыла записи, где она есть.

Вера выключила воду.

— Все?

— Да. Потом пересмотрю. Там есть, где она просто говорит, что дождь надоел. Может, такое можно оставить.

Вере опять захотелось объяснить, но сестра потянулась за следующей тарелкой, и она промолчала.

В понедельник Вера приехала прямо с работы. Лена сидела за столом перед ноутбуком. Мама спала, во дворе грузили в машину опавшие ветки. Всё было как обычно, только на этот раз Вера сняла пальто и знала, что утром поедет на работу отсюда.

— Написала, что маму больше показывать не буду, — сказала Лена, не поднимая головы. — Одна спросила, не случилось ли чего.

— Ты ответила?

— Ответила. А ещё написали, что и без съёмки будут читать.

Вера села рядом, чтобы снять сапоги.

— Много?

— Пока трое.

Лена посмотрела на неё.

— Я всё равно буду писать. Иногда буду жаловаться.

— Ты и мне звони, если что.

— Ночью ты не слышишь.

— Положу рядом.

Из комнаты позвала мама. Вера пошла к ней, а Лена осталась работать.

Мама хотела повернуться к стене. Одной ей не удавалось, мешало одеяло. Вера помогла, поправила подушку. Когда собралась уйти, мама взяла её за запястье.

— Посиди пока.

Вера села на край кровати. В другой комнате Лена печатала, изредка останавливаясь, и тогда слышно было, как внизу хлопает дверца грузовика.

Через несколько минут мамина рука ослабла. Вера ещё немного посидела и осторожно высвободилась.

Мама открыла глаза.

— Ты куда?

— Стул придвину. На кровати тебе тесно.

Мама похлопала ладонью по матрасу рядом с собой.

— Сиди уж здесь.

---

Как можно поддержать авторов

Если текст вам понравился, дайте нам знать — отметьте публикацию и напишите пару тёплых строк в комментариях. Расскажите о рассказе тем, кому он может пригодиться или помочь. Поддержать авторов можно и через кнопку «Поддержать». От души благодарим всех, кто уже поддерживает нас таким образом. Поддержать ❤️.

— А куда Зинина нога делась?

Полина перестала улыбаться.

— Какая нога?

— Которой она дверь подпирала. У нас защёлка не держала, помнишь, я тебе читала? Она стоит с кастрюлей, ногой дверь держит, а я ей рис накладываю. Ты это ещё смешно показала.

— Бабуль, там всё есть. Просто немного по-другому.

Рая опять посмотрела на экран. Буквы Полина увеличила, теперь их было видно без очков для чтения. Абзацы были короткие и ровные. Внизу белого листа стояла цифра два.

«Наш первый самостоятельный ужин обернулся маленьким испытанием. Не рассчитав количество крупы, мы сварили столько риса, что хватило бы на целую роту. Но молодость умеет превращать промахи в праздник. В тот вечер мы накормили соседей, а сами ещё долго смеялись над своей неопытностью».

Рая прочла до конца и вернулась к началу.

— Ну как? — спросила Полина.

— Гладко.

— Правда же? А то у нас там одно и то же по три раза.

Полина подвинула стул ближе. На её колене лежала сумка.

Рая положила ладони на бёдра. Самой ей никогда бы так не написать. Слово «неопытность» она, пожалуй, знала, но про себя бы не вспомнила. А здесь оно стояло на своём месте. И рота была к месту, риса действительно оказалось много.

Только смеялись они не в тот вечер.

Она стала записывать после того, как Сева, младший Полинин брат, спросил, кем она была до дедушки. Он знал, что дедушка работал на заводе, потом болел, потом умер. Бабушка же, по его представлению, всегда находилась где-то рядом с ним. Рая стала объяснять, что до замужества жила с подругой в общежитии, и Сева удивился, что она могла жить без родителей и без дедушки.

— А чего ж мне, сразу бабушкой родиться?

Он засмеялся, но потом слушал. Даже переспросил про общую кухню. Рая рассказала, как они с Зиной купили килограмм риса и высыпали весь пакет в трёхлитровую кастрюлю. Она с детства чистила картошку на семью, а рис дома варила мать. Восемнадцать лет прожила и не знала, сколько его надо на двоих.

Позже Рая села записывать. Сначала хотела только этот случай, потом вспомнила, как приехала в город и перепутала трамваи. Набралось одиннадцать страниц в тетради. Писала она крупно, вычёркивала целые строки, на полях добавляла то, без чего, как ей казалось, было непонятно.

Полина вызвалась перенести всё в компьютер. У Раи был компьютер, оставшийся от мужа, на нём она раскладывала пасьянс и смотрела фотографии. Буквы приходилось искать по одной, а если ошибалась, то иногда стирала вместе с ошибкой половину строки. Полина печатала почти не глядя на руки.

В прошлое воскресенье они просидели рядом часа два. Рая разбирала свои приписки, Полина набирала. На слове «комфорка» внучка остановилась.

— Тут через «н», бабуль. Конфорка.

— Да? А мы всегда комфорка говорили.

— Ну вот, теперь будешь знать.

— Пиши правильно. А то Сева ещё научится.

Тогда они обе смеялись. Рая велела добавить, что Зина ходила за второй кастрюлей босиком, хотя тапки стояли у кровати. Крупа уже поднимала крышку, Зина торопилась и по дороге ругалась на Раю. Полина показала, как та могла держать дверь ногой, чуть не опрокинула свой стул. Рая впервые за весь вечер перестала следить, не устала ли внучка.

— Хорошо получается? — спросила она перед тем, как выключить компьютер.

— Конечно. Только причесать немножко.

Рая решила, что речь про запятые.

Теперь Полина ждала похвалы. Она приехала после работы, в прихожей сказала, что толком не обедала. Рая уже собиралась предложить ей разогреть суп, но перед глазами всё ещё стояло «мы ещё долго смеялись».

— А где то, что мы в воскресенье набрали?

— Сохранено. Это другая версия.

— Ты сама переписала?

— Да нет, я через нейросеть пропустила. Попросила сделать красивее, литературнее. Чтобы читалось как воспоминания, а не просто разговор. Потом проверила. Тут же ничего не поменялось по сути.

Рая слышала про нейросеть от Севы. Он показывал картинку, на которой кот сидел за школьной партой. Кот получился как настоящий, только лапа на тетради была с человеческими пальцами.

Она перечитала абзац.

— Это ты ей сказала про праздник?

— Нет. Она сама так связала. Ну, образно.

— У нас не было праздника. Я на Зину орала.

— Это можно вернуть.

— И что мы накормили соседей. Они и так ужинали. Мы им рис пристраивали, чтобы не выбрасывать.

— Ну давай напишем «угостили».

Полина потянулась к мышке, но Рая заговорила, и она убрала руку.

— Я не хотела отдавать. Я хотела, чтоб она обратно в пакет отсыпала, пока сухой был. А Зина сказала, что я жадина. Я ей сказала, что она сама могла посмотреть, сколько сыплет. Хотя сыпала я.

Это было в тетради. Рая помнила, как писала «хотя сыпала я» и не сразу решилась оставить. В молодости она умела так повернуть разговор, что виноватым оказывался другой. С годами это не совсем прошло. Вот и в воскресенье Полина попросила сверить с тетрадью фразу на экране, в которой не хватало слова. Рая сказала, что экран отсвечивает, вот внучка и не заметила пропуска. А ведь сама пропустила это слово, когда читала ей из тетради.

— Бабушка, ну зачем тебе самой себя ругать? — спросила Полина. — Там и так понятно, что вы не умели готовить.

— Зина умела. Она картошку жарила, суп варила.

— Хорошо. Что ты не умела.

Рая замолчала. Получалось, она придиралась к каждому слову. Девочка пришла голодная, работала над её писаниной, а она сидит и допрашивает. Можно было сказать спасибо и потом самой поправить в тетради. Только из тетради Полина уже всё перенесла. Дальше собирались напечатать несколько экземпляров для семьи, чтобы не разбирать Раиных каракулей.

— Ты поешь, — сказала Рая. — В кастрюле суп. Я пока почитаю.

— Ты обиделась?

— Я пока не поняла.

Полина пошла на кухню. Хлопнула дверца холодильника, застучала ложка. Рая взялась за мышку и медленно прокрутила страницу.

Про трамвай теперь было написано, что незнакомый город встретил её шумом и суетой. Исчез мужчина, который три раза объяснял, где пересесть, а она кивала и стеснялась признаться, что ничего не поняла. Осталось, что она «не сразу освоилась с городским транспортом».

Про мать было написано хорошо. Та провожала её с тревогой и надеждой. А Рая записала, что мать сердилась, потому что дочь уехала перед самой копкой картошки. Может, сердилась из-за картошки, а может, из-за отъезда. Рая и сейчас не знала. До этого места она дошла и остановилась.

Она не могла бы сказать, что новый текст плохой. В нём никто не кричал, не скупился и не прикидывался понятливым. Всё было связно. Так, наверное, и следовало рассказывать о прожитой жизни, если уж взялся. Но когда Сева станет читать, разве он поймёт, кто здесь его бабушка?

Полина вернулась с тарелкой. Поставила её в стороне от клавиатуры.

— Я могу вообще всё назад откатить, — сказала она. — Просто будет как было.

Рая посмотрела на неё.

— А что там было не так?

— Да нормально было. Только ты сама просила, чтобы не стыдно показать.

Просила. Ещё в первый вечер, когда Полина взяла тетрадь, Рая предупредила, что у неё ни слога, ни образования для такого дела. И потом повторила, что всё это, наверное, никому не нужно. Ей хотелось, чтобы Полина возразила, но вслух она говорила другое.

— Я про ошибки, — сказала Рая. — Буквы там, запятые.

— Я откуда знала?

— Ты бы спросила.

Полина опустила ложку в тарелку.

— Хотела, чтобы тебе понравилось. Сидела вчера, сравнивала. Не просто кнопку нажала и принесла.

Рая отодвинула свой стул в сторону, чтобы освободить внучке место перед экраном.

— Ты доешь. Я подожду.

Они сидели рядом, пока Полина ела. Рая хотела погладить её по спине, но не решилась. Два раза начинала что-то говорить и умолкала.

Полина отнесла тарелку и вернулась уже без сумки. Открыла другой файл. Строки в нём шли густо, почти без абзацев.

— Вот. Как ты говорила.

Рая нашла знакомое место.

«Рис полез дуром. Я крышку прижимаю, а он всё лезет. Зина орёт, что у меня не кастрюля, а родильный дом. Тут я на неё и накинулась».

Полина смотрела на экран и не смеялась.

— Это оставим? — спросила она.

— Оставим.

— А «дуром»? Оно как-то…

— Он так и лез.

— Ладно.

Они прочитали страницу вслух. На середине Рая сама попросила убрать два предложения, потому что уже рассказывала про общую кухню выше. Потом Полина спросила, почему Зина босиком, и Рая поняла, что про тапки они в воскресенье смеялись, а дописать забыли.

— Они под кроватью были. Она их ногой искала и не нашла. Мы полы мыли, я задвинула.

— Так под кроватью или у кровати?

— Под. Это я сейчас вспомнила.

Полина дописала. Рая следила за словами. Исправленная «конфорка» осталась на месте, и это ей не мешало.

— А смешно нам когда стало? — спросила Полина.

Рая задумалась. Вечером она точно злилась. Потом они ели рис с рыбными консервами и молчали. На следующий день Зина принесла с общей кухни пустую кастрюлю, вымытую кем-то из соседей. Может быть, тогда. А может, уже позже, когда рассказывали девчатам со смены.

— Не помню, Поль. Потом стало.

Полина напечатала «Потом мы над этим смеялись» и посмотрела на бабушку.

— Так?

— Так.

На следующую страницу Рая переходить не стала. Попросила поставить курсор в конце абзаца. Полина подвела его, но Рая подвинула клавиатуру к себе.

Первую букву она нашла сразу. Вторую искала, проводя пальцем над рядами. Полина молчала.

«А рис я ещё два дня ела».

Рая перечитала, поставила точку и нажала клавишу, которую Полина показала ей ещё в воскресенье. Курсор перешёл на новую строку.

---

Ваше участие помогает выходить новым текстам

Спасибо за ваше внимание к этому тексту. Оставьте, пожалуйста, отзыв — даже несколько строк в комментариях помогают нам становиться лучше. Если хотите, поделитесь рассказом в соцсетях или с близкими. Поддержать авторов вы также можете через кнопку «Поддержать». Спасибо всем, кто уже поддерживает наш канал. Поддержать ❤️.

— Только не говори, что не нашла. Он у тебя за книжками.

Тамара ещё не успела спросить, будет ли Оля обедать. Дочь разулась, прошла в комнату и остановилась перед шкафом. Мокрые от дождя волосы у висков загнулись наружу.

— Я и не искала, — сказала Тамара.

— Я же просила.

За книгами лежали два диска. На одном были упражнения для спины, на другом — Олина свадьба. Тамара достала свадебный. Сквозь прозрачную коробку виднелся вкладыш с двумя голубями. В углу Олиной рукой было написано «наш».

Дочь протянула руку, но Тамара положила коробку на стол.

— Что ты с ним сделаешь?

— Сломаю.

— Просто так?

— Не просто так, мам.

Оля сняла кофту и повесила на спинку стула. Тамара увидела, что дочь пришла надолго, и отчего-то рассердилась. По телефону можно было согласиться, отложить, перевести разговор. Теперь нужно было отдать или отказать.

— Ты села бы.

— Дай его, и всё. Я тебя не заставляю смотреть, как я ломаю.

От этого предложения Тамаре стало ещё хуже.

Свадьбу снимал знакомый Олиного жениха, подрабатывавший по выходным с камерой. Через неделю он принёс кассету, а много лет спустя Оля отнесла её на оцифровку. Кассету потом выбросили вместе с неработавшим магнитофоном. У Оли диск давно потерялся в одном из переездов. Знакомого с камерой никто уже не мог разыскать. Остался этот, материнский.

Тамара смотрела его не каждый год. Иногда доставала в ноябре, когда рано темнело. Пропускала выкуп, машины, долгий проход по залу. Ей нужен был конец застолья, где оператору уже не давали указаний и он снимал тех, кто попадался в кадр.

Там был её муж Гриша. Он стоял у открытого окна и пытался завязать галстук заново. Был её отец, который в ресторане снял пиджак, повесил на спинку и всё время проверял, не сел ли кто на рукав. Была тётка Лиза. Она привезла из другого города банку мочёных яблок. Тамара за полгода до свадьбы обмолвилась по телефону, что соскучилась по ним. На записи Лиза раздавала гостям забытые пирожки из сумки. До торта было ещё далеко, а она боялась, что люди голодные.

Тамара помнила саму свадьбу урывками. Кого встретить, кому не наливать, где оставить сумки. Только потом, на экране, увидела, как её отец и Гриша вдвоём без толку распутывают шнур от настольного вентилятора.

— Там папа, — сказала она.

Оля села.

— Я знаю.

— И дед. У меня больше нигде нет, как он разговаривает.

— Значит, нельзя?

Тамара не ответила.

Из кухни донёсся щелчок. Холодильник перестал гудеть, и стало слышно, как дождь стучит по наружному подоконнику.

— Я всё отдала, — сказала Оля. — Платье ещё тогда. Фотографии выбросила. Папку с документами разобрала. Не хочу, чтобы что-то оставалось.

— Неужели тебе там совсем нечего вспомнить?

— Вот. Ты опять.

— Что опять?

— В прошлый раз было «ну ведь жили же». Сегодня «нечего вспомнить».

— Я не про Сашу.

— А я про него. Это моя свадьба с Сашей. Там я двадцатитрёхлетняя стою и всему верю. Я не хочу приходить к тебе и думать, что ты вечером на это смотришь. А потом мне скажешь, какая я была счастливая.

Тамара хотела возразить, что вечером она чаще смотрит новости или вовсе ничего. Но ведь про счастливую она говорила. И про то, как хорошо Саша тогда держал Олю за руку, чтобы та не оступилась на лестнице.

— Я не собираюсь вас мирить.

— Я знаю. Ты просто всё время что-нибудь хорошее находишь.

Оля потянула к себе коробку. Тамара придержала её двумя пальцами. Несколько секунд они сидели так, не глядя друг на друга.

— Пусти, — сказала Оля.

Тамара убрала руку.

Дочь открыла коробку. Круглый пластмассовый держатель не отпускал диск, и Оля надавила на него большим пальцем. Тамара смотрела на её ноготь, на побелевшую кожу. Вспомнилось, как Гриша на записи смешно задрал подбородок, подставляя шею под узел галстука. В жизни она этого движения за ним не замечала.

— Оля, не надо. Я не могу тебе его отдать.

Дочь перестала нажимать.

— А зачем тогда достала?

— Думала, смогу.

Оля закрыла коробку, но к матери не подвинула.

— Ты можешь их отдельно оставить? — спросила она после паузы. — Папу, дедушку. Кто-нибудь вырежет.

Тамара не сразу поняла, что это уже не требование отдать диск.

— Наверное. А что вырезать?

— Ну, где они одни.

— Они там не одни.

— Не в каждом же кадре я.

— Давай посмотрим, — сказала Тамара. — Не сначала. Я знаю, где.

Оля помедлила, потом отдала коробку.

Проигрыватель стоял под телевизором. Тамара нажала кнопку, дождалась, когда выдвинется лоток. Оля осталась на стуле у стола, хотя с него было неудобно смотреть.

Экран сразу заполнили машины, ленты, чужая спина. Зазвучала музыка, которой Тамара никогда не знала названия.

— Убавь.

Тамара убавила и включила перемотку. Невеста и жених торопливо прошли по дорожке, за ними пробежали гости. Оля отвернулась к окну.

— Сейчас, — сказала Тамара.

После нескольких попыток она нашла нужное место. Гриша у окна держал оба конца галстука и с недоумением смотрел на них. Вошёл дед, тронул его за локоть и начал что-то показывать. Оля повернулась к экрану.

— Вот это можно, — сказала она.

Тамара обрадовалась слишком рано.

Камера отъехала. Рядом с окном стояли Оля и Саша. Саша снимал с Олиного плеча прилипшее конфетти, а она держала отцовский пиджак. Гриша, уже с завязанным галстуком, взял пиджак у дочери и поцеловал её в висок.

— Вот отсюда уже не надо, — сказала Оля.

Тамара остановила запись. На неподвижном изображении лицо Гриши оказалось совсем близко к Олиному.

— А мне как раз это, — сказала она.

Дочь встала и ушла на кухню.

Тамара выключила телевизор. Можно было оставить один галстук, четыре секунды, пока камера смотрела только на Гришу и деда. Можно было оставить тётку Лизу с пирожками, но и та потом шла к молодым и требовала, чтобы Оля поела. Тамара не умела резать видео. Однако она уже понимала, что дело не в том, найдётся ли человек, который умеет.

Оля стояла у раковины и пила воду из ладони.

— Кружка в сушилке, — сказала Тамара.

— Вижу.

Она взяла кружку, налила воды. Тамара села за кухонный стол.

— Я думала, ты не хочешь себя там видеть, — сказала она. — А если тебя нет дома, можно.

— Я бы и знать не хотела, что это есть.

Тамара подождала, но Оля так и не продолжила.

— Я могла бы сказать, что выбросила, — сказала Тамара.

Дочь посмотрела на неё.

— Только я не выбросила бы, — закончила Тамара.

— Спасибо хоть за это.

Сказано было зло. Тамара не стала оправдываться.

Когда Гриша умер восемь лет назад, Оля взяла на работе неделю. Спала здесь, в комнате, обзванивала знакомых, ездила за вещами, которые велели привезти. Тамара тогда всё время спрашивала одно и то же, а Оля отвечала. Теперь ей хотелось напомнить об этой неделе, о том, что дочь ведь понимает. Но вышло бы, что за ту помощь Оля ещё должна уступить ей и здесь.

— Я хочу оставить диск, — сказала Тамара. — Весь. Не потому что вы с Сашей хорошая пара. Мне нужен папа, который тебя целует. Не только эти четыре секунды с галстуком.

— А ты понимаешь, как мне?

— Не до конца.

Оля поставила кружку в раковину.

— Мне все говорят, сколько хорошего было. Как будто я посчитала неправильно.

Тамара провела рукой по клеёнке. Хорошее она и вправду перечисляла. Поездка к морю, ремонт, который Саша сделал сам, Олина первая машина. Ей казалось, что она помогает дочери не остаться с одной обидой. Оля каждый раз замолкала, и Тамара принимала молчание за согласие.

— Я больше не буду, — сказала она.

— Ты сейчас про диск или про Сашу?

— Про Сашу. И про то, какая ты там счастливая.

Оля подошла к окну. Под ним кто-то долго пытался завести машину. Мотор схватывал и глох.

— Тётя Света попросит, ты дашь? — спросила она.

— Не дам.

— У неё же тоже дед.

Тамара хотела сказать, что Света вряд ли попросит. Но обещать только то, что и так не случится, было легко.

— Скажу, что мы решили никому не давать.

— И не надо ей объяснять, какая я стала. Что всё повыбрасывала.

— Не буду объяснять.

— И мне не включай. Даже если там что-то смешное найдёшь.

Тамара кивнула.

Оля всё ещё стояла у окна.

— Я не обещаю, что мне завтра станет всё равно.

— Я понимаю.

— Не понимаешь ты.

— Хорошо. Не понимаю.

В комнате остался диск в проигрывателе. Тамара подумала, что сейчас нужно пойти и вынуть его, но не двигалась. Боялась, что Оля ещё скажет что-нибудь, после чего договориться уже не получится.

Дочь вернулась к столу, отодвинула стул и села.

— Ладно. Пусть у тебя. Только для тебя.

— Я никому не дам, — сказала Тамара.

— Я всё ещё хочу его сломать, — сказала Оля.

— Знаю.

Они пообедали. Оля почти не разговаривала, но попросила добавки. Тамара удержалась от предложения забрать еду с собой. Дочь сама открыла шкафчик, нашла контейнер и спросила, можно ли взять этот.

Перед уходом Оля зашла в комнату. Тамара пошла следом. Экран был чёрный, проигрыватель негромко гудел.

— Достань, — сказала Оля.

Тамара нажала кнопку. Лоток выехал, на диске отразился свет окна. Она взяла его за края и положила в коробку.

Оля вытянула бумажный вкладыш. Два голубя остались у неё в руках вместе со словом, которое она написала больше двадцати лет назад.

— Это можно выбросить?

— Да.

Дочь сложила бумагу вчетверо и убрала в карман кофты. Прозрачную коробку Тамара держала обеими руками.

— Пока я обуваюсь, тоже не включай, — сказала Оля.

Тамара положила диск обратно за книги и вышла с ней в прихожую.

---

Ваше участие помогает выходить новым текстам

Если вам близка эта история, поставьте лайк и напишите, что задело вас больше всего — живые отклики очень нас поддерживают. Расскажите о рассказе тем, кому он может понравиться. А ещё при желании можно помочь авторам через кнопку «Поддержать». Огромное спасибо каждому, кто уже помогает нашему проекту. Поддержать ❤️.

— Ты уж определись, — сказала Нина. — Или тюльпаны, или петунии.

Лариса держала в одной руке ножницы, в другой — охапку тюльпановых листьев. Цветы она срезала ещё неделю назад. На всю клумбу их в этом году набралось одиннадцать, да и те были мельче прежних. А листьев хватило бы на три клумбы.

За спиной стоял ящик с рассадой. Петунии уже цеплялись друг за друга побегами, нижние листья в тесных стаканчиках желтели. Лариса собиралась освободить для них место до обеда.

— Я только ботву уберу.

— Зелёную? Опять?

Лариса разжала ладонь. Листья легли на землю, два остались стоять.

На голос подошла Зоя с соседнего участка. Между их калитками было шагов двадцать, и если кто-нибудь начинал говорить громче обычного, третья непременно появлялась.

— Что вы опять делите?

— Да ничего, — сказала Лариса. — Цветы мои пропадают.

Четыре весны назад здесь стояли густые жёлтые, красные и розовые группы. Лариса тогда специально сажала по нескольку луковиц одного цвета рядом. Из окна кухни были видны широкие цветные пятна. Потом в пятнах появились прорехи. Прошлой весной она решила, что виноват холодный май. В эту весну у соседок всё цвело.

— Выкопать надо, — сказала Нина. — Я тебе третий год говорю. Каждое лето выкапывать, осенью сажать.

— Вот ещё, — отозвалась Зоя. — Я свои лет семь не трогала. Как цвели, так и цветут. Только луковицы зря ранить.

— У тебя они другие.

— Тюльпаны у меня.

Обе посмотрели на Ларису.

— Я сейчас монетку принесу, — сказала она. — Орёл — копать. Решка — не копать.

Зоя засмеялась, Нина нет.

— Ты листья оставь. Им ещё луковицу кормить.

— А петунии мне куда?

На это ни одна сразу не ответила. Хорошую рассаду Лариса растила сама, и выбросить её никто не предложил.

В конце концов Зоя взяла ящик за один край, Лариса за другой. Отнесли к дорожке. Там нашлось место для нескольких растений, остальные пришлось рассадить в большие горшки. Нина подавала землю. Когда Лариса пошла за ножницами, всё ещё лежавшими у тюльпанов, соседки настороженно повернулись.

— Побеги подрежу, — сказала она. — У петуний.

До конца июня Лариса терпела клумбу. Листья желтели с концов, ложились, между ними пробивалась мокрица. В солнечный день земля сверху бралась коркой, но под ней оставалась влажной. Сюда два лета подряд попадала вода от полива летних цветов.

Зоя, заглядывая через ограду, говорила, что всё идёт как надо. Нина однажды принесла садовые вилы и оставила у сарая.

— Только раньше времени не начинай.

Когда листва пожелтела и стала подсыхать, Лариса позвала обеих.

— Раз уж у меня тут научный спор, будете присутствовать.

Зоя пришла в своих перчатках. Нина принесла низкий решётчатый ящик.

— А ты уже всё решила, — сказала Зоя, увидев его.

— Я во что класть буду? В карман?

Лариса встала между ними и воткнула вилы в землю подальше от остатков стеблей. Подняла первый ком. Земля держалась крепко. Она опустилась на колени и начала разбирать её пальцами.

Там, где прежде была одна посаженная луковица, оказалось тесное гнездо. Одна луковица покрупнее, несколько узких, прижатых боками, и мелочь, которую Лариса сперва приняла за камешки. Она выложила всё на свободное место в ящике.

— Вот тебе и не трогай, — сказала Нина.

— Они же размножились, — возразила Зоя. — Плохо, что ли?

Лариса подняла второе гнездо. Там крупных почти не было.

— Было у меня пятнадцать розовых, — сказала она. — Теперь вон сколько. А розовых цветков два.

Она не знала названий сортов. Помнила только, что у розовых край был как будто с мелкой бахромой, а красные раскрывались широкими простыми чашами. Пакеты давно выбросила.

Нина присела рядом.

— Мои бахромчатые я каждый год достаю. Всё равно не все потом цветут. И докупаю иногда.

— А чего ж говоришь, будто выкопаю и всё наладится?

— Я не говорила, что всё.

Лариса посмотрела на неё. Нина отвела глаза к ящику.

— Может, и говорила. У меня самой розовые в прошлом году одни листья дали.

Разобрав ещё один ком, Лариса нашла мягкую луковицу. Большим пальцем продавила бок и сразу положила её отдельно.

— Эту выброси, — сказала Нина.

— Может, обрезать?

— Не жалей. С гнилью вместе хранить нельзя.

Зоя протянула пустой мешочек из-под грунта для выбраковки. На дне клумбы земля липла к зубьям вил, хотя дождя не было уже несколько дней.

— А у меня песок, — сказала Зоя. — Польёшь, через час сухо. Я ещё сержусь всё время.

Нина взяла у Ларисы вилы, пока та собирала рассыпавшуюся мелочь.

— Пойдём потом посмотрим, что у тебя за тюльпаны.

— Ты их каждую весну видишь.

— Цветы вижу.

Они выкопали клумбу до конца. Лариса хотела сразу растащить тесные гнёзда, но сухая оболочка местами ещё держалась за влажную землю. Нина предложила сперва разложить их под навесом.

Потом все трое пошли к Зое.

Её тюльпаны росли вдоль открытой южной стороны дома, где не было летних посадок. Низкие, ранние, с широкими полосатыми листьями, теперь уже совсем сухими. Лариса помнила, как весной Зоя ворчала, что цветы отцветают прежде, чем она успевает толком приехать на дачу.

— Грейга, — сказала Зоя. — Мне дочь когда привезла, я название запомнила. Всё думала, как фамилия.

Нина провела носком туфли по рыхлой сухой земле.

— Эти могут долго сидеть. Пока не загустели и цветут нормально, зачем их каждый год дёргать.

Зоя выпрямилась.

— Ну вот.

— Так у Ларисы не эти.

— А я откуда знаю, что у неё? Она спросила, копаю ли я. Я сказала, что не копаю.

Лариса хотела возразить. Зоя говорила не только про себя, Лариса хорошо это помнила. Но и сама она спрашивала именно так. Не про землю, не про сорта, не про листья. Хотела получить короткий ответ и пойти делать.

У навеса Нина попросила поставить ящики так, чтобы их не заливало косым дождём. Лариса подвинула их на сухое место.

— А на солнце быстрее, — предложила Зоя.

— Мне не быстрее надо, — сказала Лариса. — Успеют.

Через несколько дней земля подсохла и легко осыпалась. Лариса сидела под навесом, осторожно отделяла свободно отходившие луковички и сортировала их по размеру. Зоя занесла ей дуршлаг, который уже не брала на кухню. Через дырочки удобно вытряхивалась земля.

— Большие обратно на клумбу? — спросила она.

— Осенью. А маленькие отдельно посажу. Не буду от них сразу цветов ждать.

Лариса покатила по ладони узкую луковичку. Выбрасывать здоровую было жалко, но теперь она видела, как мало осталось тех, от которых можно ждать цветения в ближайшую весну.

— Ты ведь резала листья, — сказала Зоя. — В прошлом году тоже.

— Резала.

— Я тебе не сказала ничего. Думала, ты знаешь.

Лариса ссыпала очищенные луковицы в ящик.

— Все думали, я знаю. Одна я не знала.

Зоя села рядом.

— Я тоже много чего режу. Потом выясняется.

Когда луковицы просохли, оболочка на них стала бумажной. Лариса убрала их в дом, в незанятую комнату с притенённым окном, где летом держалось около двадцати градусов. Ящики поставила свободно на полку. Полиэтиленовые пакеты, принесённые для хранения, вернула в кухонный ящик. Несколько раз за лето перебирала луковицы. Одну, начавшую размягчаться, выбросила. Остальные лежали сухими.

К сентябрю петунии в горшках разрослись так, что мешали проходить по дорожке. Лариса каждый раз поворачивалась боком, несла ли полную лейку или тарелку с огурцами. У клумбы ей даже нравилось пустое место, где не приходилось ни поливать, ни обрывать цветы.

Но тюльпаны туда она не вернула.

Выбрала полосу повыше, у дорожки, на солнце. Летом здесь ничего не требовало постоянного полива, после дождя вода не стояла. Зоя пришла, когда Лариса раскладывала крупные луковицы для посадки.

— Снова пятнами будешь?

— Попробую. Только пореже.

— А цвет помнишь?

— Где какие росли, помню. Остальное весной увидим.

Мелкие она приготовила для отдельной грядки. Из окна кухни ей хотелось видеть цветы, а эти луковички предстояло доращивать ещё несколько лет.

Нина принесла свои луковицы, две крупные красные.

— Дарвиновы гибриды. Эти у меня по нескольку лет без выкопки цвели, на сухом месте. Можешь попробовать оставить.

Лариса взяла их.

— А эти мои всё равно буду летом доставать. Пока здесь разберусь.

Нина кивнула и присела на корточки с другой стороны подготовленной полосы.

Зоя молча смотрела на разложенные луковицы.

— Далеко друг от друга, — сказала наконец. — Весной пусто покажется.

Лариса и сама уже дважды придвигала их теснее. Хотелось сразу сделать как прежде, чтобы не было видно земли.

Она посмотрела на ящик с мелочью, стоявший у ноги Зои, и вернула крайнюю луковицу на прежнее место.

— Там ещё вырастет.

Нина начала засыпать свой край. Зоя тоже опустилась на корточки. Прежде чем засыпать, она отодвинула одну луковицу чуть дальше от другой.

---

Как можно поддержать авторов

Нам очень дороги ваши живые реакции: лайки, комментарии, обсуждения с друзьями. Напишите, какие мысли у вас остались после прочтения, и, если можете, отправьте рассказ тем, кому он может быть полезен. Поддержать авторов дополнительно можно кнопкой «Поддержать». Большое спасибо всем, кто уже оказал нам доверие и поддержку. Поддержать ❤️.

— А вещи его где? — спросила Даша.

Чип прыгал вокруг её ног и скрёб когтями линолеум. Даша присела, он ткнулся носом ей в подбородок. Она засмеялась, прикрыла лицо ладонью.

— Всё, всё, я тоже. Сейчас домой поедем.

Люба стояла у входа в кухню. Она знала, что Даша приедет за собакой. Сама утром спросила, к скольким её ждать. Но теперь оказалось, что надо ещё собрать вещи.

— Ему гулять пора.

— Я у себя выведу.

— До твоего дома ещё ехать.

Даша поднялась. На рукаве осталась светлая шерсть.

— Мам, ну двадцать минут.

Когда Даша привезла его, тоже говорилось «ну».

— Ну до воскресенья. Мы дом сняли, а там с животными нельзя.

Тогда Люба сразу спросила, зачем снимать такой дом. Даша сказала, что не она выбирала, едут восемь человек, уже всё оплачено. Чип стоял возле принесённого лежака, не решаясь сесть. Он бывал у Любы с хозяйкой, но прежде никогда не оставался.

— Корм здесь. Вот этой меркой. Утром и вечером. Со стола не давай, даже если будет изображать голодную смерть.

— Я поняла.

— И не отпускай. Он за кошкой может рвануть.

— Даша, я поняла.

Дочь поцеловала её и ушла. Чип лёг у двери. Люба звала его на кухню, показывала миску, потом сказала, что уговаривать не будет. Когда стала закрывать на ночь комнату, он уже сидел за спиной.

Она перенесла лежак из прихожей в спальню.

В воскресенье Даша позвонила днём. Из загородного дома она уже вернулась, но в понедельник её отправляли в другой город на неделю. Там открывали новый магазин, надо было обучить продавцов.

— Ты об этом в пятницу не знала?

— В пятницу ещё Лена должна была ехать. Мам, он же не мешает?

Чип как раз стоял перед Любой, поставив передние лапы на край кресла. Он давно понял, где она сидит с яблоком.

— Ты скажи, когда заберёшь.

— В следующее воскресенье. В субботу поздно вернусь.

Люба согласилась. Про поездку к сестре с ночёвкой сказала уже после, когда Даша стала благодарить.

— Ой. А с ним нельзя?

— У неё кот. Я тебе говорила.

— Я могу передержку поискать.

— Уже искать некогда. Езжай.

Сестре она сказала, что приедет потом. Корм Даша заказала с доставкой, деньги на мелкие расходы прислала сама. Люба их не вернула, хотя сначала хотела. Ещё не хватало самой платить за то, чего она не просила.

Утром во дворе Чип тянул к дальнему выходу. Люба шла к ближнему, мимо мусорных баков, он упирался, вытягивал шею. Приходилось возвращаться и обходить дом с другой стороны. За домом дорожка вела вдоль школьного забора. Там было меньше машин, и Люба перестала дёргать его каждые три шага.

На четвёртое утро она сама повернула туда. Пёс остановился понюхать столбик, потом следующий.

— У тебя тут много дел, я смотрю.

За оградой дети бежали по кругу. Физкультурник свистнул, кто-то возмущённо крикнул, что уже пробежал. Люба задержалась посмотреть, и Чип сел у её ботинка.

Домой они вернулись почти через час. Она разогрела кашу и съела её, не включая телевизор. Чип пил так, что вода капала с бороды на пол. Пришлось вытереть.

Вечером Даша спросила, как он. Люба ответила, что нормально, только пьёт как поросёнок.

— Он и дома так.

— Я догадалась.

— Сфотографируй его.

Люба навела телефон, но Чип подошёл к ней вплотную, и получился один нос. Она отправила. Даша написала, что очень по нему скучает.

Во второе воскресенье дочь позвонила с вокзала. Она собиралась снова уезжать. Управляющая нового магазина заболела, начальник просил остаться ещё на неделю.

— Я сейчас могу его забрать, — сказала Даша. — Отвезу к женщине. Мне дали номер, она дома сидит, у неё ещё две собаки.

— Ты её знаешь?

— Девочка с работы оставляла.

— Две собаки там уже есть?

— Мам, я же не на улицу его.

Чип лежал на боку у Любиных ног. Она передвинула ступню, чтобы дотянуться до тапки, и он, не открывая глаз, вытянулся вслед за ней.

— Ладно, пусть до воскресенья.

— Точно? А то ты потом скажешь, что я навязала.

— Ты уже навязала. Ещё неделя погоды не сделает.

Люба убрала телефон и услышала хруст. Чип разгрызал прищепку, которую стащил с сушилки.

Она отняла обломки, осмотрела ему пасть. Он вырывался, мотал головой. Потом убежал под стол и оттуда смотрел, как она собирает пластмассовые крошки.

— Вот только этого не хватало.

Она позвонила Даше, та ещё не села в поезд. Даша спросила, не поранился ли он, попросила прислать фото прищепки. Вместе разобрались, что все обломки на месте. Люба ещё долго прислушивалась, как он жуёт корм.

На другой день она купила резиновую игрушку, которую продавец посоветовал для небольшой взрослой собаки. Чип подбросил её два раза и забыл. Вечером принёс Любе домашнюю туфлю.

Отдавать туфлю он не собирался. Если потянуть, стискивал зубы и начинал ворчать. Люба вспомнила Дашино «меняй на корм», пошла к пакету. Чип бросил туфлю и обогнал её.

— Ах ты хитрый.

Туфлю он больше не трогал. Теперь подходил к шкафчику, возле которого стоял пакет, и оглядывался.

В среду Люба встретила соседку с пятого этажа. Та спросила, насовсем ли собака.

— Нет, дочерина. В воскресенье забирает.

— Жалко. Вы хорошо вместе ходите.

— Что ж тут жалеть? Спать хоть буду сколько хочу.

В субботу она сняла с лежака чехол, постирала и высушила на батарее. Вечером расчесала Чипу уши. Даша оставила щётку, но Люба раньше обходилась без неё. За одним ухом обнаружился колтун. Пёс крутился, не давал разобрать, и она оставила до утра.

Утром он лежал спокойно, пока она понемногу разделяла свалявшуюся шерсть пальцами. Потом она пошла гулять и по дороге купила хлеб. В магазине у дома разрешали заходить с маленькой собакой на руках. Чип был тяжёлый, и у кассы Люба поставила корзинку на пол.

— Отпуск заканчивается? — спросила продавщица.

— У кого?

— У дочки вашей.

— Она работала.

Люба переложила собаку поудобнее и вдруг поняла, что защищает Дашу, хотя почти каждый вечер собиралась сказать ей всё, что думает об этих выходных.

Теперь Даша стояла в прихожей и искала глазами лежак.

— Он в спальне, — сказала Люба.

— А, я думала, здесь. Сейчас заберу.

Она шагнула в комнату. Чип побежал следом. Люба пошла за ними.

Даша подняла лежак, заглянула под него.

— Игрушка его где-то ещё была. Такая синяя.

— Ему не нравится.

— Нравится. Он с ней дома носится.

— Тут не носится.

Даша прижала лежак к боку.

— Ладно, потом найдётся. Мам, спасибо тебе большое. Я в следующий раз сразу к той женщине. Чтобы тебя не дёргать.

— Очень хорошо.

— Ты чего?

— Ничего. Приехала, собрала, увезла. Всё хорошо.

Даша опустила лежак на кровать. Чип попробовал запрыгнуть следом, но Люба привычно загородила ему дорогу ногой.

— Нельзя.

Он сел.

— Я же спрашивала, — сказала Даша. — Ты сама сказала оставить.

— На два дня.

— Я потом спрашивала. В прошлое воскресенье.

Это было правдой. Люба поправила покрывало, хотя поправлять было нечего.

— Ты на вокзале спрашивала. Что я должна была сказать?

— Что не можешь. Я бы отвезла.

— К незнакомой тётке, к двум собакам.

— Ну а как? Я работаю.

— А я так.

— Я этого не говорила.

Даша вышла в прихожую. Люба слышала, как она расстёгивает привезённую сумку. Её не хотелось отпускать в другую комнату, пока разговор не кончен, и Люба пошла следом.

Дочь достала упаковку корма.

— Это я заказала, ещё когда думала, что у тебя кончается. Пусть пока здесь постоит? Тяжело тащить всё сразу.

— Забирай всё.

Даша посмотрела на неё, нагнулась к сумке.

— Хорошо.

Люба вернулась в спальню. Подняла лежак с кровати, потом опять поставила на пол. Чип сразу залез в него и лёг, поджав переднюю лапу.

Даша появилась в дверях.

— Мам, давай я денег ещё переведу. Я не знаю, сколько ты потратила.

— Не надо мне денег.

— Ну скажи тогда, что надо.

Люба смотрела на собаку. Одно ухо лежало на бортике, другое вывернулось. Она нагнулась и поправила его.

— Чтобы ты не забирала его вот так.

Даша молчала.

— Как будто он у меня просто стоял, — добавила Люба.

— Я не думала…

Дочь села на край кровати.

— Ты всё время говорила, что он мешает. Что шерсть. Что вставать рано.

— Шерсть и есть. Посмотри на брюки.

— Я вижу.

Чип поднял голову, посмотрел на Дашу. Она пошевелила пальцами, он выскочил из лежака и сунул голову ей между коленями. Даша стала чесать ему шею под ошейником. Люба тоже чесала ему там, но он обычно вертелся, подсовывал другой бок. Сейчас стоял неподвижно, вытянув морду.

— Оставь его у меня, — сказала она.

Даша перестала чесать.

— Насовсем?

— Не знаю.

— Мам. Я же его забрать приехала.

— Я понимаю.

— Я по нему скучала. У меня дома без него… Я ночью приду, всё лежит, как утром.

Люба села на стул у окна.

— А у меня теперь тоже.

Даша провела ладонью по Чиповой спине.

— Я не могу тебе его отдать.

Люба кивнула. За окном мальчик пробовал завести маленький мотоцикл. Тот трещал и глох. Было бы хорошо, если бы Даша сейчас что-нибудь сказала, на что можно рассердиться.

— Я ведь собиралась только до воскресенья оставить, — произнесла дочь.

— Вот именно.

Они посидели молча. Чип отошёл от Даши и лёг поперёк дверного проёма.

— Можно я к вам приеду? — спросила Люба.

— Конечно. Когда хочешь.

— Не когда хочу. Когда ты дома будешь.

Даша подумала.

— В субботу я дома. Давай к одиннадцати. Вместе с ним выйдем.

Люба посмотрела на неё.

— Только не привози мне его опять вместо себя.

— Я поняла.

Даша поднялась, но Люба остановила её.

— Погоди. Я его выведу. До машины.

Они собрались обе. У подъезда Чип стал тянуть за дом, к школе. Люба придержала поводок.

— Сегодня туда не пойдём.

Даша открыла заднюю дверцу, постелила на сиденье покрывало. Чип поставил передние лапы на сиденье, и Даша подсадила его. Люба рассказала про колтун за ухом. Дочь пообещала посмотреть.

Когда машина уехала, Люба обошла дом. До школьного забора дошла одна, повернула и вернулась. Дома сняла куртку и не стала сразу искать щётку, хотя шерсть на рукаве видела.

В субботу Даша открыла ей в носках. Чип протиснулся между её ног, закрутился у Любы, мешая разуться.

— Ну, погоди ты, — сказала Люба. — Я же не уйду.

Даша придержала его за ошейник. Люба сняла второй ботинок, выпрямилась.

— Мы уже собираемся? — спросила она.

— Я думала, ты сначала чаю.

Люба посмотрела на пса, который стоял, задрав голову.

— Он гулял?

— Час назад.

— Тогда давай чаю.

Она прошла за дочерью на кухню. Чип потоптался возле входной двери и побежал за ними.

---

Спасибо, что читаете наши истории

Если история тронула вас, расскажите нам об этом в комментариях — такие слова мы перечитываем не раз. Поделитесь ссылкой с теми, кто любит хорошие тексты. При желании вы можете поддержать авторов через кнопку «Поддержать». Наше искреннее спасибо всем, кто уже помогает нам продолжать эту работу. Поддержать ❤️.

— Ну спасибо. Могла бы хоть два слова написать.

Рита поднесла телефон к уху ещё раз. Перед этим сообщением были три длинных, и все три она прослушала. В первом Зоя рассказывала про сменщицу, которая опять оставила ей немытые полки. Во втором — про дочь. В третьем возвращалась к сменщице и припоминала, что та сказала ещё весной.

Рита слушала за ужином. Потом пошла вымыть тарелку. Руки у неё были в пене, когда пришло четвёртое сообщение.

Она вытерла ладони и позвонила.

— Зой, я только что дослушала.

— Я же не вижу, что ты там делаешь. Сижу как дура, сама с собой разговариваю.

— Я тарелку мыла.

— Ну ладно. А ты поняла, что она мне предложила? Чтобы я в свой выходной вышла.

— Ты сказала, что не пойдёшь?

— Рит, ну я же тебе всё рассказала. Я пока ничего не сказала. Я с тобой посоветоваться хотела.

Рита села. Она действительно пропустила этот кусок. На кухне работала вытяжка, а Зоя иногда отводила телефон от лица, и голос делался едва слышным.

— Не выходи, — сказала Рита. — У тебя самой дела.

— Какие у меня дела? В том и вопрос. Она знает, что никаких.

Они проговорили ещё полчаса. Когда простились, Рита вернулась домывать посуду.

В голосовых сообщениях Зоя могла вздохнуть, замолчать, поискать очки, ответить кому-то в магазине и вернуться к прерванной фразе. Рита привыкла ждать. Иногда ей казалось, что подруга уже закончила, но после долгой тишины раздавалось шуршание и следовало самое важное.

Сначала так было даже удобно. Зоя работала продавцом, Рита — в расчётном отделе небольшой фирмы. Раньше они служили в одной бухгалтерии, теперь встречаться стало труднее. Можно было наговорить вечером, а послушать по дороге или за домашними делами.

Но по дороге Рита слушать перестала. В автобусе грохотало, приходилось прибавлять звук. За делами тоже не получалось. Один раз она пропустила имя врача, другой — не поняла, кто кому нагрубил. Зоя обижалась.

Теперь Рита садилась с телефоном и слушала как следует.

Она не считала эти вечера потерянными. Во всяком случае, вслух такого не сказала бы. Когда Рита расходилась с мужем, Зоя приехала к ней с работы, даже не переодевшись. Стояла посреди комнаты в форменной блузке и складывала книги в коробки. Муж Риты ходил следом и спрашивал, зачем понадобилось устраивать представление.

Зоя ничего ему не ответила. Только спросила Риту, брать ли собрание Лескова.

— Брать, — сказала тогда Рита, хотя ни одного тома не открывала лет десять.

Все книги Зоя увезла к себе. Рита потом забирала их понемногу. Подруга ни разу не напомнила ей, сколько места занимали коробки.

Настоящие друзья не отворачиваются, когда тебе плохо. С этим Рита была согласна. И когда вечером приходила очередная запись, она думала, что сейчас как раз тот случай.

В среду Зоя рассказывала, как дочь отказалась ехать с ней выбирать холодильник.

— Я же не прошу покупать мне его. Мне просто надо, чтобы человек рядом постоял. Я могу растеряться.

Рита хотела предложить съездить вместе, но Зоя заговорила о дочерином муже, и Рита решила дослушать. Запись кончилась. Пока она собиралась ответить, пришла следующая.

За окном уже стемнело. Рита встала включить свет и увидела на табурете свою сумку. В ней лежала шапочка для бассейна, которую она купила в обед. Она оказалась совсем тонкой. В магазине Рита попросила показать, как её растягивать, чтобы не порвать, и продавщица натянула шапочку себе на кулак.

Рита ещё днём придумала, как расскажет это Зое. Как продавщица сказала, что первый раз страшно только надевать, а потом привыкнешь. Как Рита уточнила, про шапочку это или вообще про бассейн. Они обе засмеялись, и Рита купила ещё очки, хотя собиралась сначала узнать насчёт занятий.

Сейчас рассказывать расхотелось. Зоя жаловалась на дочь, а она полезет со своей покупкой.

Рита предложила поехать за холодильником в субботу.

— Уже не надо, — ответила Зоя. — Соседка со мной сходит. Мне обидно, что родной человек даже не спросил, на какое время.

Рита долго подбирала ответ, который не обидел бы Зою и не сделал её дочь виноватее, чем та была. Потом написала, что дочь, наверное, просто замоталась.

— Вот и ты её защищаешь, — сказала Зоя в новой записи.

Рита убрала телефон и вытащила из сумки покупки. Очки были в жёстком прозрачном футляре. Она положила их вместе с шапочкой в ящик с бельём.

В четверг после ужина Рита легла на диван. Она не собиралась спать. Хотела полежать, пока перестанут гудеть ноги, а потом решить, чем заняться.

Телефон лежал рядом. Когда он подал голос, Рита сразу села.

Зоя прислала две записи.

У Риты мелькнула мысль, что можно ответить позже. Она ещё не успела даже включить первую, а уже искала причину. Гости. Разговор с сестрой. Срочная работа, взятая домой.

Работы не было. Сестра не звонила. Гостей она не ждала.

Рита снова легла. Подождала немного, потом написала, что послушает завтра.

Зоя позвонила сразу.

— Ты занята?

Рита посмотрела на потолок.

— Нет.

— Тогда что случилось?

— Ничего не случилось. Я сегодня не хочу слушать.

В трубке стало тихо. Рита могла ещё добавить, что болит голова. Голова у неё не болела, но к ночи могла заболеть.

— В смысле, меня? — спросила Зоя.

— Зой, не тебя. Давай завтра.

— Хорошо. Я поняла.

Зоя отключилась.

Рита села, не спуская ног с дивана. Теперь она уже не могла ни лежать, ни встать. Открыла переписку. Две записи были на месте. Их можно было прослушать, перезвонить, сказать, что погорячилась. Они бы поговорили, и всё стало бы как всегда.

Она убрала ноги с дивана, пошла в кухню и вернулась. В квартире было тихо. Рита включила телевизор, попала на середину какой-то передачи и выключила. Никакого хорошего вечера не получилось.

Утром она прослушала Зою. В магазин привезли товар перед закрытием, пришлось задержаться. Потом подруга встретила соседку и узнала, сколько та заплатила за холодильник. Последние минуты были про то, что теперь вообще ничего нельзя купить без обмана.

Рита написала ответ. Спросила, удалось ли уйти домой вовремя хотя бы сегодня, и тут же стёрла вопрос. Рабочий день только начинался.

Вместо этого предложила увидеться в субботу. Просто пройтись.

В обед пришёл ответ. «Для прогулок у меня соседка есть».

Рита прочла и сунула телефон в сумку. Через минуту достала опять.

Она написала, что сама хочет увидеться с Зоей, и отправила сообщение.

Зоя больше не писала.

Вечером Рита несколько раз проверила, не пропустила ли сообщение. В девять не выдержала и позвонила сама.

— Я тебе не мешаю? — спросила Зоя.

— Не мешаешь.

— А то вдруг опять нельзя.

Рита потёрла лоб. Она ждала этих слов и всё равно не знала, что сказать.

— Зой, я вчера не хотела разговаривать. Неужели нельзя один вечер?

— Конечно, можно. Ты скажи, когда можно, я буду по расписанию.

— Да я не знаю, когда. Иногда могу, иногда нет.

— А я откуда знаю?

— Я скажу.

В трубке послышался телевизор. Зоя убавила звук.

— Я ведь не просто так тебе рассказываю, — сказала она. — Мне больше некому. Лариске некогда, у неё дети. На работе только и ждут, чтобы ты лишнего сболтнула. Я думала, мы с тобой можем обо всём.

— Можем.

— Ну вот.

Рита поняла, что сейчас Зоя начнёт рассказывать про работу. Они обе знают, где остановились. Рита опять будет слушать, стараясь не упустить ничего важного.

— Я в бассейн записалась, — сказала она.

— Что?

— В бассейн. Сегодня после работы зашла. С понедельника пойду.

— Сама?

— С тренером. Там группа для тех, кто плохо плавает.

— Правильно. Давно тебе говорила, надо спиной заниматься.

Рита не помнила, чтобы Зоя ей это говорила, но спорить не стала.

— Я не для спины. Я хочу плавать научиться. Чтоб не вдоль бортика.

— Ну и хорошо. А у меня сегодня эта опять…

Зоя остановилась.

— Так ты теперь по вечерам будешь ходить?

— Два раза в неделю. Но дело не только в бассейне.

Рита испугалась, что дальше придётся объяснять всё сразу, начиная с немытых полок и заканчивая вчерашним диваном. Что она скажет обидное и уже не сможет забрать обратно.

— Я хочу с тобой поговорить, — сказала она. — А не всё время отвечать на то, что ты мне прислала.

— Я что, не даю тебе слова сказать?

— Иногда я уже и сама не говорю.

Зоя помолчала.

— Хочешь сказать, я виновата, что ты в свой бассейн не пошла?

— Я же пошла. Зой, давай в субботу увидимся.

— Посмотрим.

Они простились, не договорившись о времени. Рита ещё долго вспоминала собственные слова. «Всё время» было неправдой. Летом они целый вечер выбирали, что ей надеть на юбилей брата. Зоя тогда отговорила её от платья, в котором Рита не могла поднять руки, и сама съездила с ней его сдать.

Но и немытые полки были. И дочь. И необходимость не просто выслушать, а непременно ответить так, чтобы Зое стало легче. Иногда Рита заранее знала, какой ответ нужен, и от этого ей становилось стыдно.

В субботу утром пришла короткая запись.

— Если ещё не передумала, давай в двенадцать у почты. Только я ненадолго, мне в половине второго домой надо.

Рита ответила, что придёт.

Зоя ждала под козырьком. Рита узнала куртку, которую видела только на фотографии. Там она казалась синей, а вблизи оказалась тёмно-зелёной.

— Тебе хорошо, — сказала Рита.

— Да ну. Рукава длинные.

Зоя подвернула манжету, и они пошли в сторону сквера.

Сначала говорили о холодильнике. Соседка отвела Зою в магазин у рынка, там нашлась подходящая модель, но доставка была только на следующую неделю. Рита спросила, куда Зоя денет продукты до тех пор, и услышала, что старый пока работает, просто сильно гудит.

Потом Зоя заговорила о дочери.

Рита слушала. На улице подруга говорила короче, останавливалась перед лужами, пропускала людей. Рита успевала спросить, а Зоя — услышать вопрос.

У сквера они свернули к пекарне. Там стояло несколько столиков, и за одним только что освободились места.

— Давай посидим, — предложила Зоя. — А то мы ходим, как будто нас не пускают никуда.

Они купили кофе. Зоя долго снимала крышку со своего стакана, потом спросила, в какую сторону Рите ехать в бассейн.

— На Садовую.

— Далеко. У тебя же около дома есть.

— Там только дорожку дают. А тут учат.

— Ясно.

Зоя отпила и обожглась.

— Я тебе вчера хотела наговорить, — сказала она. — Потом думаю, опять обидится.

Рита поставила стакан.

— Прислать можешь. Только я не всегда сразу послушаю.

— Я поняла уже.

Сказано это было с обидой. Рита не стала спрашивать, точно ли Зоя поняла, и не стала обещать, что постарается отвечать быстрее.

За окном прошла женщина с мальчиком. Он прыгнул через лужу, женщина что-то сказала ему, и Зоя проводила их взглядом.

— А я ведь тоже не умею, — сказала она.

— Что?

— Плавать. Могу ноги от дна оторвать, а дальше боюсь.

Рита чуть не предложила пойти вместе. Уже набрала воздуха и замолчала. Ей хотелось сначала самой прийти в эту группу, найти раздевалку, зайти в воду.

— Я тоже боюсь, — сказала она.

— Ты-то чего? Ты в детстве на реку бегала.

— На берег. Ты меня с кем-то путаешь.

— С Томкой, что ли?

— С Томкой.

Они засмеялись. Зоя посмотрела на часы, но не встала.

— Ты мне потом расскажи, как там.

— Расскажу.

Рита подвинула к себе стакан.

— Я ещё шапочку купила. Там продавщица такая была…

Зоя положила подбородок на ладонь.

— Ну-ка.

---

Спасибо, что читаете наши истории

Если вы увидели в этой истории что-то своё, напишите об этом в комментариях — мы ценим такую откровенность. Поделитесь текстом с теми, кому он может понравиться. При желании поддержать наш авторский труд можно через кнопку «Поддержать». Спасибо каждому, кто уже откликнулся и помогает нам. Поддержать ❤️.

— А Светлана знает, что ты мне звонишь?

Лида помолчала.

— Знает. Я спросила, тебе сообщать? Она сказала, конечно.

Нина стояла посреди комнаты. До звонка она собиралась куда-то идти, но теперь не могла вспомнить куда.

— Ты приедешь? — спросила Лида.

— Не знаю.

— Смотри сама. Прощание в одиннадцать. Я адрес пришлю.

Нина ещё спросила, когда это случилось. Лида ответила, что позавчера, ночью, и начала плакать. Нина слушала, не перебивая. В конце Лида сказала, что надо позвонить ещё нескольким людям.

Они поздравляли друг друга с днём рождения, иногда созванивались перед Новым годом. Сначала Лида рассказывала о брате, потом перестала. Нина не спрашивала. Ей было известно, что Миша второй раз женился, что у него вырос сын. Этого хватало.

Мише было шестьдесят шесть. Нина знала его день рождения и всё-таки несколько раз пересчитала, сколько ему было лет.

Она села на диван и поискала в себе чувство, с которым едут на похороны бывшего мужа. Ничего подходящего не находилось. Было жалко Лиду. Было страшно оттого, что умер человек всего на два года старше. Ехать из-за этого казалось нечестным.

Тридцать два года назад они развелись. Двенадцать лет прожили вместе, детей у них не было. Расходились долго, с попытками договориться, с неделями молчания, пока Нина однажды не поймала себя на том, что легче разговаривает с женщиной в очереди, чем с мужем за ужином. Теперь причины развода уже не требовали ежедневных доказательств. Нина знала, что тогда поступила правильно.

Она открыла присланный адрес. Полтора часа на электричке, потом городской автобус. Можно было приехать, постоять сзади и уйти. Никто не заставлял её рассказывать, кто она такая.

Но именно от этой мысли стало неприятно. Как будто она заранее собиралась пробраться туда обманом.

Вечером Нина позвонила Лиде.

— Я буду.

— Хорошо, — сказала Лида и сразу спросила у кого-то рядом, куда делась квитанция.

В электричке Нина почти всю дорогу смотрела в окно. Ей казалось, что она должна что-нибудь вспомнить. Как познакомились, например. Или день свадьбы. Вместо этого вспоминалось, как Миша пытался объяснить ей, где свернуть к общежитию, и сердился, что она не понимает. Они тогда только начали встречаться. Он говорил «сразу после арки», а арок оказалось две.

Нина даже улыбнулась. Она помнила, как стояла тогда возле чужой арки и сердилась на него.

У зала прощания было уже несколько человек. Нина приехала без десяти одиннадцать. У входа переложила цветы в левую руку и вошла вслед за мужчиной, который придержал для неё дверь.

В небольшом вестибюле молодой человек в чёрном свитере разговаривал по телефону. На вид ему было лет тридцать. У Миши тоже была привычка прижимать свободную руку к боку, когда он слушал что-то важное.

Нина остановилась, не зная, можно ли пройти дальше.

Молодой человек закончил разговор.

— Вы к Михаилу Сергеевичу?

Она кивнула.

— Вы с работы?

— Нет. Я Нина.

Он ждал продолжения.

— Мы раньше были женаты.

— А, — сказал он. — Да. Тётя Лида говорила.

Он чуть отступил и посмотрел в открытую дверь зала.

— Я Антон.

— Я поняла. Примите мои соболезнования.

— Спасибо. Сейчас мама выйдет.

— Не надо её звать.

Но он уже повернулся. Из зала вышла женщина примерно Нининого возраста, только мельче и ниже ростом. За ней шла Лида.

Нина прежде видела Светлану только на фотографии, которую однажды прислала Лида. Они с Мишей стояли у моря, Светлана придерживала рукой волосы. Здесь Нина узнала бы её не сразу.

— Здравствуйте, — сказала Светлана.

Нина повторила слова соболезнования. Они стояли друг перед другом, и Нина заметила, как Светлана начала поднимать руку, будто собиралась протянуть её Нине, но передумала.

— Вы издалека?

— Из Сосновска. Тут недалеко.

— Да, я знаю.

Светлана посмотрела на Лиду.

Та обняла Нину, сильно прижав к себе, и почти сразу отпустила.

— Заходи. Там можно сесть.

В первом ряду оставалось свободное место. Лида показала на него, но Нина покачала головой и прошла к задней стене.

Умерший лежал далеко от неё. Она различала лоб, седые волосы, край тёмного пиджака. Подходить сейчас было трудно. Можно было ещё немного постоять и привыкнуть к тому, что он здесь.

Справа две женщины тихо обсуждали, кто поедет на кладбище в автобусе. Одна спросила, все ли родственники поместятся.

— Жена, сын, сестра. И тётя из области, — ответила другая.

Нина отошла, чтобы не мешать им разговаривать. Дальше стоял мужчина с цветами. Он кивнул ей, как знакомой, потом всмотрелся и отвёл глаза. Нина его не узнала.

Люди входили, проходили вперёд. Лида плакала, Светлана сидела неподвижно. Антон то наклонялся к матери, то выходил в вестибюль. Каждый раз, когда дверь открывалась, Нина думала, что сейчас его опять спросят, кто она, и ему придётся объяснять.

Она уже пожалела, что приехала так рано. Можно было дождаться у входа, зайти вместе со всеми и проститься без этих представлений.

Высокий мужчина в расстёгнутом пальто говорил возле гроба о работе. Нина слушала вполуха, пока не услышала, что Миша умел поддержать человека, никогда не отмахивался, если к нему приходили с бедой.

Она посмотрела на Светлану. Та кивала, не поднимая головы.

Нине вспомнился вечер перед её первым самостоятельным уроком в училище. Она до этого работала мастером в цехе, а теперь собиралась учить других. Миша сел на кухне и согласился побыть учеником. Минут десять слушал, потом начал отвечать нарочно невпопад. Ей сначала было смешно, а потом она попросила перестать. Он ещё долго не мог понять, почему она обиделась. Даже наутро сказал, что шуток она совсем не понимает.

Нина опустила глаза. Вот зачем приехала, чтобы теперь спорить про себя с каждым, кто скажет о нём хорошее?

Тот же Миша через неделю ходил по магазинам, искал ей большую папку для чертежей. Принёс, довольный, заставил немедленно переложить в неё все листы. Удобная была папка, с тесёмками. Нина много лет с ней проходила.

Мужчина закончил говорить. Люди начали подходить к гробу. Нина пропускала их, ожидая, когда станет посвободнее. Ей не хотелось смотреть на Мишу из-за чьего-то плеча.

Когда перед ней осталось всего трое, служитель у двери негромко попросил после прощания выходить во двор. Автобус на кладбище уже подали. Люди двинулись к выходу, Нину слегка оттеснили. Она отступила к стене возле двери.

— Кто простился, проходите, пожалуйста, — повторил служитель. — Родные пока остаются.

Мужчина перед Ниной вышел. Она машинально шагнула за ним.

Из вестибюля был виден двор. Антон стоял у автобуса и что-то объяснял водителю. Можно было вернуться на станцию и сесть в электричку. Дома к вечеру всё было бы как обычно.

Нина остановилась.

Служитель придерживал дверь, ожидая, когда она пройдёт.

— Я ещё не простилась, — сказала она.

— Тогда проходите.

Она вернулась в зал. Светлана подняла голову. Нина, не дойдя до неё, остановилась опять.

— Я на минуту.

Светлана подвинулась, освобождая проход.

Вблизи Миша был похож на себя сильнее, чем Нина ожидала. Она думала, что увидит совсем незнакомого пожилого человека. Но узнала впадину над верхней губой и подбородок, который он всегда задирал, когда брился. Ей вдруг стало страшно смотреть на закрытые глаза. Все эти годы она могла представить, что он где-то сердится, ест, разговаривает с женой. Теперь он не мог ничего.

Нина положила цветы рядом с остальными. Один стебель вылезал на край, и она хотела поправить его, но оставила.

Надо было сказать что-то. Хотя бы мысленно. Она не могла сказать «прости» и не знала, за что просить прощения сейчас. Не могла сказать «спасибо за всё». Не за всё она была ему благодарна.

Вспомнилось, как он на вокзале нёс её на руках через затопленный переход. У него были сапоги, а у неё туфли. Это случилось уже под конец, когда они почти не разговаривали. Она боялась, что он поскользнётся, просила поставить её, и он сказал обычным голосом, без раздражения, что осталось-то три шага.

Нина постояла ещё немного. Она и забыла, что было такое.

— Прощай, Миша, — сказала она тихо.

Отойти сразу не получилось. Несколько мгновений она ждала, сама не понимая чего. Потом повернулась и пошла к двери.

Лида взяла её под руку. Они вместе вышли во двор.

— Ты на поминки останешься? — спросила Лида.

Нина открыла рот, чтобы отказаться. Ей хотелось побыть одной. И ещё она не знала, что там делать, как сидеть, о чём говорить с незнакомыми людьми.

— Я тебя посчитала, — добавила Лида. — Но если не можешь…

— Останусь.

В автобусе Нина села в середине. Светлана и Антон заняли места впереди. Лида осталась на улице встречать кого-то из задержавшихся.

Антон подошёл по проходу.

— Вы с нами до кладбища?

— Да.

— Потом обратно в город поедем. Обед в кафе возле его работы.

— Да, Лида мне уже говорила про кафе.

— Хорошо.

Он задержался, держась за спинку сиденья.

— Вы у нас давно не были?

Нина не сразу поняла, что он спрашивает о городе.

— Давно.

— У нас тут всё перекопали. Если потом на вокзал, лучше не через площадь.

— Спасибо. Я спрошу, как пройти.

Он кивнул и вернулся к матери.

На кладбище пошёл мелкий дождь. Нина стояла за бывшими Мишиными сослуживцами и видела, как Антон придерживает мать под локоть. Потом люди стали расходиться, а Светлана всё не уходила. Нина ждала у поворота дорожки вместе с остальными. Она никуда не спешила.

В кафе столы сдвинули буквой П. Лида села рядом со Светланой. Нина выбрала место с краю. Напротив оказался тот самый мужчина, который кивнул ей в зале, приняв за знакомую.

Принесли суп, но к еде ещё не притрагивались. Женщина через одно место от Нины разливала компот. Нине она сначала не предложила, потом заметила пустой стакан и потянулась через соседку.

— Спасибо, мне немного.

После первых слов и общего молчания стали есть. Мужчина напротив спросил у женщины про обратный автобус. Потом повернулся к Нине.

— А вы тоже с завода?

Нина вытерла губы салфеткой. Светлана сидела через несколько мест, почти напротив неё. Услышав вопрос, она посмотрела в их сторону.

— Нет. Мы с Мишей раньше были женаты. Двенадцать лет прожили.

Мужчина замер, не донеся ложку до рта.

— А я вас, наверное, видел. На проходной. Вы его встречали?

— Бывало.

— Ну да. Только давно очень.

— Давно, — согласилась Нина.

Он принялся за суп. Светлана отвела глаза. Нина тоже взяла ложку.

Через некоторое время Светлана наклонилась вперёд, чтобы увидеть её за соседкой.

— Вам потом к какой электричке?

— Я ещё не смотрела.

— Антон довезёт до вокзала. Ему всё равно тётю отвозить.

Нина хотела сказать, что доберётся сама. Но Антон, сидевший рядом с матерью, уже кивнул.

— Спасибо, — сказала она. — Я поеду с вами.

---

Ваше участие помогает выходить новым текстам

Спасибо, что провели с нами это время. Поделитесь, пожалуйста, своим взглядом на историю в комментариях и, если не сложно, перешлите её тем, кому она может понравиться. Поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы от всего сердца благодарим тех, кто уже помогает нашему каналу жить и развиваться. Поддержать ❤️.

— Лопату дай. Я его заберу.

Валя стояла у калитки с пустым горшком. Таким большим, что Лида сразу поняла, зачем сестра приехала, хотя по телефону они ни о чём не договаривались.

— Куда ты его сейчас повезёшь?

— К себе.

— А мне что на этом месте оставишь?

— Весной привезу другой.

Лида отступила, пропуская её на участок. От остановки Валя шла пешком. На боку горшка осталась мокрая полоса от куртки.

У веранды темнел ещё не обрезанный клематис. Летом он закрывал решётку фиолетовыми цветами так густо, что за ними не было видно кухонного окна. Второй рос у противоположного угла. От него остались две тонкие плети, не дотянувшиеся до середины опоры. За всё лето раскрылся один бледный цветок, да и тот Лида заметила с дорожки уже обтрёпанным.

Четыре года назад она заплатила сестре за оба растения. Валя тогда только вышла из библиотеки на пенсию и занялась клематисами всерьёз. Покупала маточные кусты, укореняла черенки. Горшочки зимовали у неё в прикопе за теплицей, с весны до осени в доме были заняты все подоконники. Лида покупала у неё растения, иногда забирала лишнее даром. Всякий раз спрашивала, много ли удалось продать, и советовала не разводить больше, чем берут.

На прошлой неделе у Тамары за чаем зашёл разговор о весенних заказах. Лида сказала, что Валя не умеет выбирать, что размножать.

— Мне продала два одинаковых по цене. Один хороший, второй четвёртый год мучается. Вы уж у неё не берите, пока не разберётся.

Тамара тогда переспросила, не морозит ли Лида посадки, и это было особенно обидно. Дачей Лида занималась тридцать лет. Валя ещё книги выдавала, когда у неё здесь уже цвели розы.

Кроме Тамары за столом сидела Рая с соседней улицы. От кого из них сестра услышала, Лида не знала.

— Я ведь тебе самой говорила, — сказала она, закрывая калитку. — Два лета говорю, посмотри, что с ним.

— Ты говорила, плохо цветёт. А что я негодное продаю, я от Раи узнала.

— Я этого слова не говорила.

Валя поставила горшок у слабого куста.

— Лопата в сарае?

Лида пошла за лопатой. Она ещё утром собиралась обрезать оба клематиса, но после ночного дождя плети были мокрые, и работу она отложила. Теперь хотелось закончить её немедленно, чтобы у сестры не было лишнего повода оглядывать участок.

Из сарая Лида принесла и секатор.

— Дай хоть срежу сперва. Запутаешься.

Валя взяла её за запястье. Несильно, но Лида всё-таки выдернула руку.

— Чего хватаешь?

— Погоди. Ты его тоже коротко режешь?

— Конечно. Оба оставляю по колено. И листья убираю. Всё одинаково.

Валя посмотрела на неё, потом на решётку с двумя плетями.

— Каждый год?

— А как ещё? Вон тому нравится.

— Тому нравится. Это «Этуаль Виолетт». У него третья группа, он летом на новых побегах цветёт. Ты старое срежешь, он за сезон новое вырастит.

— Ну?

— А здесь «Нелли Мозер». Вторая.

Лида помнила названия. Сестра говорила их, когда привозила горшки, а Лида ещё посмеялась, что теперь без иностранного языка к забору не подойдёшь. На бирках были цифры. Бирки она сняла, потому что болтались на ветру, и куда-то убрала.

— Ты мне говорила, оба зимуют.

— Зимуют. Только не одинаково готовят их к зиме.

— Теперь, значит, я виновата.

— Я пока спросила, как ты режешь.

Валя присела у куста, отвела в сторону нижний лист. Лида стояла с секатором. Очень хотелось показать на второй клематис ещё раз, но она уже понимала, что это не поможет.

— Здесь первые цветы на коротких побегах из прошлогодней плети, — сказала Валя. — Плеть надо сохранить живой. А ты её каждую осень срезаешь.

— Он же в августе цвёл. В позапрошлом году несколько цветов было.

— На новых тоже может. Позже. Эту волну ты и видела.

Лида вспомнила тот август. Она привезла сестре фотографию единственного приличного цветка, и Валя сказала, что её «Нелли» к тому времени уже отцветает второй раз. Тогда это показалось хвастовством.

— А что, есть ещё первая группа?

— Есть. Помнишь мелкие синие колокольчики у меня на сетке? Княжик. Ему старые побеги для весеннего цветения нужны. Я его вообще осенью не стригу. Если мешает, поправляю после цветов.

— И как это всё запоминать?

— Название запиши. У сорта своя группа обрезки. Рядом растут, а резать по-разному надо.

Лида опустила секатор в карман.

Валя поднялась с корточек, опираясь ладонью на колено.

— Ладно. Копать будем?

— Постой. От обрезки он совсем-то пропасть не должен?

— Не должен. Я бы могла и свой взрослый сильно обрезать, если бы понадобилось омолодить. Ранних цветов бы не было, зато потом новые побеги пошли бы. А этот у тебя еле растёт.

— Вот я тебе о чём и говорила.

Валя посмотрела на низкий угол веранды.

— Здесь весной вода стоит?

— Пока земля не отойдёт.

— Долго?

— Не засекала я.

С водостока, который Лида отвела от дорожки два года назад, вода шла прямо в цветник. Летом это было удобно, не надо лишний раз таскать шланг. Весной у угла долго лежал снег, а под снегом образовывалась корка льда. У второго клематиса земля поднималась к ступеньке и просыхала раньше.

— Я этот слабый лучше укрываю, — сказала Лида. — Листьев побольше насыпаю. Ведром сверху, чтобы не разлетались. В ноябре, как уезжаю, так всё и закрываю.

Валя оглянулась на вёдра под скамьёй.

— Вот этим целым?

— А дырявое какой смысл ставить?

Сестра не ответила сразу, и от этого Лиде сделалось совсем нехорошо.

Весной она вынула из-под ведра слипшиеся листья. От них пахло прелью. Снаружи в тот день было сухо, а там рукавицы промокли. Два коротких стебля оказались чёрными. В мае Лида уже решила, что куст погиб, но в июне из земли показался росток.

Она рассказала это, глядя в сторону.

— Могло вымокнуть, могло подопреть, — сказала Валя. — Что с корнями, без осмотра не скажу. Ты от холода берегла, а там всю оттепель сырость стояла. У меня под укрытием воздух проходит.

— У тебя снега всегда полно.

— Потому и говорю, надо по месту смотреть. Без снега мороз ударит, тоже плохо. А тут ещё плети сохранить надо, не только чтобы снизу весной что-нибудь вылезло.

Лида вытащила секатор, переложила в другую руку и опять убрала.

— Так ты его куда у себя посадишь?

— Пока в горшок. Посмотрю корни. Может, выхожу.

Валя взялась за черенок, но Лида не выпустила лопату.

— Не надо выкапывать.

— Лид, я не могу тебе цветы за прошлые годы вернуть. Могу растение заменить.

— Я не про замену.

Сестра отпустила лопату.

Лида помнила, как легко ей было говорить у Тамары. Рая ещё спросила, какие сорта заказать, а она помешала ложечкой чай и сказала про Валю. Могла бы позвонить ей прямо оттуда. Могла бы спросить, почему один куст цветёт в июле, а другой в августе. Но тогда пришлось бы слушать, а за столом слушали её.

— Ты мне тогда объясняла? При посадке?

— Про обрезку? Не помню, Лид. Может, и не объяснила толком. Я ещё думала, ты знаешь.

За это можно было ухватиться. Сказать, что продавец должен предупреждать, особенно своих. Валя и спорить бы не стала, привезла бы новый куст. У веранды снова было бы два куста.

Она поставила лопату к стене.

— Тамара дома. Пойдём.

— Зачем?

— Я при ней говорила. И при Рае. Рая, наверное, у неё, они яблоки сушат.

Валя провела ладонями по куртке, стирая землю.

— Не надо меня водить как маленькую.

— Тогда я сама схожу.

Она сняла рабочие перчатки и положила на ступеньку. Сестра не остановила её.

У Тамары из открытой двери тянуло нагретыми яблоками. На кухне гудела сушилка. Рая сидела за столом и вырезала серединки, Тамара укладывала дольки на решётку.

— Чего без всего? — спросила она. — Заходи, чайник ещё горячий.

Лида осталась у порога.

— Я насчёт Вали. Что вы у неё саженцы хотели.

Рая перестала резать.

— Она звонила мне, — сказала Тамара. — Я сказала, мы пока подумаем.

— Вы думайте. Только я вам неправильно сказала. Я не знала, что их по-разному обрезают. Резала оба подряд, а у второго раннее цветение на прошлогодних плетях. И под ведром он у меня мокнет. Там вода весной.

— Я же тебя спрашивала про зимовку, — сказала Тамара.

— Спрашивала.

Рая положила нож на тарелку.

— Так брать можно?

— Про мой куст я зря на неё сказала. А какие вам нужны, вы у неё спросите.

Тамара выдвинула ногой табурет.

— Садись уж. Раз пришла.

Лида села. Чай налили в большую кружку, до которой она всё никак не могла дотронуться. Тамара спросила, зимует ли у Вали что-нибудь без длинных плетей и сложного укрытия. Лида ответила, что не знает.

Домой она вернулась через полчаса. Горшок по-прежнему стоял у клематиса. Валя сидела на крыльце, засунув ладони в рукава.

— Замёрзла? Я думала, ты в дом зайдёшь.

— Дверь закрыта.

Лида совсем забыла, что заперла её, когда пошла к калитке. Ключ лежал у неё в кармане рядом с секатором.

— Сказала я им.

— Рая уже позвонила.

— Что сказала?

— Про свои саженцы спрашивала.

Лида открыла дверь.

— Заходи. Я поесть сделаю.

— Мне на автобус пора.

До автобуса оставалось сорок минут. Обычно Валя говорила, что успеет перехватить, а потом бежала к остановке, на ходу застёгивая куртку. Сейчас Лида не стала уговаривать.

Она проводила сестру до калитки. Пустой горшок Валя несла двумя руками перед собой.

— Позвони, когда воду отведёшь, — сказала она. — Подумаем, как его на зиму оставить. Две плети там ещё есть, зря не режь. Весной по живым почкам разберёмся.

— Позвоню.

— И ведро убери.

— Уберу.

Валя пошла по улице. Лида не окликнула её, хотя хотела попросить оставить горшок, чтобы не таскать пустой обратно.

В июне следующего года сестра приехала сама, без горшка. Лида позвонила за три дня до этого, когда на сохранённой плети раскрылся первый цветок. Теперь их было три. Все на одной стороне решётки, с розовыми полосами посередине светлых лепестков. Другая плеть за зиму всё-таки почернела, весной её пришлось убрать.

Водосток был повёрнут к канавке вдоль дорожки. Земля под кустом оставалась влажной, но вода больше не стояла.

Валя обошла цветник, наклонилась, посмотрела на новый побег у основания.

— Ну, этот пошёл, — сказала она.

Лида ждала, не добавит ли сестра что-нибудь ещё. Та разогнулась и посмотрела на веранду.

— А фиолетовый что?

— Рано ему. Только набирает.

Валя кивнула.

Из кухни было слышно, как булькает закипевшая картошка. Лида пошла убавить огонь. Обернувшись, увидела, что сестра всё ещё стоит у решётки.

— Валь, ты на какой автобус?

— На вечерний, — сказала Валя. — Картошку только не разваривай. Я сейчас.

---

Спасибо, что читаете наши истории

Если эта история откликнулась, пожалуйста, отметьте её лайком и напишите пару слов в комментариях — нам очень важно знать, что вы чувствуете. Если захочется поддержать нашу команду авторов, это можно сделать через кнопку «Поддержать». Отдельное спасибо всем, кто уже однажды нас поддержал — вы даёте нам силы писать дальше. Поддержать ❤️.

— А газеты тебе сегодня нужны?

Вера потянулась за ними раньше, чем успела ответить. Лена уже поставила ноутбук на кухонный стол и прикидывала, где поместится второй экран.

— Уберу сейчас.

— Не все. Вот эти, с краю. И хлебницу бы куда-нибудь.

Хлебница встала на холодильник. Вера видела её снизу и решила, что потом найдёт другое место.

Дочь приехала в воскресенье, на три недели. В её квартире меняли проводку, рабочие начинали с утра, а спать приходилось бы среди сдвинутой мебели. Вера сама сказала, чтобы приезжала. Хоть поживут вместе, а то обычно Лена забегала по выходным, и мать ещё не успевала спросить о чём-нибудь важном, как дочь уже искала телефон и вспоминала, что ей надо в магазин.

На диване в большой комнате Вера заранее постелила. У окна поставила маленький складной стол, за которым летом перебирала ягоды. Но Лена попробовала сесть и сразу встала.

— Ноги не помещаются. Мам, можно я на кухне устроюсь? Здесь и стул нормальный.

— Да конечно.

Утром Вера приготовила завтрак на двоих. Лена вынесла из комнаты экран, привезённый в отдельной сумке, подключила его и попросила пока ничего ей не предлагать. В девять начинался первый разговор.

Вера убрала с Лениной половины стола тарелку с сырниками. Села со своей чашкой рядом, но дочь посмотрела поверх экрана.

— Ты в камеру попадёшь.

— А, ну да.

Вера перешла на табуретку у плиты. Там было теснее, зато можно было смотреть на дочь сбоку. Лена надела наушники, выпрямилась и сказала кому-то совсем другим голосом, ровным и быстрым, что получила все замечания.

Вера взяла чашку и вышла.

В первые дни ей даже нравилось подгадывать. Позавтракать до девяти, сходить за хлебом, пока Лена разговаривает, поставить обед к двум. Дочь работала с макетами каталогов, и Вере было приятно знать, что за стеной делают настоящее дело. Иногда Лена показывала ей на экране разворот, спрашивала, какой цвет лучше. Вера выбирала, Лена объясняла, почему другой. Обе смеялись.

В среду, когда пришла Галя, они устроились в большой комнате. Играли в нарды. Галя привезла доску из отпуска много лет назад, но держали её у Веры, потому что встречались обычно здесь.

На третьей партии Лена появилась в дверях.

— Вы надолго ещё?

Галя подняла руку с костями.

— Мешаем?

— Да нет, играйте. Просто всё слышно. У нас там люди обсуждают, а я как будто в поезде еду.

Она улыбнулась, и Галя тоже улыбнулась. До конца партии они стали бросать кости в ладонь и выкладывать на доску. Вера проиграла, хотя обычно замечала Галины ошибки.

Провожая приятельницу, она шепнула, что на следующей неделе лучше выйти погулять.

— Поглядим по погоде, — сказала Галя.

В четверг Лена попросила не включать стиральную машину до обеда. Машина стояла на кухне, и на отжиме её было слышно даже в наушниках. Вера согласилась. После обеда у Лены оказался ещё один разговор, а потом она наконец села заканчивать макет и сказала, что от шума совсем не может собраться.

Вера запустила стирку вечером. Когда пришло время развешивать, Лена позвала её посмотреть кино.

— Иди, сейчас, — ответила Вера.

Она развесила бельё в ванной и пришла в большую комнату. Дочь уже спала, согнув руку под щекой. Вера убавила звук и накрыла её пледом.

В пятницу Лена принесла из магазина рыбу и персики.

— Давай сегодня ничего не готовь. Я сама.

Она освободила половину стола, быстро порезала овощи, запекла рыбу. За ужином рассказывала, как ремонтники нашли под обоями замурованную розетку. Вера слушала, подкладывала себе салат и думала, что вот ради таких вечеров всё и затевалось.

Но после ужина дочь снова открыла ноутбук.

— Часик ещё посижу, ладно?

Вера унесла посуду в раковину. Кран зашумел.

— Мам, я тут запись слушаю.

Вера закрыла воду.

К следующему понедельнику на холодильнике лежала не только хлебница. Туда переселились Верины газеты и радио, которое она слушала по утрам. Радио теперь не включали. Хлеб Вера доставала, вставая на носки. Однажды потянулась за ним, и Лена, не отводя глаз от экрана, сказала, что возьмёт сама, только чуть позже.

— Мне сейчас надо, — ответила Вера.

Дочь встала и сняла хлебницу. Вера отрезала два ломтика. Хотела оставить хлебницу внизу, но Лена уже убрала её обратно и говорила в микрофон.

В спальне у Веры появилась тарелка на подоконнике. Она несла туда бутерброды, когда на кухне шёл разговор. Потом стала оставлять тарелку до вечера, чтобы не ходить лишний раз. Ложась спать, замечала крошки на покрывале и смахивала их в ладонь.

Утром она проснулась раньше обычного и сразу подумала о стирке. Если включить часовую программу, к девяти всё кончится. Она встала, собрала полотенца, заглянула в большую комнату. Лена спала лицом к стене. Вера осторожно притворила дверь и пошла на кухню.

Машина набрала воду, несколько раз повернула барабан. Вера села рядом ждать. Было без двадцати семь.

Только теперь она поняла, что даже чаю себе не сделала. Поднялась, налила воды в чайник и нажала кнопку.

Лена вышла в половине восьмого.

— Ты чего так рано?

— Полотенца стираю.

— Ты бы поспала. Вечером можно.

Вера хотела сказать, что вечером она тоже хотела бы посидеть перед телевизором, а не караулить отжим. Но дочь стояла босая, щурилась от света. Мать спросила, будет ли она кашу.

— Буду. Только завтра мне с одиннадцати до пяти нужна полная тишина. Прямо совсем. Большая встреча, потом правки сразу. Ты уж как-нибудь постарайся.

— Завтра Галя придёт.

— Вы же гулять собирались.

— Если сухо будет.

За окном с утра шёл дождь. На завтра тоже обещали дождь, Вера смотрела прогноз ещё вечером.

— Мам, ну один день. Посидите у неё.

У Гали до конца месяца гостила внучка с маленьким ребёнком. Лена об этом знала, они обсуждали это в воскресенье. Вера не стала напоминать.

— Я ей позвоню, — сказала она.

Дочь поцеловала её в висок и пошла умываться. Вера достала телефон. Открыла переписку с Галей, написала «Давай завтра не будем» и остановилась.

В прошлую среду они уходили, стараясь не стукнуть дверью. Завтра она отменит встречу. Потом останется полторы недели, и можно потерпеть. У Веры всегда хорошо получалось терпеть, когда был известен срок. До конца четверти, до экзаменов, пока Лена сдаст диплом. Когда дочь уехала жить отдельно, Вера ещё долго не включала телевизор громко по вечерам, хотя мешать было некому.

Она стёрла сообщение.

Лена вернулась на кухню, села за стол и потянула к себе чашку.

— Галю я отменять не буду, — сказала Вера.

Дочь подержала чашку обеими руками.

— В смысле?

— Придёт в два. Как всегда.

— Мам, я же объяснила. У меня работа.

— Я поняла.

— И что мне делать?

Вера посмотрела на хлебницу над холодильником. Лена просила убрать её со стола, а куда поставить, Вера решила сама.

— Не знаю. В комнате сядь.

— На этом столике? Ты видела, какой он? У меня там один ноутбук еле держится.

— Для разговора тебе двух экранов не надо.

— А после разговора? Мне туда-сюда всё носить?

Вера уже почти сказала, что Галя может прийти в пятницу. Почувствовала знакомое облегчение от готового решения. Достаточно произнести, и дочь перестанет смотреть на неё с таким недоумением.

Машина начала сливать воду. Обе помолчали, пока шумело.

— Лен, я у себя дома с бутербродом в спальню хожу.

— Я тебя не просила в спальне есть.

— Не просила.

Лена отодвинула кашу.

— Ты сама говорила, приезжай. Я бы сняла что-нибудь на это время.

— Я хочу, чтобы ты здесь жила.

— А получается, я всем мешаю.

Вера взяла свою ложку. Каша успела остыть.

— Поесть я хочу на кухне. И с Галей посидеть. Я для этого тебя выгонять должна?

— При чём тут выгонять…

Дочь встала и ушла в большую комнату. Через минуту вернулась за наушниками, не глядя на мать.

До обеда Вера ходила по квартире и всё придумывала, как сказать иначе. Казалось, можно было подобрать слова, после которых никто бы не обиделся. Она даже заглянула к Лене, но та подняла ладонь и показала на ухо. Вера вышла.

К обеду дочь снова устроилась на кухне. Поела быстро, сама вымыла тарелку. Сказала, что выйдет за удлинителем.

— Там дождь, — отозвалась Вера и едва не предложила сходить вместо неё.

Лена вернулась с удлинителем и унесла его в комнату.

Вечером они поговорили о ремонте. Электрик обещал в пятницу закончить, но потом ещё предстояло заделывать стены. Лена сказала, что, наверное, съездит проверить в субботу.

— Тебе ещё две недели почти здесь, — сказала Вера.

— Я помню.

Больше они в тот вечер ничего не выясняли.

На следующий день без четверти одиннадцать дочь сложила ноутбук. Второй экран оставила на кухне, сдвинув к стене. Потом забрала и его.

Вера слышала, как в большой комнате скребут ножки складного столика. Пошла посмотреть. Лена пыталась поставить его так, чтобы розетка оказалась сбоку.

— Стул возьми кухонный, — сказала Вера. — Этот тебе низкий.

— А ты?

— Я на табуретке посижу.

Она сказала это и нахмурилась.

— До конца разговора. Потом принесёшь.

Лена кивнула. Они вместе вынесли низкий стул и втащили кухонный. На маленьком столе поместился только ноутбук. Экран дочь поставила пока на пол, у дивана.

В два пришла Галя, сняла мокрую куртку, спросила шёпотом, можно ли разговаривать.

— Можно, — сказала Вера обычным голосом. — Иди руки мой.

Они сели на кухне. Вера заварила чай, достала доску и устроилась на табуретке. Галя посмотрела на неё.

— Ты долго так не высидишь.

— Сейчас принесу из комнаты, — сказала Вера.

Она постучала в дверь большой комнаты. Лена приоткрыла её и сняла наушники.

— У нас перерыв. Сейчас верну.

Она вынесла кухонный стул, держа его перед собой за спинку.

Они поменяли стулья. Лена налила себе чаю в большую кружку.

— Вы потом не пугайтесь, я дверь закрою.

— А тебе там не тесно? — спросила Вера.

— Тесно. На разговор нормально. Потом посмотрю.

Галя молча разбирала фишки. Лена постояла у стола, отломила кусочек печенья.

— Мам, я сегодня, наверное, до семи.

— Я поем раньше. Тебе оставить?

— Оставь.

Дочь ушла. Вера села на свой стул и придвинула доску так, чтобы Гале было удобнее доставать. Та потрясла кости в ладони, но прежде чем бросить, оглянулась на дверь.

— Бросай, — сказала Вера. — Твой ход.

---

Ваше участие помогает выходить новым текстам

Спасибо за ваше внимание к этому тексту. Оставьте, пожалуйста, отзыв — даже несколько строк в комментариях помогают нам становиться лучше. Если хотите, поделитесь рассказом в соцсетях или с близкими. Поддержать авторов вы также можете через кнопку «Поддержать». Спасибо всем, кто уже поддерживает наш канал. Поддержать ❤️.