Место, где пахнет горячим хлебом

— А тебе с этого сколько идёт? — спросила Надя.

Рита вынула изо рта булавку.

— С юбки? Ты же знаешь. Четыреста за подгибку, мы договаривались.

— Да нет, с этих наборов. Если через тебя брать.

Надя стояла перед зеркалом в сапогах, в которых собиралась носить юбку. Один край Рита уже заколола, другой пока лежал на подъёме сапога.

— Каких наборов?

— Оксанкиных. Я ей написала, что от тебя. Она говорит, можно просто покупать, а можно самой начать. Но сначала надо заказать на определённую сумму. Ты как начинала?

Рита поднялась с низкого стульчика.

— Я ничего не начинала. Покажи, что она тебе написала.

Надя достала телефон из кармана снятого жакета.

— Вот. Только это ещё вчера в районной барахолке было. А мне она уже отдельно ответила.

На картинке стояли баночки с одинаковыми крышками. Под ними Оксана написала, что теперь у неё можно заказать уход для всей семьи и узнать о заработке без поездок через весь город. Следом шло отдельное сообщение.

«Рита Зотова с Садовой, которая многим здесь шьёт, уже с нами и рекомендует. Её вы знаете, плохого не посоветует».

Рита прочла два раза.

— Это не я.

— Как не ты? С Садовой. Шьёшь.

— Про меня. Только я ничего такого не советовала.

Надя убрала телефон не сразу.

— А я думаю, ты же не станешь зря людей звать. Хотела у тебя сначала спросить, есть там хоть что-нибудь. Мне до пенсии полтора года ещё, а смены у нас сокращают.

Рита снова села к её ногам. Булавка не входила в плотную ткань, пришлось перехватить её повыше.

— Не знаю я, Надь, что там есть. Правда не знаю.

— Тогда ты ей скажи. Там ещё в «Нашем районе» то же самое. Я в обоих состою.

Они закончили примерку. Надя переоделась, спросила, когда зайти за юбкой, и уже у двери остановилась.

— Ты только не думай, я не деньги у тебя считать пришла.

— Я понимаю.

После её ухода Рита проверила сообщения. Утром незнакомая женщина спросила, можно ли поговорить насчёт подработки. Рита решила, что та перепутала номер, и ответила, что учениц не берёт. Теперь ответ выглядел глупо. Она написала ещё раз, что косметикой не занимается и про заработок ничего рассказать не может.

Потом позвонила Оксане.

— Ты зачем меня в своих объявлениях указываешь?

— А что такое?

— Ко мне люди приходят спрашивать, сколько у тебя можно заработать.

— Ну и отправляй ко мне. Тебе же ничего делать не надо.

— Я и не собиралась. Ты написала, что я рекомендую.

— Рит, ты же сама сказала, что крем неплохой.

В сентябре Оксана приносила укоротить рукава пальто. Заплатила, как все, а сверху дала маленький тюбик крема для рук. Не вместо денег, просто попробовать. Рита сначала отказывалась, потом взяла. Через неделю Оксана спросила, понравился ли.

Рита сказала, что неплохой, руки после него не липнут. Это она помнила хорошо. Как помнила и то, что Оксана тут же предложила заказать большой тюбик, а она отказалась, потому что дома ещё был крем.

— Крем неплохой, — повторила Рита. — А зарабатывать я с тобой когда собиралась?

— «С нами» — это не обязательно работать. Это и пользоваться тоже. Ты не так поняла.

— Надя тоже не так поняла. И женщина какая-то мне пишет. Убери моё имя.

— Хорошо, уберу. Зачем так разговаривать?

Рита положила телефон и вернулась к юбке. Она выровняла подол, провела мелом линию. Потом отложила ножницы и ещё раз посмотрела на присланную Надей картинку.

«Плохого не посоветует».

К вечеру Надя переслала ей новое сообщение Оксаны из второго чата. Там предлагалось заказать набор со скидкой до конца дня. Имя Риты оставалось под прежним объявлением.

На этот раз Рита не стала звонить. Написала, что ждёт Оксану после шести. Они жили через два дома, раньше Оксана часто заходила по дороге из магазина.

Та пришла в половине седьмого и с порога протянула бумажный пакет.

— Держи. Раз тебе подошёл.

— Что это?

— Крем. Большой. И пробники ещё, посмотришь спокойно.

— Не надо мне.

— Да это так, без всяких обязательств.

Рита не взяла пакет. Оксана подержала его на весу, потом поставила у своих ног и расстегнула куртку.

— Можно хоть войти?

На кухне она села и положила перед собой телефон. Рита осталась у стола.

— Ты обещала убрать имя.

— Я убрала. Сразу после звонка.

Рита показала пересланное Надей сообщение.

— А здесь?

— Здесь пропустила. У меня их несколько, этих чатов. Я ещё по заказам отвечаю, у меня не только твоя фамилия в голове.

Оксана открыла переписку, что-то нашла и нажала.

— Всё. Удалила. Довольна?

— Теперь напиши, что я не участвую и ничего не советовала.

— Рита, ну ты совсем? Я только людей собрала. Они сейчас решат, что я их обманываю.

— А я что должна им говорить?

— Ничего. Я же убрала.

— Надя уже хотела деньги внести. Потому что я якобы с тобой.

— Надя взрослая женщина. У неё своя голова.

— Так зачем ты ей меня в пример приводишь?

Оксана взяла телефон, прочла пришедшее сообщение и перевернула его экраном вниз.

— Слушай, ну ты меня знаешь сколько лет. Я тебе хоть раз плохую вещь подсунула? Я тебе в магазине всегда откладывала, если твой размер приходил.

Работали они в соседних отделах. Оксана действительно откладывала Рите колготки нужного размера, звонила, когда привозили бельё. Рита помнила и другое. Когда она стала брать заказы дома, первых клиенток привела именно Оксана. Тогда Рита ещё стеснялась назначать цену и за каждую переделку собиралась взять почти столько же, сколько потратила на нитки.

— Я помню, — сказала она.

— Вот. А теперь я попробовала что-то делать, и ты сразу против. Думаешь, у меня с пенсией всё так прекрасно? Мне сначала товар выкупить надо, за доставку заплатить, потом всё развезти. У меня прихожая коробками заставлена.

Рита села напротив.

— Я не против. Только меня туда не записывай.

Оксана потёрла ладонью лоб.

— Ты не представляешь, как люди сейчас покупают. Им что ни скажи — не верят. А знакомому человеку верят. Я же про тебя правду написала, что ты плохого не посоветуешь.

— Так я и не советовала.

Они помолчали.

— Ладно, — сказала Оксана. — Напишу, что ты больше не участвуешь.

— Не больше. Я и раньше не участвовала.

— Господи, какая разница.

Рита уже открыла рот, но Оксана опередила её.

— Всё, поняла. Сиди, сейчас напишу.

Она долго набирала текст. Показала экран.

«Девочки, Рита попросила её больше не беспокоить, она очень занята шитьём. Все вопросы по продукции и сотрудничеству задавайте мне».

— Это не то, — сказала Рита.

— Что опять?

— Выходит, я с тобой, просто отвечать не хочу.

— Ну напиши сама, раз тебе всё не так.

Оксана протянула телефон. Рита не взяла его.

— Я Наде напишу. Она в обоих чатах, перешлёт мои слова.

Она нашла Надю в списке и стала печатать. Сначала получилось длинно, с рассказом про рукава пальто и подаренный тюбик. Она стёрла. Написала заново.

«Оксана указала меня без моего согласия. Я не продаю эту косметику и не участвую в её сетевом бизнесе. Покупать наборы или начинать с ней работать я никому не советовала».

Рита прочла вслух.

— А про крем? — спросила Оксана.

— Что про крем?

— Что ты пробовала и тебе понравился. Напиши хоть это. А то выходит, я всё выдумала.

Рита посмотрела на пакет у кухонной двери.

Ей хотелось согласиться. Добавить одну строчку, чтобы Оксана перестала сидеть с таким лицом, забрала свой пакет и они наконец разошлись. Крем и правда был неплохой. Ничего дурного сказать о нём Рита не могла.

— Я тебе это сказала, — ответила она. — На кухне. Не для объявления.

— То есть теперь и похвалить ничего нельзя?

— Похвалить можно. Меня спрашивать надо, прежде чем писать.

Оксана отодвинула стул. Рита нажала «отправить». Наде она отдельно объяснила, куда просит переслать сообщение.

— Ты ведь понимаешь, после такого у меня никто ничего не возьмёт?

— Не знаю.

Это прозвучало резче, чем Рита хотела. Она добавила, что не собирается обсуждать ни Оксану, ни её товар. Но Оксана уже застёгивала куртку.

— Обсудят без тебя. Спасибо.

Она забрала пакет. Рита проводила её до двери.

— Ты хоть напиши, что сама меня указала. Без спросу.

Оксана не ответила.

Надя пока не читала сообщение. Рита вернулась к машинке. Юбка лежала рядом, подол был обмётан, оставалось подшить. Она опустила лапку, сделала несколько стежков и остановилась. Строчка шла слишком близко к краю. Пришлось распороть.

Надя ответила около девяти. Написала, что всё переслала, и прислала две картинки. Под Ритиным сообщением Оксана добавила от себя, что упомянула её без разрешения и про участие написала неверно. Про крем больше ничего не было.

Рита увеличила обе картинки, сверила названия чатов. Потом написала Оксане короткое «Спасибо, увидела». Ответа не пришло.

На следующий день Надя пришла за юбкой.

— Заходила к ней? — спросила она, разуваясь.

— Она ко мне.

— Ясно. Я ей написала, что пока ничего заказывать не буду. Она мне голосовое на шесть минут прислала.

Рита сняла юбку с вешалки.

— Я про их заработок тебе ничего не скажу, Надь.

— Да я уже поняла.

Надя переоделась и подошла к зеркалу в носках. Рита принесла из прихожей её сапоги.

— В них давай.

Надя обулась, одёрнула юбку, повернулась боком.

— Как думаешь, не надо было ещё короче?

Рита посмотрела на подол. С утра Рите всё казалось, что она забыла что-то сделать. Хотелось позвонить Оксане, объяснить ещё раз, только уже мягче. Сейчас она придержала ткань на два пальца выше, прищурилась и отпустила.

— Нет, так хорошо.

Надя прошлась от зеркала к двери, вернулась. На правом боку юбка чуть поднялась.

— Погоди, — сказала Рита. — Ты пояс перекрутила.

Она поправила пояс и отступила, давая Наде посмотреть на себя.

---

Спасибо, что читаете наши истории

Если вы увидели в этой истории что-то своё, напишите об этом в комментариях — мы ценим такую откровенность. Поделитесь текстом с теми, кому он может понравиться. При желании поддержать наш авторский труд можно через кнопку «Поддержать». Спасибо каждому, кто уже откликнулся и помогает нам. Поддержать ❤️.

— Лар, а ты зачем им такое про детей сказала?

Рая стояла у почтовых ящиков с развёрнутой районной газетой. Лариса взяла свой конверт за электричество и только потом посмотрела, куда соседка тычет пальцем.

На скамейке сидела она. Пальто было расстёгнуто, одна рука лежала на пустой сумке, другая держалась за край сиденья. Голова чуть опущена. Лариса сразу вспомнила, как солнце било в глаза. На скамейке она собиралась отдохнуть, но села неудачно, лицом к свету.

Виктор тогда пошёл забирать ботинки. Она отдала ему талон из обувной мастерской, а сама осталась в сквере. Они ещё поспорили, надо ли сразу надевать починенные или сперва дома проверить каблук.

Над фотографией было напечатано «Кому сказать доброе утро». Под ней, мелко, но вполне разборчиво, шли две строки.

«Дети разъехались. Теперь её собеседники — прохожие в сквере».

— Я никому ничего не говорила.

— Так это не ты?

— Я. А остальное не про меня.

Рая перевернула газету, будто объяснение могло оказаться на обороте.

— А я думаю, как же так. Вроде внук у тебя всё лето был.

Лариса прочла первые два абзаца. Там рассказывалось о людях, которым некому позвонить по вечерам, потом — о женщинах, готовых навещать их, приносить продукты и просто разговаривать. Её имени в статье не было. Но фотография занимала почти половину полосы.

— Дай до завтра, — попросила она.

— Бери совсем. Я прочла.

Дома Виктор долго не мог найти статью. Прочитал заметку о перекопанной улице, перевернул страницу, и Лариса выхватила у него газету.

— Вот. На меня смотри.

Он надел очки.

— Надо же. А я где?

— За ботинками ты.

— Скажи им, пусть меня рядом пририсуют. С коробкой.

Она не засмеялась. Виктор ещё раз прочитал подпись, уже без улыбки.

— Позвони. Телефон же должен быть.

Номер она нашла на последней странице. Девушка, снявшая трубку, сказала, что автор будет после двух, попросила оставить имя и телефон. Лариса продиктовала. Потом девушка спросила, нельзя ли коротко объяснить, в чём вопрос.

— Вы меня напечатали и придумали мне жизнь.

Получилось громче, чем она собиралась. Виктор ушёл на кухню и прикрыл дверь, хотя обедать ещё не садились.

Автор позвонила в половине четвёртого. Назвалась Аней. Сперва спросила, точно ли Лариса узнала себя.

— Точно. Я в тот день мужа ждала.

— Просто снимок общий, из сквера. Там лица не очень крупно.

— Соседка узнала сразу.

— Понимаете, подпись собирательная. Мы не писали вашу фамилию.

— А чьи там дети разъехались?

На другом конце стало тихо.

— Это о ситуации в целом. О поколении.

Лариса села. До звонка она то и дело подходила к телефону, лежавшему на подоконнике.

— Уберите фотографию.

— Из газеты уже не уберёшь. Тираж вышел в четверг.

— Тогда напишите, что ошиблись.

Аня сказала, что обсудит с редактором. Лариса спросила, когда будет ответ. Девушка предложила зайти утром.

Редакция помещалась на втором этаже над магазином обоев. Лариса пришла одна. Виктор хотел с ней, но она сказала, что вдвоём там нечего делать. Уже на лестнице пожалела. Виктор бы не стал подбирать слова перед каждым ответом.

Аня оказалась женщиной лет тридцати, с гарнитурой на шее. Она встала, отодвинула от стола стул для посетителей и зачем-то извинилась за коробки в проходе. На краю стола лежал открытый номер газеты.

— Я посмотрела исходный кадр, — сказала она. — Да, вы хорошо видны. Когда уменьшаешь на экране, иначе кажется.

— А вы меня снимали?

— Наш фотограф. Он принёс несколько кадров из города. Я выбрала этот.

— Со мной никто не разговаривал.

— Я понимаю.

— Не похоже.

Аня сняла гарнитуру и положила рядом с клавиатурой.

— Мне очень жаль, что вам неприятно. Мы хотели, чтобы люди заметили тех, кто рядом. У нас женщина есть, она за неделю ни с кем не разговаривает, кроме кассира. После статьи уже трое предложили ей помогать.

Лариса посмотрела на неё. Девушка говорила без раздражения, даже с надеждой, словно сейчас они наконец договорятся.

— Про ту женщину и надо было написать.

— Она не захотела сниматься.

Аня осеклась и потянулась к телефону на столе, хотя он не звонил.

Из соседней комнаты вышел мужчина с чашкой.

— Вы по фотографии? Проходите ко мне.

Он представился Сергеем Павловичем, редактором. Спросил имя-отчество Ларисы, открыл газету на той же полосе и некоторое время смотрел на снимок.

— Кадр, конечно, выразительный.

— Я щурилась. Там солнце.

— Да, я не об этом. Вас задело, что можно подумать на детей?

— И это тоже.

Лариса уже достала телефон. У неё была фотография с дачи, сентябрьская, где все сидели под навесом, а Виктор держал над столом блюдо, не зная, куда поставить. Можно было показать. Заодно объяснить, что дочь живёт через две улицы, что сын звонит по дороге с работы, что они с Виктором вчера вдвоём никак не могли разойтись на кухне.

Редактор ждал. Она погасила экран.

— Вы ведь не спрашивали, есть у меня дети или нет.

— Поэтому и имени вашего нет. Фотография иллюстрирует тему.

— Под ней написано «её собеседники». Чьи её?

Он подвинул газету к себе.

— Подпись неудачная, согласен. Но сам материал нужный. Нам бы добиться, чтобы социальная служба занималась людьми не только с девяти до пяти. Человек вечером один остаётся, понимаете? Мы об этом уже третий раз пишем. В этот раз хоть отклик пошёл.

— Я не прошу закрывать вашу службу. Я прошу про меня неправду исправить.

Аня стояла в дверях. Редактор повернулся к ней.

— Можно сделать продолжение. О том, как по-разному живут люди одного возраста. Лариса Михайловна расскажет о семье. Хорошая фотография дома, с мужем, с внуками. И эту ситуацию объясним. Получится даже лучше.

— Я могу к вам подъехать, — сказала Аня. — Как вам удобно.

Они оба смотрели на Ларису. Она понимала, что ей предлагают мир. Можно будет отдать газету Рае и сказать, чтобы теперь читала вот здесь. Виктор посмеётся над тем, как вышел на фотографии, позвонит сын. Всё это было бы легче, чем ещё раз объяснять двум взрослым людям, чего она хочет.

— Нет, — сказала она.

— Не хотите дома, можно здесь снять, — предложила Аня.

— Я вообще не хочу сниматься.

Редактор поставил чашку на подоконник.

— Тогда как мы покажем, что всё не так?

— А как вы показали, что так?

Она сразу пожалела о резкости. Ей ещё надо было с ним договориться. Лариса подтянула к себе стул и села удобнее. Уходить она не собиралась.

— Напишите, что со мной не разговаривали. И про детей не знали. Без моей фамилии. Вы же её тогда не написали.

— То есть вы хотите, чтобы мы сами объявили, что выдумали подпись?

— Да.

В коридоре кто-то спросил, где оставить объявления. Аня вышла ответить. Редактор ещё раз перечитал две строки под фотографией.

— Исправление будет в следующем номере, — сказал он. — Но всю полосу мы под него не отдадим.

Лариса кивнула. Ей и в голову не приходило просить целую полосу. Только сейчас она поняла, что сидит в пальто и ей жарко.

— Можно я прочту до печати? Чтобы опять не получилось.

Он помедлил, потом придвинул клавиатуру.

Обратно она шла пешком. У сквера свернула на другую сторону улицы, хотя до перехода пришлось сделать крюк. На скамейке никого не было.

Дома Виктор спросил, что решили.

— Напечатают, что не разговаривали со мной.

— Извинились?

— Она извинилась. Он не знаю.

Виктор хотел что-то сказать, но только снял крышку с кастрюли.

— Суп будешь?

Лариса с утра ничего не ела.

В среду Аня прислала текст. В нём говорилось, что фотография носила иллюстративный характер и могла создать неверное впечатление. Лариса прочла это Виктору.

— Ну вот, — сказал он. — Напечатают, и всё.

Она перечитала ещё раз и позвонила в редакцию.

— Там у вас впечатление неверное. А подпись какая была?

Аня вздохнула.

— Я поняла. Сейчас.

Новый текст пришёл через час. Лариса читала его долго, хотя там было всего четыре предложения. Фотографию опубликовали без согласия изображённой женщины. Сотрудники с ней не беседовали. Сведения о её детях и общении с прохожими не были проверены и не соответствуют действительности. Редакция приносит извинения.

Она ответила, что согласна с таким исправлением.

В четверг Рая снова ждала у почтовых ящиков. На этот раз она сама принесла газету к лифту.

— Тут про тебя маленько. Я еле нашла.

Исправление стояло на второй странице, под заметкой о приёме граждан. Заголовок был короткий, без фотографии. Лариса прочла все четыре предложения. Те же самые.

— А я всё равно не понимаю, — сказала Рая. — Вроде хорошее дело затеяли. О стариках хоть вспомнили.

Лариса сложила газету.

— Да. Хорошее.

Она не стала снова рассказывать Рае, что говорила в редакции. Дверь лифта открылась, и соседка придержала её рукой.

— Ты едешь?

— Мне в магазин.

Газету Лариса отнесла домой. Потом они с Виктором вышли за лампочками. В прихожей уже неделю горела одна из трёх, а остальные он всё собирался подобрать по образцу.

У сквера Лариса остановилась. До магазина оставалось шагов сто. Можно было пойти с ним, напомнить про свет над зеркалом, постоять у прилавка. Она посмотрела на скамейку и рассердилась, что опять выбирает дорогу из-за неё.

— Я тебя тут подожду.

Виктор обернулся.

— Не замёрзнешь?

— Нет.

Она села. Муж ещё стоял у дорожки, проверяя, в тот ли карман положил перегоревшую лампочку.

— Иди, Вить. Я посижу.

---

Ваше участие помогает выходить новым текстам

Спасибо, что провели с нами это время. Поделитесь, пожалуйста, своим взглядом на историю в комментариях и, если не сложно, перешлите её тем, кому она может понравиться. Поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы от всего сердца благодарим тех, кто уже помогает нашему каналу жить и развиваться. Поддержать ❤️.

— Только не говори, что так и надо.

Валя поставила на сестрино крыльцо миску с помидорами. Самый большой лежал трещиной вверх. Из-под плодоножки она уходила почти до середины, и в щели выступил сок.

Люба вытерла руки о передник.

— Я такого не говорила.

— Весной говорила. Сажай, не пожалеешь.

— А ты пожалела?

Валя подвинула миску ногой, освобождая проход.

— Салат сделаешь, потом два дня режешь на томат. Я уже на кастрюли смотреть не могу. Вчера вечером полила, утром семь штук вот таких. А до этого целые висели.

Люба взяла верхний помидор, повернула к свету. Розовый, тяжёлый, он едва помещался в ладони.

— Хороший ведь.

— Так забери.

Сестра положила его обратно.

— Сколько ты вчера вылила?

— Сколько надо. Земля сухая была.

— А до вчерашнего когда?

— В четверг. Ты же знаешь, я по понедельникам и четвергам.

Люба молчала, и Валя уже знала, что услышит. Сама виновата. У младшей сестры это выходило даже без слов.

В мае Люба принесла ей восемь крепких кустиков. Своей рассады у Вали не хватило, пришлось взять. Теперь на правой грядке висели крупные розовые плоды, на левой краснели её обычные сливки. Сливки тоже трескались, но редко. Розовые же приходилось каждое утро ощупывать с обратной стороны, прежде чем положить в корзину.

— Пойдём к тебе, — сказала Люба.

— Зачем? Тут всё видно.

— Тут помидоры. Я землю посмотрю.

Валя подняла миску.

— И у тебя посмотрим. А то у тебя всегда всё хорошо.

Люба распахнула калитку в огород. В её теплице между кустами лежала подсохшая трава, двери с обоих торцов были открыты. Валя сразу заметила на нижней кисти розовый плод с бурым кольцом возле плодоножки.

— А этот?

— Этот тоже треснул.

— Вот видишь.

— Вижу. Я их третий год сажаю. Вкусные, а кожица нежная. У меня тоже бывают.

— Ты бы в мае сказала.

Люба нагнулась к кисти, но срывать помидор не стала.

— Надо было сказать, — ответила она.

Это немного сбило Валю. Она приготовилась спорить дальше, а сестра уже шла к выходу.

До Валиного дома было пять минут. Миску она оставила у себя на кухне, и они прошли в огород.

Из теплицы пахнуло горячим воздухом. У двери термометр показывал тридцать восемь. Валя стояла на солнце, потом шагнула внутрь, в тень от кустов. Легче не стало.

— Заднюю дверь открой, — попросила Люба.

— Её ветром бьёт.

— Привязать можно.

— Можно, — сказала Валя. — У тебя всё можно.

Она всё-таки вышла с другого конца и закрепила дверь шнуром за столб ограды. Вернувшись, увидела, как сестра отодвигает сухую корочку земли возле края грядки.

— Там мокро, — сказала Валя. — Вчера до темноты лила.

Ниже земля действительно была тёмная и лепилась. Люба отряхнула пальцы.

— А в воскресенье какая была?

— Сухая, я же тебе говорила.

— Вот после сухой и налились резко. Внутри плод прибавил, а кожица не успела.

Валя посмотрела на нижнюю кисть. Один помидор упирался в подвязку, другой висел свободно. Оба были с трещинами.

— Сливки почему не лопнули?

— У них кожица другая. И сорт другой. Розовые к такому чувствительнее.

— Значит, всё-таки сорт.

— И сорт. Я с ним тоже вожусь.

Валя отвернулась к двери. Солнце уже перешло за конёк, а в теплице всё ещё было душно. Последнюю неделю она открывала её после завтрака, когда кончала домашние дела. К этому времени помидорные листья у стенки становились вялыми. Валя принимала это за просьбу о воде, но до дня полива терпела, а потом наливала с запасом.

— Мне теперь каждый час сюда бегать?

— Зачем каждый час? Утром посмотри, что под коркой. В жару одно, в пасмурный день другое.

— Всю жизнь два раза в неделю поливала.

Люба выпрямилась.

— Так у тебя этой теплице второй год. До этого плёнку с боков поднимала. Забыла?

Валя не забыла. Просто ей казалось, что с поликарбонатом хлопот станет меньше. Каркас поставили крепкий, двери не нужно было сворачивать рулоном, как прежнюю плёнку. А заднюю дверь она сама велела сыну подогнать потуже, чтобы весной не дуло.

Люба ушла перед обедом. Валя её не задерживала. Осталась стоять у грядки и считать треснувшие помидоры, хотя уже считала их утром.

В четверг она вышла к теплице с полной лейкой. Ночью прошёл дождь, жара спала. Обычно дождь не влиял на её порядок — под крышей-то сухо. Но теперь Валя поставила лейку на дорожку и маленьким совком осторожно вынула землю у края грядки, в стороне от стеблей. На глубине ладони земля оставалась влажной.

Она засыпала ямку и вылила воду под молодую яблоню.

К вечеру небо очистилось. На следующее утро Валя открыла обе двери до завтрака, а к полудню снова пришла проверить термометр. На солнце было жарко, но сквозь теплицу тянуло воздухом. В субботу под верхним слоем почва начала подсыхать. Валя несколько раз возвращалась к одному месту, пока не рассердилась на себя.

Ведь и раньше умела понять, сухая земля или нет. С чего теперь стала ждать разрешения?

Она принесла воду из бочки и поливала медленно, по земле вокруг кустов. Давала впитаться, переходила к следующему растению, потом возвращалась. Не пыталась за один раз налить на несколько дней вперёд. Позже проверила совком, промочила ли почву глубже, и убрала лейки в сарай.

Вечером позвонила Люба.

— Ну что у тебя?

— Полила.

— Сегодня же суббота.

— Я знаю, какой сегодня день.

Сестра помолчала.

— У меня сетка есть. Кусок после огурцов остался. Притенить с солнечной стороны хватит.

— Принеси. Только листья я обрывать больше не буду. Плоды и так наружу вылезли.

— А я разве велю обрывать?

— Ты сейчас не велишь. Я так говорю.

Сетку они закрепили снаружи на следующий день. Пришлось искать, за что зацепить нижний край, чтобы не хлопал. Люба держала, пока Валя завязывала шнур, потом отошла и посмотрела из-за смородины.

— Вроде не темно.

— Внутри видно, — отозвалась Валя. — И печёт меньше.

К вечеру она расстелила по влажной грядке подсушенную траву, оставляя возле стеблей свободное место. Травы у неё хватало, раньше всю относила под яблони. Наутро, раздвинув её, Валя обнаружила, что земля под ней не схватилась сухой коркой. Но проверять почву всё равно продолжила.

Через несколько дней она принесла с огорода всего два помидора с новыми трещинами. Положила их отдельно. Остальные были целые, и ей захотелось немедленно позвонить сестре, но она удержалась.

Дни стали прохладнее, ночами приходилось закрывать двери. Валя уже понимала, что сравнение получается неточное. Она изменила полив, прикрыла теплицу от солнца, а тут и погода помогла. И всё-таки выбрасывать по полмиски каждое утро больше не приходилось.

В воскресенье Люба зашла после обеда. Валя как раз собиралась в теплицу.

— Пойдём, покажу.

На второй кисти висел ровный розовый помидор, который она берегла уже три дня. Валя хотела снять его совсем спелым. Повернула кисть к проходу и увидела возле плодоножки тонкую свежую щель.

— Ну вот, — сказала она.

Люба наклонилась.

— Дозрел.

— Я уж и открываю, и землю щупаю. Всё равно.

— Реже стали?

— Реже.

— Совсем без трещин я тебе не обещаю. Вон ночи холодные пошли, а днём опять солнце.

Валя сняла помидор. По весу он был не меньше тех, первых. Обиднее всего было, что она с утра видела его целым и оставила ещё повисеть.

— Этот-то зачем держала? — спросила Люба.

— Хотела с куста съесть. Чтоб как следует.

— Так съешь.

— Мыть надо.

Они вышли к умывальнику. Валя подставила помидор под воду и посмотрела на щель. Свежая, чистая. Этот можно было разрезать сейчас. Из тех, что она приносила две недели назад, несколько пришлось выбросить — в глубоких трещинах мякоть уже размякла и потемнела.

— Остальные буду раньше снимать, — сказала она. — Которые розоветь начали. Дома дойдут.

— Я тоже так делаю. Только иной раз жалко. Всё кажется, завтра вкуснее будут.

Люба села на ступеньку. Валя принесла из кухни нож и тарелку, вырезала повреждённое место. Под кожицей была плотная розовая мякоть, семян мало. Она разрезала помидор на крупные дольки.

Некоторое время обе ели молча. Люба подхватывала дольки за кожицу, чтобы не текло на платье.

— Вкусный, — сказала Валя.

— Я ж тебе говорила.

Валя посмотрела на неё.

— Про вкус говорила. Про остальное потом выяснилось.

— Ладно, — ответила Люба. — Виновата. Расхвалила.

Люба взяла ещё одну дольку.

— На тот год я сливок больше посажу, — сказала Валя. — Поищу, чтобы к растрескиванию устойчивые были. Мне столько перерабатывать не надо.

— А этих сколько оставить?

Люба спросила осторожно, уже вставая со ступеньки.

Валя прикинула расстояние на правой грядке.

— Четыре. Мне хватит.

Потом подвинулась и поставила тарелку между собой и сестрой.

— Посиди ещё. Я соли не принесла.

---

Как можно поддержать авторов

Каждый лайк и каждый комментарий показывают нам, что наши истории живут не зря. Напишите, что запомнилось больше всего, и, если не трудно, перешлите рассказ тем, кому он может быть важен. Дополнительно поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы очень благодарны всем, кто уже рядом с нами. Поддержать ❤️.

— Мам, я тебе в следующий раз эти сорок минут добавлю.

Саша ещё не снял ботинки. Валентина стояла в дверях кухни с прихваткой в руке и смотрела, как он расстёгивает молнию куртки.

— Какие сорок минут?

— Ну я же к двенадцати обещал.

— Снимай уже. Рыба готова.

Он наклонился к шнурку. Из кармана куртки выпала перчатка, и Валентина подняла её, сунула в рукав. Ей хотелось спросить, где он был, но она уже знала. У Виктора перестал показывать телевизор. Саша собирался только заехать к нему по дороге, а просидел больше часа.

Про телевизор он написал ещё из отцовской квартиры. Валентина ответила «понятно», хотя ничего понятного в том, что телевизор нельзя было настроить второго января, для неё не было.

В комнате Саша сразу сел за стол.

— Руки-то помыл?

— Сейчас.

Он встал и пошёл в ванную. Валентина переложила рыбу с противня. Купила сибаса, хотя сама предпочитала судака. Саша когда-то похвалил именно такого, запечённого целиком, и она запомнила. На коже разошлись надрезы, из брюшка вывалился кружок лимона.

— Тебе всего положить? — спросила она, когда он вернулся.

— Рыбу давай. Салата немного.

— Я без лука сделала.

— Знаю, мам.

Он ел, расспрашивал про её работу, про соседку, с которой они ходили в бассейн. Валентина рассказывала. Про то, как перед праздниками сломался принтер и весь отдел печатал у директора, а тот всякий раз выходил посмотреть, кто опять пришёл. Саша засмеялся, и она тоже засмеялась. Можно было бы так и сидеть.

Потом он повернул левое запястье, посмотрел на часы и сразу потянулся за хлебом.

Валентина замолчала на середине фразы.

— Я слушаю, — сказал он.

— До трёх у меня?

— Ну да. К четырём папа ждёт.

— Успеешь. Ехать сорок минут.

— Сегодня, может, дольше.

Она отложила вилку.

— На телевизор-то утром время нашлось.

Саша перестал жевать.

— Мам, я же извинился.

— Я ничего не говорю.

— Я в следующий раз сначала к тебе. И подольше.

Она хотела сказать, что дело вовсе не в этом. Но как раз в этом дело и было. Утром он посидел у отца, а теперь уйдёт к нему опять. И Виктор ещё спросит, почему так рано, будто не знал, откуда приехал сын.

Они разошлись шесть лет назад, когда Саша уже жил отдельно. Делить его никто не собирался. Делили накопления, дачный участок, книги. Сын помогал вывозить книги, нанимал машину. Потом начались первые праздники порознь.

В тот Новый год он провёл вечер с матерью, а утром поехал к отцу. Виктор позвонил ему за пять минут до полуночи и спросил, не мешает ли. Валентина слышала этот разговор, потому что Саша отошёл лишь в прихожую. После звонка она сказала, что один вечер можно было бы и не напоминать о себе.

На следующий год Саша сам предложил встречать Новый год у себя, а первого января побыть по три часа у каждого. С дорогой выходил почти целый день. Валентина тогда согласилась. Ей даже стало легче. Больше не надо было спрашивать, когда он придёт и сколько пробудет. С двенадцати до трёх было её время.

Теперь ему было тридцать пять. Он жил на другом конце города, по будням почти не выбирался из конторы, где занимался сметами. В праздники ездил с едой от матери к отцу, от отца вёз обратно то яблоки, то банки. Иногда забывал пакеты в машине до следующего дня. Однажды Саша признался, что забыл её котлеты и пришлось выбросить. Валентина стала давать меньше.

— Хочешь ещё? — спросила она.

— Не, спасибо. Очень вкусно.

На его тарелке оставался салат.

— У папы ел?

— Бутерброд.

— А в четыре что?

— Он солянку сварил.

— Ты её сроду не любил.

— Нормальная солянка. Я ем.

Она посмотрела на противень. Рыба была большая, с расчётом, чтобы сын и здесь поел, и с собой взял.

— Я тебе заверну.

— Мам, только чуть-чуть.

Ей захотелось сказать, что он мог бы заранее предупредить. Она с утра возилась. Потом вспомнила, как он сидел у неё в прошлое Восьмое марта и доедал второй кусок торта. Она сама положила. Сказала, что у отца ему и есть-то толком нечего.

— А ты дома вчера был? — спросила она.

— Когда?

— Новый год встречал где?

— У Лёшки. Я тебе говорил.

— Не помню.

— Мам, мы с тобой ночью разговаривали. Ты спросила, кто ещё пришёл.

Она и правда спрашивала. Помнила шум в телефоне и то, что сын быстро попрощался. Ей тогда показалось, что он стесняется долго разговаривать с матерью при друзьях.

— Хорошо посидели?

— Хорошо.

— А чего больше ничего не рассказываешь?

Он посмотрел на неё с недоверием.

— Ты же не спрашиваешь.

Она могла бы возразить. Она всегда спрашивала, как дела, как работа, что он ест. Но про вчерашний вечер он сказал только, что хорошо посидели, и уже собирался помогать убирать со стола.

— Сиди. Я сама.

— Да мне нетрудно.

Саша отнёс посуду на кухню. Валентина включила воду, потом выключила, не начав мыть.

— Давай больше не будем так.

— Как?

— По три часа. У меня, у отца. С дорогой.

Он взял полотенце.

— Ну давай в следующий раз наоборот. С утра к нему, вечером к тебе. У тебя хоть торопиться не буду.

— Не наоборот. Вообще.

Саша молчал, держа полотенце в руках.

— Приходи, когда тебе удобно. Если не в праздник, то в другой день.

— Мам, ты обиделась из-за этих сорока минут?

— Обиделась, — сказала она. — Сидела тут, злилась. Зачем ему телевизор именно сейчас. А ты должен был приехать, поесть и ещё меня успокоить.

— Я бы и так заехал к нему. Он же один не разберётся.

— Да я знаю. Только потом ты мне собрался сорок минут возвращать. Когда успел задолжать?

Сын повесил полотенце на ручку духовки.

— Вы же оба ждёте. Я не могу к одному приехать, а к другому нет.

— Почему?

— Мам.

В этом коротком слове было столько утомления, что Валентина отвернулась к раковине. Сама спросила. Сама же потом интересовалась, что отец готовил, кто приходил, почему так поздно отпустил. Будто проверяла, на кого потратили больше.

— Мы с ним разошлись, — сказала она. — А ты нам теперь каждый праздник устраиваешь, чтобы никому не хуже. Любим тебя, а ты только и смотришь, как бы к другому не опоздать.

Саша прислонился к краю стола.

— Он подумает, что это я придумал. Чтобы вообще не ездить.

— Я с ним поговорю.

— Не надо, мам. Опять начнётся.

Ей и самой не хотелось звонить Виктору. После развода они научились коротко договариваться о том, что ещё оставалось общим, и прекращать разговор раньше, чем возникнет что-нибудь лишнее. Сейчас лишним было всё.

— Я не стану за тебя решать, куда тебе ехать, — сказала она. — Но про себя скажу.

Она взяла телефон в комнате. Саша остался на кухне. Когда Виктор ответил, Валентина прикрыла дверь, не до конца.

— Витя, ты можешь говорить?

— Что случилось?

— Ничего. Саша у меня.

— Знаю. Я к четырём жду.

— Он тебе помог телевизор настроить, потом ко мне примчался. Сидит, часы проверяет. Давай больше не будем делить его по часам.

— Я его не гоню. Пусть сидит у тебя.

Именно этого она раньше и хотела бы добиться. Чтобы Виктор вслух разрешил сыну остаться. Она уже почти ответила «хорошо».

— Нет, не сегодня у меня посидеть. Вообще. Когда может, тогда пусть и приходит.

— А я разве запрещаю?

— Не запрещаешь. Я тоже. Только мы оба помним, у кого он сколько пробыл.

— За меня не надо говорить.

— Хорошо. Я помню. Сорок минут сегодня считала.

Виктор не ответил. Она слышала, как у него работает тот самый телевизор.

— Я суп сварил, — сказал он наконец. — Он сам сказал, что приедет.

— Приедет, наверное. Только не корми через силу. Он здесь поел.

— Я никого через силу не кормлю.

Валентина села на диван. Ей стало трудно говорить без привычной колкости.

— Я не за суп звоню. Саша не должен нам выходные отдавать за то, что мы с тобой не ужились. Я ему уже сказала, чтобы приходил, когда ему удобно.

— Ладно, — ответил Виктор после паузы. — Пусть сам решает.

Она не знала, что значило это «ладно». Чтобы отстала или потому что услышал. Уточнять не стала.

На кухне Саша уже вымыл тарелки.

— Поругались?

— Нет.

— Я всё равно к нему поеду. Обещал.

— Поезжай.

— Сейчас?

Было ещё только начало третьего. Валентина успела подумать, что до трёх он мог бы побыть здесь. От этой мысли стало стыдно, но она никуда не делась.

— Как хочешь, Саш.

Он вышел в комнату, вернулся с курткой.

— Я тогда раньше к нему. Может, вечером ещё к Лёшке успею. Они за город собирались, я отказался.

— Ты же вчера у него был.

— Ну да. И сегодня зовут.

Она кивнула и пошла завернуть рыбу. Потом остановилась.

— Рыбу возьмёшь?

— Мам, мне некуда. Я потом к ребятам.

— Хорошо.

У двери он обнял её и стал натягивать куртку.

— А ты чего делать будешь?

Ей пришло в голову сказать «тебя ждать», как она иногда отвечала в шутку. Сейчас шутка не получилась бы.

— Ещё не знаю.

— Может, кино какое посмотри.

— Может.

Он не сразу открыл дверь.

— Мам, я правда не потому, что у тебя плохо.

— Знаю. Иди.

После его ухода Валентина убрала еду в холодильник и вымыла противень. Больше делать было нечего. Она заглянула в комнату, вернулась на кухню. До трёх оставалось больше получаса.

Захотелось позвонить Виктору и спросить, приехал ли Саша. Она положила телефон на подоконник.

На следующий день сын написал, что уехал с друзьями и вернётся третьего. Валентина ответила не сразу. Потом спросила, есть ли там, где они остановились, отопление. Саша прислал снимок печки и чьих-то ног в носках.

В феврале он позвонил ей вечером накануне праздника.

— Мам, я завтра к папе. Он позвал. А к тебе можно в субботу?

Валентина как раз доставала из морозилки мясо. Хотела сделать жаркое, Саша любил с черносливом.

— Можно.

— Только не с утра. Высплюсь.

— Я тоже с утра в бассейн иду.

Он помолчал.

— Мне завтра заскочить ненадолго? Я могу.

Валентина держала холодный свёрток. В субботу будет так же вкусно, подумала она. Но губы уже складывались в вопрос, к которому она привыкла за шесть лет.

— А у папы ты…

Она замолчала. Саша тоже молчал.

— В субботу приходи, — сказала она. — Выспишься и приходи.

И убрала мясо обратно в морозилку.

---

Как можно поддержать авторов

Каждый лайк и каждый комментарий показывают нам, что наши истории живут не зря. Напишите, что запомнилось больше всего, и, если не трудно, перешлите рассказ тем, кому он может быть важен. Дополнительно поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы очень благодарны всем, кто уже рядом с нами. Поддержать ❤️.

— Ты читай, конечно. Только там всё как было.

Тамара положила перед Раей два листа. На верхнем были напечатаны её фамилия, имя и отчество, даже номер квартиры. Ниже начиналось от первого лица.

— Я думала, ты чай попить, — сказала Рая.

— И чай попью. Очки где твои?

Рая достала очки из кармана кофты. Тамара уже повесила пальто и прошла к мойке сполоснуть руки. У неё дома с утра опять отключили воду, и последние недели она первым делом проверяла, течёт ли у Раи горячая.

Они дружили тридцать семь лет. Когда-то стояли за соседними прилавками, потом магазин закрыли, а привычка встречаться по средам осталась. Если Рая задерживалась в поликлинике, Тамара ждала её во дворе. Иногда Рая несла к ней селёдку, которую умела разделывать тонко, без мелких костей. Поссориться они могли из-за любой ерунды и к концу чая уже обсуждали другое.

Рая прочла первый абзац, потом вернулась к началу.

— Том, а это кто писал?

— Племянник напечатал. Я ему надиктовала. Что?

— Тут написано, я с самого начала была.

Тамара держала мокрые руки над раковиной и оглядывалась в поисках полотенца. Рая показала на крючок у плиты.

— Ты же была, Рай. Мы вместе пришли.

— Я вниз ходила.

— Ну, ходила. На минуту.

Накануне они вернулись из магазина к Тамаре. У самого подъезда разошлись, Тамара поднялась домой, а Рая пошла за хлебом в пекарню на углу. Тамаре нужен был без тмина, для котлет. В пекарне как раз меняли рулон в кассе. Когда Рая вернулась и поднялась до второго этажа, наверху уже кричали.

Тамара стояла у двери соседей с третьего. Мужчина в серой футболке держал её за запястье. Рая видела его пальцы на голой коже, оттянутый рукав Тамариной куртки. Подруга дёргала рукой и говорила, чтобы он отпустил. Мужчина повторял громко, с расстановкой, как будто Тамара была глухая, чтобы она больше не смела звонить в их дверь. За его спиной стояла жена.

Рая поднялась и сказала ему убрать руки. Он разжал пальцы. Тамара сразу повернулась к Рае и заговорила о том, что они опять всё отрицают. Из-за её голоса было не разобрать, что отвечала соседка.

После, уже на четвёртом этаже, у себя, Тамара заставила Раю потрогать пол под ванной. Пол был сухой. Соседи жили прямо под ней и жаловались, что Тамара их заливает. Она же уверяла, что течёт где-то в перекрытии. Из-за этого спорили второй день. По словам Тамары, накануне сосед поднялся к ней, требовал впустить его в ванную. А после магазина она сама пошла к ним, велела вместе ждать слесаря и не наговаривать на неё по всему дому.

Рая не знала, что случилось у их двери до её возвращения.

Теперь на листе было написано, что мужчина толкнул Тамару к лестнице, вывернул ей руку и угрожал расправой. Рая будто бы всё это видела и слышала.

— Руку он тебе держал, — сказала она. — Это я видела. А про лестницу откуда я знаю?

— От меня знаешь.

Тамара села напротив. На запястье у неё проступил синяк, с одной стороны темнее. Она не выставляла его нарочно, просто отодвинула от листов Раино блюдце.

— Ты думаешь, я сама себя об перила била?

— Я этого не думаю.

— А чего тогда?

Рая сняла очки, снова надела. Строка никуда не делась.

— Напишем, что я поднялась, а он тебя держит. И ты просишь отпустить.

— Он не держал. Он выкручивал.

Рая помнила руку между ними. Помнила, как Тамара тянула её к себе. Движение было резким, но кто куда поворачивал кисть, она уже не могла представить. Вчера ей это не было нужно. Она хотела только, чтобы мужчина отпустил и они ушли наверх.

— Том, я не разобрала.

Тамара откинулась на спинку стула.

— Понятно.

— Чего тебе понятно?

— Ничего. Читай дальше.

Дальше было про жену соседа. Та якобы подстрекала мужа и тоже угрожала. Рая слышала только, как она сказала Тамаре уйти. Остальное заглушал крик.

На кухне щёлкнул чайник. Рая встала, заварила чай и достала чашки. Налила Тамаре, поставила перед ней чашку с широкой ручкой. Подруга не подвинула к себе чашку.

— Завтра отнесу, — сказала она. — А они вдвоём будут рассказывать, что я к ним ворвалась. Муж и жена. Два человека. А я одна.

— Ты не одна. Я же напишу.

— Что ты напишешь? Что вышел человек, подержал меня за ручку и домой проводил?

— Зачем ты так.

— А как мне? Ты его видела. Здоровый мужик. Я ему по плечо. Он мне позавчера в квартиру ломился, вчера это. Мне к тебе переехать?

Рая села. Ей захотелось сказать, чтобы переезжала. На диване в комнате можно было постелить, вода у неё есть. Но Тамара не просилась жить. И если предложить сейчас, она рассердится ещё больше.

— Давай я с тобой завтра пойду.

— Подпиши и пойдём.

Тамара достала ручку, положила поперёк нижнего края листа. Так они когда-то передавали друг другу накладные. Рая вспомнила, как Тома подменяла её по вечерам, когда сын готовился к вступительным и с ним надо было сидеть над математикой. Сама Рая математику почти забыла, но сын занимался, только если она была рядом. Тома оставалась до закрытия, считала её кассу, потом ехала через весь город. Никогда об этом не напоминала.

— Я подпишу другое, — сказала Рая. — То, что сама видела.

— Значит, я вру.

— Нет.

— Ну объясни мне тогда. Я тебе говорю, он меня толкнул. Ты говоришь, не напишу. Как это называется?

Рая отодвинула от себя ручку.

— Я там не стояла, Том.

Подруга долго смотрела на неё. Рая смотрела на лист.

— А вчера ты чего говорила?

Вчера Рая сказала, что сосед совсем обнаглел. Потом сказала, что таких надо учить. Она помнила и другие свои слова, ещё резче. Тамара ходила по кухне с красными пятнами на шее, прикладывала к руке мокрую салфетку, и Рая поддакивала, пока разбирала покупки.

— Говорила, — признала она.

— Вот.

— Он и обнаглел. Хватать тебя незачем.

— Только подписаться под этим ты боишься.

— Под этим не боюсь.

Рая придвинула лист и пальцем показала строчку. Тамара не наклонилась посмотреть.

— Ты на работе за меня вставала. Помнишь, заведующая с тем возвратом? Никто слова не сказал, одна ты.

— Помню.

— А теперь что изменилось?

Тогда Рая сама принимала товар и знала, что коробку принесли уже вскрытой. Она могла сказать это Тамаре. Получилось бы, что она объясняет ей разницу между тем разом и этим, как маленькой.

— Давай перепишем, — попросила она.

Тамара встала.

— Не надо.

Она пошла в прихожую одеваться. Рая хотела взять чашку и вылить остывший чай, но удержалась. Ей казалось, если Тома вернётся за листами, то всё-таки сядет обратно.

— Я сегодня напишу. Принесу тебе.

— Не трудись.

Листы Тамара забрала. Ручка осталась на столе.

После её ухода Рая долго не мыла чашки. Потом позвонила сыну, спросила, купил ли он зимнюю резину. Он ответил, что купил ещё в сентябре, она уже спрашивала. Рассказать ему о Тамаре Рая не смогла. Пришлось бы услышать, что всё правильно сделала, а ей почему-то не хотелось, чтобы он говорил о Томе.

Вечером она взяла лист из пачки для принтера. Принтера у неё давно не было, бумага осталась. Написала дату, адрес Тамариного дома. На словах «поднявшись на третий этаж» остановилась и ещё раз вспомнила лестницу.

Сосед стоял на пороге. Тамара перед ним. Его жена чуть сзади. Хлеб Рая держала в левой руке, правой держалась за перила. Своё «уберите руки» она услышала заново, даже вспомнила, что не крикнула, а сказала низко, непривычно для себя.

Она написала, что мужчина удерживал Тамару за запястье, хотя та требовала отпустить. Что после её просьбы отпустил. Про начало ссоры и угрозы написала отдельно, что при этом не присутствовала и их не слышала.

Последнее ей захотелось зачеркнуть. Можно ведь просто не упоминать. Но тогда опять получалось, что её слова подходят ко всему Тамариному рассказу. Рая оставила как было, поставила подпись и номер телефона.

Утром позвонила Тамара.

— Моя ручка у тебя?

— Да.

— Я зайду.

Рая стала одеваться. Тамара собиралась отнести заявление до обеда. Вдруг всё же согласится пойти вместе.

Подруга пришла, когда Рая застёгивала сапоги. Увидела пальто на вешалке, сумку на табуретке.

— Ты куда?

— С тобой хотела.

Тамара ничего не ответила. Прошла на кухню за ручкой. Пока её не было видно, Рая расстегнула верхнюю пуговицу кофты, под пальто в ней было бы жарко.

Тамара задержалась на кухне. Там на столе лежал исписанный лист. Рая оставила его на виду, чтобы не начинать разговор с протянутой бумаги.

— Это твоё?

— Да. Я написала.

Рая подошла к кухне. Подруга читала стоя у окна. Рая не объясняла, где какая строчка.

— Тут выходит, он сразу отпустил.

— Он только после моих слов отпустил.

— А до этого?

— Том, я так и написала. Ты просила, а он держал.

Тамара ещё раз посмотрела в лист.

— Про то, чего ты не видела, обязательно писать?

Рая молчала.

— Ясно, — сказала Тамара. — У меня в ванной всё разобрали. Слесарь был с утра. Сказал, труба в перекрытии. И никакая не моя ванна.

Рая уже открыла рот, чтобы возмутиться вместе с ней. Спросить, слышали ли соседи, заставила ли Тома их посмотреть. Но Тамара продолжила, не дожидаясь ответа.

— Половину короба снял. Теперь ищи, кто обратно сделает.

— У Славы спросить? Он тебе тогда полочку…

— Сама найду.

Рая кивнула. Она всё ещё держала в руке шарф.

Тамара сложила лист вдвое и убрала в сумку.

— Возьмёшь? — спросила Рая.

— Там хоть про руку есть.

Она пошла в прихожую. Рая потянулась за пальто, но подруга покачала головой.

— Не надо. Я одна схожу.

— Ты потом позвони. Как там.

— Посмотрю.

Рая открыла дверь. Мимо двери спускался сосед. Тамара переждала, пока он пройдёт. Обычно в эту минуту они договаривали всё, что не успели на кухне. Рая вдруг вспомнила, что у Тамариной дочери в субботу день рождения и они собирались вместе выбирать подарок.

— А в среду мы…

Тамара поправила сумку на плече.

— В среду не приходи. Я сама позвоню.

---

Спасибо, что читаете наши истории

Если вы увидели в этой истории что-то своё, напишите об этом в комментариях — мы ценим такую откровенность. Поделитесь текстом с теми, кому он может понравиться. При желании поддержать наш авторский труд можно через кнопку «Поддержать». Спасибо каждому, кто уже откликнулся и помогает нам. Поддержать ❤️.

«Уехал. Вот что огласка делает».

Под сообщением стояла фотография свободного съезда с тротуара. Ещё двадцать минут назад там стояла белая машина, загородив съезд передними колёсами, и Алла, возвращаясь с рынка, спускала тележку через бордюр. Пришлось сначала снять сумку, потом перетащить раму. Одно колесо выскочило из крепления. Мужчина из соседнего подъезда вставил его обратно и посоветовал не возить столько.

Алла поставила под сообщением поднятый палец.

Вечером Нина зашла к ней с квитанцией за ремонт доводчика. Они собирали деньги по этажам, и в Нинином списке против трёх квартир ещё было пусто.

— Видела, как с машиной получилось? — спросила Нина. — А я ему два раза записку подкладывала. Он её на асфальт бросал.

— Видела. Сама там сегодня корячилась.

— Вот. А теперь до человека дошло.

Нина пододвинула квитанцию. Алла проверила сумму, достала из ящика свои деньги и положила рядом. Они ещё поговорили о мастере, который обещал прийти в субботу. Пока Нина была здесь, телефон несколько раз подавал голос. В чате обсуждали, куда теперь переставили белую машину. Кто-то предложил и дальше выкладывать снимки. Почти все, кто ответил, были за. Только соседка со второго написала, что сперва можно попросить по-человечески. Ей ответили, что просили уже сто раз.

За следующие дни появились снимки окурков у скамейки, велосипедов перед пожарным шкафом и пакета у двери на шестом этаже. На фотографии пакета был виден нижний край мужского халата. Хозяин квартиры как раз открывал дверь.

«Кто у нас такой душистый?» — спросил сосед с десятого.

Алла увеличила снимок. Узнала коврик с жёсткой щетиной, который сама когда-то советовала купить Леониду. У него прежний всё время скользил по плитке.

«Шестьдесят седьмая», — написала она.

Нина ответила почти сразу.

«Леонид, уберите, пожалуйста. Здесь люди ходят».

Алла отложила телефон. Она жила этажом выше и часто спускалась пешком. Пакеты у этой двери ей попадались и раньше. От одного летом остался мокрый след, и Алла тогда сама вытерла площадку, чтобы не разносить по лестнице. Леонид на замечание сказал, что собирался вынести. Даже спасибо за тряпку не сказал.

Теперь под фотографией прибавлялись ответы.

«Он и машину к крыльцу ставит».

«Сегодня пакет, завтра диван».

Кто-то прислал ещё один снимок того же места. Пакет стоял чуть боком, ручки были связаны. На этот раз двери в кадре не было.

«Опять».

Алла хотела написать, что это вроде бы тот же пакет, но в этот момент ей позвонила сестра. После звонка она пошла чистить картошку и к переписке вернулась только перед сном.

Фотографий было уже три. На последней Леонид выходил из квартиры в халате и домашних шлёпанцах. В руке он держал пакет. Лицо получилось смазанным, рот открытым.

«Пошёл наш красавец».

Ниже кто-то прислал увеличенное лицо Леонида. Алла убавила яркость экрана. Без очков она не сразу разобрала подпись, а когда разобрала, под ней уже было семь смеющихся значков.

«Мистер Подъезд».

Она пролистала назад. Между первым и последним сообщением с фотографиями прошло одиннадцать минут.

Утром Алла встретила Леонида у почтовых ящиков. Он вынимал из своей ячейки рекламные листки и сразу бросал в урну. Один сложенный пополам лист застрял в щели. Леонид дёрнул сильнее, бумага порвалась.

— Вам лучше в чат написать, — сказала Алла. — Что вы убрали.

Он обернулся.

— Зачем?

— Чтобы не продолжали.

Леонид полез в карман куртки, достал телефон, но не включил.

— Я написал вчера. Не видели?

Она не видела. Среди картинок и ответов его сообщение потерялось.

— Там же три фотографии, — сказала она. — Как будто вы всё время выставляете.

— Выставляю. Только вчера один раз. Пакет завязал, пока ведро мыл, поставил снаружи. Да, не надо было. Теперь мне что, про ведро всем писать?

Он затолкал телефон обратно.

— И жена моя здесь при чём?

— А что с женой?

— Почитайте.

Леонид ушёл, не закрыв до конца ящик. Алла прижала дверцу и поднялась к себе.

В переписке, ниже увеличенного лица, кто-то спросил, куда смотрит хозяйка. Другой ответил, что хозяйка, наверное, такая же. Жена Леонида в чате не состояла. Алла знала её в лицо, они здоровались в лифте. Больше о ней Алла почти ничего не знала.

Нашлось и вчерашнее вечернее сообщение Леонида.

«Пакет вынес. Прошу больше меня не снимать».

Ему ответили, что в подъезде снимают не его, а нарушение. Потом пошли разговоры о халате.

Алла набрала, что пакет на всех снимках один и тот же. Перечитала и отправила.

С десятого этажа ответили, что важна не частота, а отношение. Нина поставила под этим сообщением палец, такой же, какой несколько дней назад поставила сама Алла.

До обеда чат молчал. Потом кто-то нашёл фотографию Леонидовой машины у крыльца, снятую ещё летом. Алла помнила тот день, потому что сама просила его отъехать. Машина мешала выгружать новые перила. Тогда он отъехал, но успел поругаться с рабочими.

Теперь снимок вернули в переписку.

«Для тех, кто считает, что человек один раз ошибся».

Алла нажала на поле ответа. Она набрала несколько слов и стёрла. Она ведь и сама не считала, что один раз. Вспомнила мокрый след летом, Леонидово недовольное лицо. Он мог не здороваться. Мог сказать «я тут живу» так, будто другие жили где-то в другом месте.

Нина позвонила ближе к вечеру.

— Видела? Он теперь из чата вышел. Очень удобно.

— Может, хватит уже про него?

— А что хватит? Мы же не про хорошую жизнь разговариваем. Ты сама на его мусор ругалась.

— Ругалась.

— Ну так я не поняла.

Алла отошла от плиты. На плите закипела вода, и она убавила огонь.

— Пакет он унёс. А мы всё про него.

— Потому что завтра опять поставит. Алла, ты же не первый год здесь живёшь.

В трубке загудел домофон. Нина сказала, что ей привезли продукты, и разговор закончился.

В субботу Алла спустилась проверить доводчик. Мастер уже ушёл. Дверь закрывалась ровно, без удара, только в самом конце коротко щёлкал замок. Нина стояла рядом с Павлом с десятого этажа. Алла узнала его по куртке, в которой он был на фотографии в чате. Тогда собирали людей на уборку двора, и Нина снимала всех с граблями.

— Проверили? — спросила Алла.

— Всё хорошо, — ответила Нина. — Мы сейчас к шестьдесят седьмой поднимемся. Раз он читать не хочет.

— Зачем?

— Поговорить, — сказал Павел.

Алла посмотрела на него, потом на Нину. Та уже вызвала лифт.

— Он хамить начнёт, — добавил Павел. — Я сниму, чтобы потом не переврал.

— Вы ещё не пришли, а уже снимать собрались.

— А чего мне ждать?

Лифт открылся. Нина вошла первой. Алла могла остаться у подъездной двери, пройти ещё раз во двор, проверить, как она закрывается снаружи. Вместо этого вошла вслед за соседями.

На шестом этаже Павел достал телефон. Нина позвонила в дверь Леонида.

Он открыл не сразу. Был в брюках и майке, на носу очки.

— Вам чего?

— Леонид, мы хотели нормально поговорить, — начала Нина.

Он увидел телефон.

— Уберите.

— Он пока не снимает.

— А я откуда знаю?

— Если спокойно разговаривать, то и снимать не понадобится, — сказал Павел.

Леонид взялся за край двери.

— Я с вами разговаривать не буду.

— То есть нагадить можете, а ответить людям не можете?

Павел поднял телефон выше. Леонид шагнул вперёд. Алла встала между ними, тесно прижавшись плечом к стене, потому что площадка была узкая.

— Павел, опустите.

— Вы-то чего?

— Нина, мы зачем к нему втроём пришли?

— Ты сама за нами пошла.

Алла не ответила. За её спиной Леонид тяжело дышал. Ей было неприятно стоять к нему так близко. Хотелось отойти к лифту, чтобы все перестали на неё смотреть.

— Вы в чате извинитесь, и закроем вопрос, — сказал Павел, обращаясь к Леониду через её плечо.

— За пакет? — спросил тот.

— За отношение к соседям.

— У вас сейчас проход свободен, — сказала Алла. — Что вы снимаете?

— Я пока ничего не снял.

— Тогда уберите телефон.

Павел повернулся к Нине. Та молчала.

— Как хотите, — сказал он и опустил руку. — Потом сами с ним разбирайтесь.

Нина нажала кнопку лифта. Алла осталась на площадке. Пока ждали кабину, никто не говорил. Было слышно, как этажом ниже возятся с замком.

Когда лифт ушёл, Леонид спросил её, кто сообщил номер квартиры.

— Я, — сказала она.

— Я так и думал. Вы же всем здесь помогаете.

Он произнёс это без усмешки, и ответить оказалось нечего.

— Простите, — сказала Алла.

— Вы им скажите.

— Скажу.

— И не надо писать, что мы поговорили и у меня всё хорошо.

— Не буду.

Он закрыл дверь.

Дома Алла сперва открыла личную переписку с Ниной. Набрала «Я не хотела тебя при всех» и стёрла. Потом вошла в общий чат.

«Номер квартиры написала я. Не надо было этого делать. Сегодня мы пришли к Леониду втроём, и Павел держал перед ним телефон. Пакета на площадке не было. Прошу убрать фотографии, на которых видно лицо Леонида, и сообщения про его жену. Я тоже поддерживала такие снимки. Теперь не буду».

Она отправила сообщение и положила телефон на стол. Через минуту взяла снова.

Павел написал, что ничего не снимал, а адвокатов Леониду никто не нанимал. Кто-то напомнил про её собственное летнее возмущение. Алла ответила, что возмущалась и сейчас не хочет ходить мимо чужого мусора.

«Так что тогда не устраивает?»

Она долго смотрела на вопрос. Потом написала только, что к чужой двери снимать больше не пойдёт.

Нина не отвечала до вечера. Перед сном сообщила всем, сколько стоил доводчик и какие квартиры ещё не сдали деньги. Снимок с увеличенным лицом Леонида исчез. Остальные фотографии остались.

В понедельник Алла встретила Нину у лифта. У той под мышкой были рекламные газеты, которые она собирала по подъезду для сдачи в макулатуру.

— Давай помогу, — сказала Алла.

— Не надо. Сама донесу.

Они спустились вместе. На первом этаже Нина вышла, не оглянувшись. Алла пошла за ней и открыла дверь подъезда, пока та перекладывала газеты поудобнее. Нина кивнула. Разговора не получилось.

Назад Алла поднималась пешком. На шестом этаже Леонид стоял возле своей двери с большим пакетом. Увидев её, подобрал его с пола.

— Я сейчас вынесу, — сказал он.

— Я ничего не говорю.

Он посмотрел на неё и пошёл к лифту. Алла поднялась ещё на один пролёт.

— Алла, — окликнул он снизу.

Она остановилась.

— У вас на седьмом скамейка перед щитком стоит. Ваша?

Скамейка была её. Алла выставила её месяц назад, когда привезли новую обувницу. Хотела отвезти на дачу и всё никак не договаривалась с сыном.

— Моя.

— Там дверцу не открыть.

Она посмотрела на скамейку. Потом вернулась вниз на несколько ступенек, чтобы видеть Леонида.

— Уберу сегодня.

Он кивнул и нажал кнопку лифта.

Алла дошла до своей площадки, отперла квартиру и внесла скамейку в прихожую. Теперь к обувнице надо было протискиваться боком.

---

Как можно поддержать авторов

Спасибо, что дочитали до конца. Поделитесь своими впечатлениями в комментариях и, если можете, расскажите о тексте друзьям — так больше людей его увидят. При желании вы всегда можете поддержать авторов через кнопку «Поддержать». Мы искренне благодарим всех, кто уже делает это. Поддержать ❤️.

— Ты его не мой. Покажи как есть.

Гриша стоял по другую сторону куста, а Нина тёрла ягоду большим пальцем. Белое снималось, но под ним оставалась тугая серая кожица. Она попробовала ногтем и раздавила ягоду.

— На варенье ещё рано, — сказала она.

— Ты вчера говорила, в воскресенье собирать.

Нина вытерла пальцы о сорванный лист. Гриша отогнул ветку. Налёт лежал не только на ягодах. Побелели концы молодых побегов, два верхних листочка свернулись. В глубине куста ягоды были мелкие, словно не доросли.

В прошлом июле было то же самое. И в позапрошлом. Нина всякий раз доставала опрыскиватель, что-нибудь разводила, ходила вокруг куста, стараясь попасть под листья. Потом собирала сколько удастся. Бурые ягоды отбирала отдельно, чистые ссыпала в миску и говорила, что нынче просто не крыжовниковый год.

Гриша отпустил ветку. Она легла поперёк дорожки.

— Уберём его осенью. Плитку здесь доложу.

— Тебе только плитку.

— Мне здесь боком ходить надоело.

У Гриши были широкие плечи. Пронося от калитки мешок с кормом для кур, он неизменно цеплялся рубахой за колючки. Нина помнила каждую прореху, которую зашивала, и всё равно считала, что можно пройти осторожнее.

Куст давал крупные зелёные ягоды с тонкой кожицей. Раньше Нина собирала с него почти ведро. Теперь набирала меньше половины, а времени на переборку уходило больше.

— У Любы чистый, — сказала она. — Сейчас схожу спрошу, чем брызгала.

— У Любы на том месте три ветки. Ты же сама над ней смеялась.

В марте соседка так обрезала свой крыжовник, что Нине стало жалко смотреть. Она тогда сказала Грише, что Люба останется без ягод.

Он ничего не добавил и пошёл к дому. Нина ещё раз заглянула внутрь куста. За ветками не было видно ни земли, ни нижней перекладины забора.

У Любы на крыльце стояли два ведра с огурцами. Сама она сидела рядом и отламывала подсохшие цветки.

— Чем крыжовник спасала? — спросила Нина вместо приветствия.

Люба подняла голову.

— Опять белый?

Нина развернула лист, в котором принесла две ягоды и срезанную верхушку.

— Я думала, пыль. Гриша вчера дорожку подметал.

— На молодых листьях тоже пыль?

— Да вижу я.

Люба отложила огурец и взяла веточку.

— Мучнистая роса. У меня такая была. Ты когда первый раз заметила?

— Сегодня.

— А смотрела когда?

Нина промолчала. Она поливала куст, выпалывала с краю сныть. В начале июня подкормила настоем куриного помёта, как огурцы. Листья после этого пошли большие, зелёные. Куст казался здоровым.

Люба принесла из дома упаковку от средства, которым пользовалась весной, и очки.

— Только ты моё вслепую не лей. Сначала свою пачку прочти. У меня и сорт другой.

— У меня ампула есть. От росы.

— Так принеси. Я тут до вечера с этими огурцами.

Нина вернулась с ампулой в картонной упаковке и, сама не зная зачем, с секатором. На лицевой стороне коробочки было крупно написано название болезни. На обороте мелкими буквами была напечатана таблица. Люба прочла её вслух, водя пальцем по строчкам. Там были смородина и цветы.

— А крыжовник где? — спросила она.

— Рядом со смородиной растёт.

Люба посмотрела поверх очков.

— Нин.

— Поняла.

Нина забрала коробочку. Надо было идти в магазин, искать средство именно для крыжовника, выяснять, сколько после него нельзя собирать ягоды. А Нина уже приготовила банки.

— А если сейчас ничего не лить?

— Совсем больное вырежи. Ягоды с налётом убери. А на остальное смотри сама. Только всё подряд в ведро не мешай, как в тот раз.

В тот раз Нина добавила к средству соды, потому что раствор показался ей слабым. Люба тогда промолчала, и это молчание Нина приняла за согласие.

— У тебя ведь тоже было, — сказала она. — А теперь нет.

— Пока нет. Я смотрю.

Люба снова взялась за огурцы. Нина постояла ещё немного, потом пошла домой.

Гриша нашёл её у куста на низкой скамеечке. На дорожке лежала срезанная верхушка. Нина пыталась дотянуться до второй, но рукав застрял в колючках.

— Подержи, — попросила она.

Он освободил ткань и отвёл соседнюю ветку.

Нина отрезала побег ниже налёта, до здоровой части. На нём осталось шесть ягод. Она положила его не в траву, а в принесённый мешок.

— Ещё вот эта, — сказала она.

Гриша взялся за толстую ветку у самой земли.

— Эту надо целиком. Она вся поперёк.

— Сейчас только больное. Остальное осенью.

Он подержал ветку, пока она обрезала поражённый конец, и отпустил.

Между ними зашевелился куст. Из глубины выпала сухая прошлогодняя ягода, вся в буром войлоке. Нина подняла её. Таких она оставила прошлым летом немало, до них было трудно добраться.

— Я же брызгала, — сказала она тихо.

— И осенью надо было это всё снять, — добавила Нина, не дождавшись ответа.

Она показала ему ягоду и бросила в мешок.

Когда мешок наполнился, Нина распрямилась и посмотрела на остаток куста. С дорожки ничего почти не изменилось. Зато возле скамеечки лежали две здоровые ягоды, случайно сбитые при обрезке. Она подняла их и положила в карман.

В магазине Нина нашла средство для крыжовника. Дома прочитала инструкцию и убрала покупку в шкаф — стояла жара, обрабатывать было нельзя. Оставшиеся ягоды она решила собрать прежде, чем снова возьмётся за опрыскиватель.

Крыжовник собрали во вторник вместо воскресенья. Чистых ягод набралось на небольшую кастрюлю. Она сварила варенье и оставила Грише немного свежего крыжовника в блюдце.

Когда жара спала, Нина обработала куст. До осени оставалось ещё много времени, но теперь, проходя по дорожке, она всякий раз замечала ту толстую ветку, которую Гриша хотел вырезать целиком.

Осенью Гриша принёс к кусту лопату.

— Погоди, — сказала Нина. — Мы не так договаривались.

— Мы никак не договаривались.

Листья уже облетели. Без них куст оказался ещё теснее. Ветки выходили из земли пучками, ложились одна на другую, тёрлись корой. Нина сама не понимала, как собирала здесь ягоды.

— Выкопать всегда успеем. Давай проредим.

— Опять кончики пощиплем?

— Нет. По-настоящему.

Гриша отнёс лопату и вернулся с садовой пилой.

Первой они убрали сухую ветвь, потом старую, лежавшую на дорожке. Нина держала её за развилку, а Гриша пилил у основания. Когда ветвь вышла, за ней потянулась живая, зацепившаяся колючками.

— Эту тоже? — спросил он.

— Постой.

Нина распутала их и вернула живую на место. Потом сама показала на тонкие ветки, росшие внутрь. Одну было особенно жалко. На ней сохранились плодоножки, и Нина помнила, как весной радовалась её цветкам.

— Вот эту, — сказала она.

Гриша взял секатор.

— Я сама.

Она срезала ветку и некоторое время держала её, прежде чем положить к остальным.

Теперь Нина видела Гришины руки сквозь куст. Ещё несколько веток хотелось убрать, но на сегодня ей хватило. Она собрала из-под куста листья и высохшие больные ягоды в мешок.

Люба, проходившая мимо калитки, остановилась.

— А я думала, выкорчуете.

— Гриша думал, — ответила Нина.

— А ты?

— Я ещё посмотрю.

Гриша выпрямился из-за куста. На его рукаве повис обрывок сухой паутины.

— Теперь хоть посмотрит. Раньше внутрь не залезть было.

Нина сняла с него паутину.

В конце марта Нина выбрала сухой день, пока почки ещё не раскрылись, и вышла в сад с секатором. Под забором лежала узкая полоска снега. Теперь к кусту можно было подойти и со стороны дома.

Гриша появился с пустым ведром для золы.

— Сломалось что?

— Нет.

— А секатор зачем?

Нина показала две веточки, которые оставила осенью. Они пересекались в середине куста.

— Потом опять жалко будет.

Он поставил ведро. Пока она выбирала, какую оставить, спросил, будет ли Нина в этом году подкармливать куриным настоем. Она покачала головой.

— Ему и так хватило.

Люба ещё летом удивилась, зачем она так кормит крыжовник. Нина тогда обиделась — что же, она за своим кустом и поухаживать не может? Сейчас оправдываться не хотелось. Гриша стоял рядом, ждал, какую ветку она ему покажет.

— С той стороны тоже глянь, — сказала она Грише.

Он обошёл куст вдоль забора.

— Тесно ему тут, — сказал Гриша. — Новый если сажать, то к яблоне не надо. На открытом месте.

— Новый потом. Ты этот посмотри.

Нина отвела одну веточку и посмотрела, как ляжет вторая. Поднесла секатор, опустила.

Гриша ждал.

— Только не под самый корень весь куст, — сказала она.

— Да понял я.

Он осторожно взял ветку выше её руки. Нина срезала ту, что росла внутрь, и высвободила секатор.

— Теперь эту держи.

---

Как можно поддержать авторов

Если текст вам понравился, дайте нам знать — отметьте публикацию и напишите пару тёплых строк в комментариях. Расскажите о рассказе тем, кому он может пригодиться или помочь. Поддержать авторов можно и через кнопку «Поддержать». От души благодарим всех, кто уже поддерживает нас таким образом. Поддержать ❤️.

— Ты только не говори Машке, сколько тебе платят, — сказала Таня. — Она опять весь день по собеседованиям.

Вера перестала резать хлеб.

— А я собиралась?

— Да ты вчера так рассказывала. И люди у тебя хорошие, и от дома близко. Ей слушать тяжело.

Вчера Вера рассказывала, как мужчина записался на английский и первым делом спросил, будут ли вызывать к доске. Мужчине было лет пятьдесят, он приехал с рулеткой, торчавшей из кармана куртки. Сказал, что в школе немецкий учил и до сих пор помнит только приказ сесть. Вере показалось это смешным. Она и дома рассказала.

Теперь выходило, что хвасталась.

Таня пришла к сестре после работы. За столом сидела и Верина дочь Лена, которая забежала забрать дрель. Они ели картошку с грибами, а сумка Тани лежала на соседнем стуле.

— Я бы тоже послушала с удовольствием, — сказала Лена. — После целого дня в нашей конторе. Четыре часа отработала и свободна.

— Так я и искала на полдня.

— Вот именно. У тебя пенсия есть. А молодым как начинать? У нас девочку не взяли, опыта нет. Где ей его брать?

Вера положила нож возле доски.

— Я же не вместо той девочки.

— Мам, я вообще говорю.

Таня подвинула к себе хлеб.

— Машка уже и в торговлю готова. А там до десяти вечера. Потом от остановки через пустырь. Я ей говорю, ищи администратора, поспокойнее. А всюду наши с тобой ровесницы.

— У нас Олеся после меня сидит. Ей двадцать семь.

— Ну вот одно место молодому человеку всё-таки досталось, — сказала Лена и улыбнулась.

Вера тоже попробовала улыбнуться. Получилось не сразу.

В центр она устроилась в сентябре. До этого почти год жила без работы. Не бедствовала, не ходила из угла в угол. Перемыла кухню, ездила к двоюродной сестре, долечила зуб. Но понемногу все дела стали сдвигаться на потом. За картошкой можно было сходить и завтра. Книгу она открывала после завтрака и через десять страниц замечала, что прислушивается к лифту.

Объявление увидела на двери центра. Три утра в неделю, с девяти до часу. Её взяли после двух встреч и пробного утра, за которое она успела трижды перепутать названия групп. Зато перестала бояться программы записи уже к концу первой недели.

— Мало ли тебе дел дома, — сказала Таня. — Отработала своё, отдохни. Сколько лет каждое утро на работу бегала.

— Мне там нравится.

— Да кто спорит. Только Маше сейчас не до нравится.

Вера посмотрела на сестру. Таня не нажимала, говорила негромко. В её прихожей всё ещё стояли две коробки Машиных зимних вещей, которые не поместились в съёмной комнате. Копировальную мастерскую, где работала племянница, закрыли в августе. Вера знала и про коробки, и про то, что Таня второй месяц добавляла дочери на жильё.

— Если я уйду, пусть Маша попробует, — сказала она. — Я могу с Ириной поговорить.

— Вот это дело, — обрадовалась Таня. — Ты уж поговори. Дома-то не пропадёшь.

Лена потянулась за последним ломтиком хлеба. Вера хотела сказать, что ещё ничего не решила. Вместо этого спросила, кому положить добавки.

Во вторник у входа в центр стоял тот самый мужчина с рулеткой. Вера узнала его раньше, чем он её.

— Рано? — спросил он.

— На десять минут. Проходите, уже открыто.

Он остановился возле стойки, доставая из куртки тетрадь. Вера успела заметить крупно выведенное на обложке имя. Сергей.

— А ручка нужна?

— Лучше своя.

Он полез в другой карман.

— Всё как в первый класс.

Вера показала кабинет и вернулась к списку на экране. В начале каждого утра ей нравилось видеть, как из отдельных фамилий постепенно собирается день. Приходила женщина, которая приводила сына на подготовку к школе, а сама садилась у окна с рабочими бумагами. Заходила преподаватель английского и всегда спрашивала, не звонила ли её группа. Курьер искал, кому отдать посылку. Каждому нужно было в чём-то помочь.

В десять позвонила мать мальчика, записанного на пробное занятие. У него поднялась температура, она хотела перенести занятие и просила вернуть предоплату, если перенести нельзя. Вера открыла его запись, потом памятку для администратора.

— Сейчас я уточню у Ирины и вам перезвоню. Номер у меня есть.

Она не стала обещать того, в чём не была уверена. Прежде диспетчерская привычка заставляла отвечать сразу. Здесь она училась иногда откладывать ответ.

Между звонками пришло сообщение от Маши.

«Тёть Вер, мама сказала, ты за меня спросишь. А когда можно подойти?»

Вера прочла его дважды. Потом написала, что сегодня поговорит.

Она уже собиралась войти к Ирине, когда из третьего кабинета вышла преподавательница с листками для копирования. Вера отнесла их к принтеру и выбрала не тот лоток. Машина потребовала бумагу, хотя бумаги было полно. Пришлось звать Ирину.

— Здесь второй, — показала та. — После ремонта настройки сбились. Вы каждый раз проверяйте.

Вера кивнула. Несколько дней ей казалось, что она уже всё умеет, и теперь было досадно из-за такого пустяка.

Заговорить о Маше она так и не смогла.

Вечером племянница пришла сама. Позвонила снизу, спросила, можно ли подняться. Вера поставила чайник.

Маша сняла куртку и сразу прошла на кухню. Села, вытащила из сумки телефон и открыла заметки.

— Там официально? — спросила она.

— Да.

— А платят два раза?

— Два.

— Мама сказала, двенадцать часов всего. Я посчитала, мне комнату оплатить хватит. На остальное ещё что-нибудь найду.

Вера насыпала чай в заварочный чайник. Обычно она доставала для Маши пакетик, племянница любила покрепче и не хотела ждать. Сейчас Вера об этом забыла.

— Я ведь только собиралась спросить.

— Ну да. Я не говорю, что меня сразу возьмут.

Маша подняла на неё глаза.

— А ты когда хочешь уходить?

— Ещё не знаю.

— Мне просто надо понимать. Завтра в магазин звали. Там график два через два, но смена тринадцать часов.

— Сходи. Ты сходи, посмотри.

— Ладно.

Маша закрыла заметки. Вера спросила, будет ли она бутерброд. Та отказалась, потом всё-таки взяла хлеб и попросила сыр.

— Я бы тоже хотела до часу, — сказала она. — Чтобы потом день ещё был.

Вера хотела рассказать про дорогу, про то, как устают ноги, когда сразу несколько человек спрашивают разное. Приготовилась объяснить, что и эти четыре часа не совсем отдых. Но Маша ничего такого не утверждала. Она ела бутерброд и смотрела в окно.

— Завтра скажу тебе, — произнесла Вера.

Ночью она проснулась и долго лежала без сна. Перебрала, кому ещё должна помочь. Таня иногда просила съездить с ней за тканью, Лена — побыть дома, пока привезут мебель. Вера не отказывала без причины. Теперь у неё появилась причина, и её приходилось защищать так, будто она нарочно завела себе неудобное расписание.

Можно было сказать, что не хватает пенсии. Но хватало. Можно было придумать, что на неё уже рассчитывают и некому подменить. Ирина прежде сама справлялась по утрам, хоть и выбегала с занятий отвечать на звонки.

Вере хотелось услышать от неё, что без нового администратора всё развалится. Тогда было бы что сказать Тане.

Утром она пришла на десять минут раньше. Ирина в своём кабинете проверяла работы учеников, разложив листы на столе.

— У вас есть минутка?

— Да, заходите.

Вера осталась стоять.

— У меня племянница ищет работу. Я думала, может быть, она вместо меня.

Ирина сняла очки.

— Вы уходите?

— Я ещё думаю. Родные говорят, молодым нужнее. Маша хорошая девочка. Она с людьми работала.

— Тогда сначала решите. У меня второй утренней ставки нет.

Вера провела ладонью по краю свободного стула, но не села.

— А вы мной довольны?

— Да. Только когда отменяют пробное занятие, убирайте и пометку в списке группы. Вчера преподаватель ждала мальчика.

— Я сняла запись.

— Запись сняли, пометка осталась. Олеся вам покажет. В остальном всё нормально. Почему вы спрашиваете?

— Так. Хотела знать.

— Если график тяжёлый, скажите. Но мне важно понимать, кто в ноябре выходит.

В коридоре забрякала ручка входной двери. Кто-то пришёл раньше девяти, пока ещё было закрыто.

— Я открою, — сказала она.

Пришла женщина записать внучку на подготовку к школе. Внучка была с ней и всё время тянула бабушку за рукав, потому что заметила в коридоре аквариум. Пока они смотрели рыб, Вера проверила свободные места и позвонила преподавателю. Подходящая группа нашлась только на пятницу. Бабушка обещала подумать.

Ничего особенного за это утро не случилось. Вера ответила на звонки, помогла Сергею найти оставленную в кабинете тетрадь, поправила вчерашнюю пометку. Когда пришла Олеся, они вместе проверили отмены. Вера попросила показать ещё раз, куда нажимать, и сама повторила.

Потом постучала в дверь кабинета Ирины.

— В ноябре я выхожу. Как договорились, три утра.

— Хорошо. Поставлю вас.

Ирина вернулась к работам. Вера немного постояла в дверях.

— И племянницу звать не надо, — добавила она.

— Вы же ещё никого ко мне не записывали?

— Нет.

На улице Вера отошла от входа, чтобы не мешать, и позвонила Маше. Та ответила после долгих гудков.

— Я в автобусе, тёть Вер. Плохо слышно.

Вера хотела предложить созвониться вечером, но решила не откладывать разговор.

— Я остаюсь работать, — сказала она. — Место не освобождается.

Маша помолчала.

— То есть ты передумала?

— Да.

— А зачем тогда было говорить?

— Я поспешила. Прости.

В трубке объявили остановку. Маша сказала кому-то, что выходит, потом снова заговорила с Верой.

— Я сегодня в магазин не пошла. Думала, сначала тут узнаю.

Вера прижала телефон плотнее к уху.

— Я ведь просила сходить.

— Просила. Я сама не пошла. Ладно, тёть Вер, мне сейчас некогда.

Дома Вера поела, не переодевшись. Потом позвонила Тане сама, не дожидаясь, пока та узнает от дочери.

— Не понимаю я тебя, — сказала сестра. — Погулять, что ли, негде? Столько лет ждала этой пенсии.

— Ждала.

— Ну и отдыхай. Машка бы там зацепилась. А ты вернулась на всё готовое.

— Может, и зацепилась бы.

— Тогда что?

Вера отодвинула тарелку. Что бы она ни сказала, придётся предъявить что-нибудь ещё. Справку, долг, болезнь. Что-нибудь такое, против чего Таня не возразит.

— Таня, я хочу там работать.

— Я поняла. Это я уже поняла.

Сестра не бросила трубку. Спросила, не у неё ли осталась синяя папка с выкройками. Вера сказала, что посмотрит.

В четверг к концу смены позвонила Лена.

— Мама, ты сейчас где?

— На работе.

— Всё-таки осталась?

— Да.

— Понятно. Я дрель у тебя забыла, представляешь? Ради неё приезжала.

— В коридоре стоит.

— Я заскочу.

— Я до часу. Потом минут двадцать идти.

— Значит, ближе к двум.

Вера убрала телефон. Перед стойкой стоял Сергей, уже без куртки. Он вложил ручку в тетрадь, чтобы не искать перед занятием.

— А у вас в следующий четверг всё как обычно? — спросил он. — Мне предлагают выезд. Не хотелось бы пропускать.

— Как обычно.

Он отошёл позвонить. Вера собиралась проверить список на следующую неделю, но вошла женщина с девочкой. Вчера приходила бабушка, а теперь, видимо, мама.

— Мы насчёт пятницы, — сказала женщина. — Нам бы сначала посмотреть.

Девочка оглянулась на аквариум.

— На пробное занятие? Сейчас запишем. Как дочку зовут?

— Ася, — ответила девочка сама.

Вера выглянула из-за стойки.

— Ася. А фамилия?

---

Как можно поддержать авторов

Нам очень дороги ваши живые реакции: лайки, комментарии, обсуждения с друзьями. Напишите, какие мысли у вас остались после прочтения, и, если можете, отправьте рассказ тем, кому он может быть полезен. Поддержать авторов дополнительно можно кнопкой «Поддержать». Большое спасибо всем, кто уже оказал нам доверие и поддержку. Поддержать ❤️.

— А это теперь куда?

Лида стояла посреди комнаты с настольной лампой в руках. Абажур был повёрнут набок, и она поправила его, прежде чем снова посмотреть на мать.

— Пока на подоконник, — сказала Надя. — Стол папа разберёт.

— Мой стол?

Надя уже хотела сказать, что другого здесь нет, но удержалась.

Виктор сидел на корточках у стены и выкручивал крепление книжной полки. Он перестал крутить отвёртку. Полку они освободили утром, книги стояли в коридоре в двух коробках. Лида приехала к обеду, как приезжала почти каждое воскресенье. Разулась, отдала отцу пакет с грушами и пошла в комнату за зарядкой, которую оставила здесь ещё летом.

Теперь она держала лампу обеими руками.

— Мы же говорили, — начала Надя. — Я хочу машинку сюда поставить. И стол для раскроя. На кухне невозможно, только разложишься, уже убирать.

— Ты говорила, что хочешь. Я тоже много чего хочу.

Виктор поднялся.

— Лид, никто ничего не выбрасывает. Вот твои книги. Мы их даже не перебирали.

Он показал в коридор, и Надя сразу поняла, что лучше бы не показывал.

Лида вышла к коробкам. На верхней Надиной рукой было написано «Лида, забрать». Вчера это казалось удобным. Во второй коробке лежали книги самой Нади, и она подписала обе, чтобы не перепутать.

— Понятно, — сказала дочь.

— Я имела в виду, что ты сама посмотришь. Что нужно, возьмёшь.

— Я прочитала.

Лиду позвали к столу. Она села, даже взяла хлеб, но тарелку отодвинула.

— Ты суп не будешь? — спросила Надя.

— Не хочу.

— В дороге ела?

— Мам, я не из другого города приехала.

Надя замолчала. В последнее время она и правда спрашивала у дочери одно и то же, словно Лиде всё ещё было семнадцать и та могла провести день на чае и печенье. Лида жила отдельно двенадцать лет, последние пять — в собственной квартире. До родителей ей было сорок минут на автобусе. Она звонила среди недели, приезжала, привозила то фрукты, то средство, которым, по её словам, лучше отмывалась духовка. Надя оставляла его под мойкой и пользовалась привычным порошком.

— Тебе здесь стало тесно? — спросила Лида.

— На кухонном столе тесно, да.

— Я не про стол.

Виктор потянулся за хлебом, передумал и убрал руку.

— Мы спальню твою не сдаём, — сказал он.

— Спасибо.

— Витя, — тихо сказала Надя.

Он отодвинулся от стола.

До этого утра переделка была для Нади почти праздничным делом. Она записалась на занятия по шитью, купила ткань на жакет и всё ещё не решалась её разрезать. Пробный рукав из ненужной простыни три дня лежал на кухонной табуретке. Когда Виктор садился завтракать, Надя перекладывала его на стиральную машину, потом искала, куда делась бумажная выкройка.

За стеной стояла комната, в которой давно никто не жил.

Они с Виктором вымерили её ещё в сентябре. Купили широкую столешницу и опоры, договорились, что вдоль стены останется узкая тахта. Надя обрадовалась не столько столу, сколько возможности оставить работу вечером и утром найти её там же.

По телефону она сказала дочери, что папа сделает ей мастерскую. Лида ответила «здорово» и спросила, не привезти ли к выходным рыбу. Теперь Надя пыталась вспомнить, назвала ли она комнату. Кажется, нет. Ей казалось, что и так понятно.

— Давайте я просто вещи заберу, — сказала Лида. — Чтобы не мешали.

Она встала из-за стола.

Надя пошла за ней. В комнате Лида открыла шкаф и стала снимать с плечиков платье, в котором защищала диплом. Надя давно предлагала его отдать, Лида каждый раз отвечала «потом». Теперь она дёрнула молнию, чтобы снять платье с плечиков, и та заела на подкладке.

— Подожди, порвёшь.

— Да какая разница.

Надя взялась за ткань. Дочь выпустила платье и отошла к окну.

— Не надо всё сейчас. Шкаф остаётся.

— Пока?

Надя освободила молнию. На платье осталось небольшое светлое пятно от утюга. Она помнила, как поставила его перед самой защитой и как Лида сказала, что под пиджаком никто не увидит. Сейчас ей захотелось напомнить об этом, но дочь смотрела во двор.

— Кровать тоже останется, — сказала Надя. — Переставим только.

— Мам, мне есть где спать.

— Тогда я не понимаю.

Лида обернулась.

— Вот именно.

Надя повесила платье обратно. Она не знала, что ещё предложить. Можно было оставить полку. Можно было вообще ничего сегодня не трогать, спокойно поесть, а после отъезда дочери сказать Виктору, что со столом они поторопились.

Из коридора он спросил, нужна ли помощь.

— Нет, — ответила Надя.

Лида нашла зарядку в ящике письменного стола, смотала провод и положила в сумку.

— У меня там всё в порядке, — сказала она. — Если ты об этом думаешь.

— Я ни о чём таком не думаю.

— Думаешь. Что поссорилась с кем-то или работу потеряла. Нет. Просто я приехала домой, а мне уже всё собрали.

Надя посмотрела на пустую стену над столом. Прямоугольники обоев под полкой были светлее остальных.

— Не всё, — сказала она и сама услышала, как это прозвучало.

Лида кивнула, будто именно такого ответа и ждала.

Она уехала раньше обычного. Груши остались в пакете у холодильника, суп — в кастрюле. Виктор убрал отвёртку в ящик.

— Я пока столешницу в прихожей оставлю, — сказал он.

Надя вымыла три тарелки, хотя из одной никто не ел. Потом прошла в комнату и села за письменный стол. Колени упёрлись в нижнюю полку. Для Лиды его покупали в шестом классе, а высокий стул тогда поставили с подушкой под спину.

— Может, до весны? — сказала Надя, когда в дверях появился муж.

— Можно и до весны.

Он не стал спорить. От этого было хуже.

— Ты же тоже решил.

— Решил. Я и сейчас за то, чтобы делать. Только ты будешь сюда каждый день заходить, не я.

Надя провела ладонью по столу. На нём не было ничего, кроме лампы, которую Лида всё-таки вернула на место. Раньше здесь лежали раскрытые учебники, и Надя не имела права смахнуть с них крошки, не выслушав, что она опять всё перепутала. Вчера, освобождая ящики, она нашла три высохшие ручки и инструкцию к давно сломанному телефону.

— Я ведь не для чужого человека, — сказала она.

— Я столешницу обратно не понесу, — сказал Виктор. — Пусть постоит. А там решишь.

Вечером Надя позвонила дочери. Лида ответила не сразу.

— Я про коробки, — сказала Надя. — Плохо написала. Не надо тебе ничего срочно увозить.

— Хорошо.

В голосе дочери не было ни злости, ни прежней свободы.

— Приедешь среди недели? Разберём вместе.

— Я после работы могу в четверг.

— Приезжай.

Надя уже открыла рот, чтобы спросить, что приготовить, но сказала другое.

— Только мастерскую я всё-таки хочу сделать.

На том конце помолчали.

— Я поняла, мам.

В четверг Лида приехала с большой хозяйственной сумкой. Виктор ушёл в магазин, оставив на кухне записку, что купит хлеб. Надя не стала его задерживать.

Они сели на пол возле шкафа. Лида вытащила из коробки задачник, раскрыла, посмотрела на исписанное поле.

— Это можно в макулатуру.

— Уверена?

— Мам.

— Всё, молчу.

Книги раскладывали в три стопки. Большую часть Лида решила отдать, несколько забрать. Сборник рассказов отложила обратно в шкаф.

— Пусть тут будет.

Надя кивнула.

Некоторое время они работали молча. Потом Лида спросила, что будет вместо письменного стола.

— Широкий стол. Чтобы ткань целиком помещалась.

— Он хороший. Этот.

— Хороший. Только мне за ним неудобно.

Лида потёрла пальцем угол обложки.

— Я понимаю, что глупо. У меня своя квартира. Я здесь даже не ночую.

Надя подождала.

— Просто раньше я знала, что могу приехать. Не на обед, не заранее договорившись. Просто приехать.

— А теперь почему нельзя?

— Потому что тут уже будет твоё.

В комнате было тихо. Виктор всё ещё не возвращался, и Надя подумала, что за одним хлебом он, наверное, пошёл в дальний магазин.

— Лид, а раньше тут чьё было?

— Моё.

— Вот. Я туда войду, пыль вытру и выйду. А сидеть мне там негде. Ты у себя живёшь, а я всё берегу, чтобы у тебя здесь ничего не изменилось.

Дочь положила книгу на пол.

— Я тебя не просила.

— Не просила. Я сама так решила. И стол этот держала, и платье. Мне тоже нравилось зайти и увидеть, как раньше.

Надя подтянула ноги. На полу сидеть становилось неудобно, но вставать посреди разговора не хотелось.

— Только я теперь хочу здесь шить. Для себя. У меня ткань второй месяц лежит, я всё боюсь испортить. А мне хочется научиться, пока хочется.

Лида посмотрела на пробный рукав, который Надя перенесла с кухни на тахту.

— Я не знала, что ты на занятия ходишь.

— Я тебе говорила.

— Ты сказала, на шитьё записалась. Я думала, так. Пару раз сходить.

Надя усмехнулась.

— Я тоже думала. А теперь среды жду.

Лида разгладила ладонью обложку задачника и положила его в стопку для макулатуры.

— Всё равно могла бы сначала спросить.

— Про твои вещи — да. Тут ты права. Я бы тоже не обрадовалась, если бы мне мои вещи собрали.

— А про комнату?

Надя посмотрела на дочь.

— Рассказать надо было толком. А спрашивать разрешения я не хочу.

Лида отвела глаза.

Надя выдержала паузу, хотя её уже тянуло добавить что-нибудь мягкое, вернуть разговор к платью, к книгам, к супу.

— Если бы я сказала нет? — спросила дочь.

— Я бы расстроилась. И стала ждать, когда ты согласишься. А ты бы сюда приезжала и видела, что я жду.

— Я и сейчас вижу.

— Сейчас я не жду. Стол в субботу соберём.

Лида ничего не ответила. Встала, отнесла стопку книг к сумке. Надя тоже поднялась, придерживаясь за край тахты.

— Мне не жалко комнаты, — сказала дочь. — Наверное, жалко. Не знаю.

Надя не стала помогать ей договорить.

— Я не хочу приезжать как гость, — сказала наконец Лида.

— Так и не приезжай как гость. Ты в воскресенье груш принесла, стояла в дверях с этим пакетом. Я думала, сейчас расскажешь, что у тебя за неделю. А мы с тобой весь день про мебель.

— Ты сама начала.

— Сама, — согласилась Надя. — Неудачно начала.

Она подняла пустую коробку и поставила на шкаф.

— Я тебе рада, Лид. Когда ты здесь, а не когда у меня тут твой стол стоит. Стол я могу год не трогать. А без тебя мне и недели много.

Дочь коротко втянула воздух и посмотрела в окно.

Надя подождала, потом спросила, оставлять ли платье. Лида сказала, что заберёт. Они сложили его поверх книг, чтобы не помялось.

Перед уходом дочь остановилась в прихожей.

— То есть можно без звонка?

— Можно. Только мы можем уйти.

— У меня ключи есть.

— Я помню.

Лида поправила сумку на плече.

— Я тогда не буду помогать стол разбирать. Ладно?

— Ладно.

В субботу письменный стол забрал сосед для внука. Надя придерживала дверь, пока мужчины выносили его на площадку. Ей было жалко. Она не ожидала, что будет так жалко, и долго стояла потом у стены, прежде чем позвала Виктора собирать новый.

К вечеру машинка уже стояла у окна. Стол для раскроя оказался большим, чем Надя представляла по размерам. Пришлось переставить торшер в гостиную. Тахту оставили у дальней стены.

В воскресенье Лида не приехала. Позвонила, сказала, что хочет побыть у себя. Надя ответила, что хорошо, и после звонка немного посидела, прежде чем вернуться к жакету.

Дочь приехала во вторник вечером.

Надя услышала, как повернулся ключ, и крикнула из комнаты, что она здесь. Лида заглянула в дверь. На ней ещё была куртка.

— Ого. Ты уже шьёшь?

— Пытаюсь. Один рукав всё время назад тянет, когда надеваю.

Лида посмотрела на стол, на жакет, вывернутый подкладкой наружу. Потом вышла в прихожую и вернулась без куртки.

— Ты долго ещё?

Надя почти ответила «я сейчас», но взглянула на распоротый шов.

— Минут двадцать точно. Ты есть хочешь?

— Я потом поем.

Дочь села на тахту, подвинула оставленную Надей кофту. Сумку поставила рядом. Надя повернула лампу к машинке.

— У нас сегодня на работе, — начала Лида и замолчала, пока мать опускала иглу.

— Я слышу, — сказала Надя. — Что у вас?

Лида подобрала под себя ногу и начала рассказывать.

---

Как можно поддержать авторов

Каждый лайк и каждый комментарий показывают нам, что наши истории живут не зря. Напишите, что запомнилось больше всего, и, если не трудно, перешлите рассказ тем, кому он может быть важен. Дополнительно поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы очень благодарны всем, кто уже рядом с нами. Поддержать ❤️.

Вере исполнилось шестьдесят семь, и телефон предлагал Нине написать ей поздравление.

Нина знала, какой сегодня день. С вечера вынула из морозилки вишню, собиралась испечь пирог и после обеда пойти к Виктору. Но на экране рядом с Вериным лицом стояло «Порадуйте её сообщением», и Нина всё-таки нажала.

Открылась их переписка. В последний раз Вера написала ей в марте, за неделю до больницы. Просила купить по дороге укроп, только не в горшочке, от него одна земля. Нина тогда ответила «Хорошо». Потом они созванивались.

Ниже было пустое поле. Нина подержала над ним палец и вернулась на страницу.

Там уже поздравляли. Женщина, с которой Вера ездила в санаторий, прислала корзину роз и пожелала крепкого здоровья. Бывший мастер с их фабрики написал «Верочка, живи сто лет». Под прошлогодним снимком, где Вера щурилась на солнце, появилась новая красная роза.

Нина позвонила Асе.

— Ты видела, что у мамы там?

— Видела. Я с утра отвечаю.

— Так надо убрать это напоминание.

— Я не знаю, как. У меня нет её пароля. Папа говорит, вообще ничего не трогать. Может, вы ему скажете?

— Я пирог принесу.

— Только небольшой, тётя Нина. У нас ещё с воскресенья стоит.

Нина дала вишне стечь в дуршлаге. На две семьи она давно пекла один большой пирог. Ася уже несколько лет жила отдельно, но в Верин день рождения приезжала к родителям. Нина достала большой противень, потом поставила его на место и убрала половину ягод обратно.

У Виктора в прихожей пахло краской. Он подкрашивал дверной косяк, который весной ободрали, когда выносили кровать. Вера умерла в больнице, но кровать он велел убрать почти сразу. Нина тогда без расспросов помогала Асе разбирать бельё.

— Не задевай тут, — сказал Виктор. — Не высохло ещё.

Он взял пирог и понёс на кухню. Ася сидела за столом в джинсах и рабочей блузке, рукава которой были закатаны неровно. Перед ней лежал телефон.

— Ещё двое, — сказала она вместо приветствия.

Виктор открыл шкафчик, достал тарелки.

— Ну не знают люди. Что теперь.

— Я каждому отвечаю. Сначала благодарю за добрые слова, потом пишу, что мама умерла. А они начинают спрашивать, когда, отчего. Один позвонил.

— Можно не отвечать, — сказала Нина.

Ася посмотрела на неё.

— И завтра ещё десять человек напишут, чтобы она не болела.

Нина села. Она пришла объяснить Виктору, что нужно убрать напоминания, и только теперь поняла, что Ася просила о другом.

— Ты совсем хочешь закрыть?

— Хочу узнать, как удалить. А папа даже спросить не даёт.

— Там же всё останется, — сказал Виктор. — Пока не трогаем, всё есть.

Он резал пирог слишком близко к краю тарелки, и крошки сыпались на стол. Нина придвинула ему разделочную доску.

— Фотографии можно себе оставить, — сказала Ася. — Я тебе помогу.

— Я не одни фотографии смотрю.

Он положил нож.

— Она там под снимком твоей кухни написала, что плитку положили криво. Ты ей ещё ответила, что это рисунок такой. И вы целый вечер ругались. Мне что, это тоже по кусочкам собирать?

Ася отвела глаза к окну.

— Мы не ругались.

— Ну спорили.

Нина помнила эту плитку. Ася выкладывала снимки ремонта, а Вера потом показывала их подруге и говорила, что дочь опять никого не слушает. Через месяц сама решила, что красиво.

— Нельзя всё стирать, — сказала Нина. — Там не только ваша жизнь. Мы с ней сколько лет…

— Я знаю, сколько вы дружили.

— Тогда зачем?

— Я вам только что сказала.

С кухни было видно край дверного косяка, на котором осталась тёмная полоса от прежней краски. Нина посмотрела туда, потом на Виктора.

— Кровать ты ведь убрал.

— Убрал.

— А страницу не даёшь.

Он сел напротив неё.

— Мне на той кровати спать надо было.

Нина поправила под тарелкой угол салфетки.

— Да, — сказала она. — Это я зря.

Некоторое время ели. Вишня была кислая, Нина мало положила сахара. Вера бы сразу сходила за сахарницей и насыпала себе сверху, не дожидаясь, пока хозяйка спросит.

— Может, у неё запись оставить, — сказала Нина. — Один раз, сверху. Что страница больше не ведётся. Чтобы все видели.

— Под маминым именем?

— Можно в конце написать, что это от семьи.

— Я не хочу туда входить под её именем, — сказала Ася. — Даже если получится.

— А как ещё?

— Не знаю. Поэтому и хотела спросить. Там, наверное, есть какая-то помощь.

Виктор отодвинул тарелку.

— Если спросят, удалять или нет, не соглашайся пока.

— Пап, спросить и удалить — не одно и то же.

— Я понял.

Нина снова открыла страницу. Под корзиной роз появился Асин ответ. Вежливый, аккуратный, с датой смерти. Следом шло другое поздравление, пока без ответа.

— У неё телефон где? — спросила Нина.

— У меня, — сказал Виктор. — Выключен.

— Вдруг там всё открыто осталось.

— Тётя Нина, вы же слышали.

— Я про фотографии.

Но она думала и про чужую переписку. Свою она могла прочесть и так. В последние недели Вера отвечала невпопад, ссылалась на давление и обещала рассказать потом. Нина знала, что Асе доставалось больше подробностей. Ей до сих пор хотелось понять, о чём подруга не стала ей говорить.

— Я его не включал, — сказал Виктор. — Мне всё кажется, сейчас посыплется что-нибудь.

— И не надо сегодня, — сказала Ася.

Нина убрала свой телефон.

— Вы с ней никогда не говорили? Что с этим делать потом?

Ася покачала головой.

— Я ей говорила, пусть пароль запишет, а то забудет. Она сказала, что помнит.

— Мне она тоже ничего такого не говорила, — сказал Виктор.

Нина хотела сказать, что Вера непременно попросила бы оставить фотографии. Но вспомнила, как та сняла с холодильника снимок, на котором они стояли вдвоём у автобуса. Нина считала его хорошим, обе смеялись. Вера сказала, что у неё там шея как у гуся. Потом фотография куда-то делась.

— Она могла бы и сама всё поудалять, — сказала Нина. — Ей иногда не нравилось, что нам нравилось.

— Вот именно, — ответила Ася.

Нина не ожидала, что Ася так быстро согласится.

— Но мы-то не знаем.

— Не знаем, — сказала Ася. — Я и не говорю, что она мне поручила.

Виктор встал поставить чайник. Нина предложила помочь Асе с посудой, но та сказала, что всего три тарелки, потом вымоет. Так и остались сидеть.

— Я могу написать у себя, — сказала наконец Ася. — Её имя указать. У нас много общих знакомых. Только не все увидят.

— Напиши. И я у себя. А тем, кто уже поздравил, я могу позвонить.

— Вы всех знаете?

— Не всех. Кого знаю.

Ася придвинула к себе телефон.

— Я не умею такое писать.

— Что тут уметь. Что умерла весной. Что сегодня ей было бы шестьдесят семь.

— И «помним, любим»?

— Это как хочешь.

Ася набрала несколько строк, стёрла последнюю.

— Прочитайте.

Нина надела очки. В тексте было написано, что Вера умерла в апреле, что это пишет её дочь Ася и что страница пока остаётся. Потом шла просьба не посылать поздравлений.

— «Пока» оставь, — сказал Виктор, стоявший у плиты.

— Я и оставила.

— А про неё саму ничего, — сказала Нина.

— Я сейчас не могу про неё саму. Я хочу, чтобы перестали.

Нина вернула телефон.

— Тогда так и пиши.

Ася нажала на экран. Виктор дождался, пока закипит вода, разлил чай и снова сел. Верин телефон так и остался выключенным. Ася сказала, что напишет в службу поддержки, узнает, какие есть варианты, и покажет им ответ. Нина уже не просила её обещать, что страница останется навсегда.

Уходя, она задержалась у косяка. Виктор проверил краску пальцем с внутренней стороны.

— Тут ещё не хватайся.

На лестнице Нина достала телефон и нашла номер Галины, той самой, из санатория. Номер остался с того лета, когда они вдвоём собирали Веру в поездку и никак не могли решить, нужны ли ей вторые туфли.

Галина ответила не сразу.

— Ниночка? А я Верочку с утра поздравила. Вы вместе сегодня?

— Галя, Вера умерла. В апреле. Я вам должна была сказать.

В трубке стало тихо. Нина стояла на площадке между этажами, пропуская соседа с велосипедом.

— Господи, а я ей здоровья…

— Вы не знали, — сказала Нина. — Вы не знали.

---

Спасибо, что читаете наши истории

Если вы увидели в этой истории что-то своё, напишите об этом в комментариях — мы ценим такую откровенность. Поделитесь текстом с теми, кому он может понравиться. При желании поддержать наш авторский труд можно через кнопку «Поддержать». Спасибо каждому, кто уже откликнулся и помогает нам. Поддержать ❤️.