Нина пододвинула к краю стола тарелку с нарезанными помидорами, поправила салфетки и снова оглядела кухню. Чайник шипел на плите, в микроволновке гудел таймер — разогревалась курица. На табурете у батареи она приготовила две пары детских тапочек «на вырост», купила совсем недавно и почему-то вдвойне радовалась, что всё ещё сама может выбирать, покупать, раскладывать.
Дверной звонок раздался неожиданно. Нина вздрогнула, на секунду растерялась, потом потянулась к конфорке, убавила огонь и только после этого пошла в коридор.
— Открыто, — крикнула она, вытирая руки о фартук.
Дверь протяжно скрипнула. Вошли почти одновременно: Антон с пакетом в одной руке и детским рюкзачком в другой, за ним сестра Катя, придерживая за плечи младшую внучку. С ними в коридор ворвалось шуршание пакетов, запахи улицы, быстрые голоса.
— Мама, где ключи, опять в замке оставляешь? — Антон автоматически повернул голову к двери.
— В карман положила, — ответила Нина и похлопала себя по халату, проверяя. Ключи были там, тяжёлые, знакомые. Она с облегчением почувствовала металл под тканью.
Антон прошёл на кухню, поставил пакет на стол.
— Мы фрукты купили. И сок, Ксюша без сока не ужинает.
— Привет, мам, — Катя поцеловала Нину в щёку. Пахло шампунем и чем-то сладким, конфетным. — Ты опять сама всё накрыла… Мы же говорили, просто чай.
— Ну что за чай, дети придут, — отмахнулась Нина. — Где Мишка?
— С отцом дома, уроки делает, — сказала Катя. — Приедет в следующее воскресенье.
Нина кивнула, ощущая, как где-то в груди сжалось привычное разочарование. Она успела уже разогнать его, переключиться на стол: поставила ещё одну тарелку, выдвинула корзинку с хлебом.
Ели шумно, по-семейному. Внучка то вставала из-за стола, то возвращалась, Антон то и дело вставал за салфетками, Катя доставала из сумки какие-то бумажки, потом откладывала обратно.
— Мам, — Антон отложил вилку. — Ты свет и газ ещё не заплатила? Мне смс приходила, как плательщику.
— Платила, конечно, — Нина невольно напряглась. — Я неделю назад в Сбер ходила. Может, там недоразумение.
— Какой Сбер, мам, двадцать первый век, — усмехнулся Антон. — Я потом разберусь через приложение.
Она промолчала. Про приложения она знала только, что у каждого они свои, и что нажимать надо аккуратно, а то что-нибудь спишут.
— Кстати, — сказала Катя, глядя в тарелку, словно между кусочками огурца и помидора искала подходящий момент, — у нас коллега рассказывала историю про квартиру…
Нина замерла с ложкой над салатом.
— Какая история?
— Там мама на себя всё оформила, — вступил Антон. — И когда она попала в больницу, дети не могли ничего сделать. Ни субсидию оформить, ни счётчики. Там какой-то кошмар с документами.
— Мам, — продолжила Катя, — мы подумали… Ну, может, и нам стоит как-то всё заранее сделать. Чтобы не бегать потом.
— Заранее — это как? — Нина вернула ложку в миску и вытерла пальцы о салфетку, хотя они не были жирными.
Антон сунул руку в карман куртки, достал сложенный вдвое листок.
— Я консультировался. Там всё просто. Можно твою долю на нас оформить. Останется в семье, просто по документам будет проще. Налоги, ремонты, всякое такое.
Листок лёг на клеёнку. Нина прочла заголовок, не особо вникая в мелкий шрифт. Внутри всё предательски заныло.
— А моя доля вам мешает? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Да ну что ты, — Катя потянулась к её руке. — Для удобства. Мы же всё равно наследники.
«Наследники» укололо. Нина посмотрела на внучку, которая в этот момент пыталась устроить из куска огурца кораблик в чайной ложке.
— Мы можем потом по-человечески ремонт сделать, — добавил Антон. — Окна поменять, сантехнику. Я ипотеку сейчас досрочно гашу, но после Нового года, может, сможем взять кредит на ремонт. Если собственность оформлена на нас, банки охотнее дают.
— Мне мои окна ещё служат, — тихо сказала Нина.
Антон пожал плечами.
— Тебе да, а нам потом с этим жить. Ну что мы сейчас, всё равно у нас квартира в ипотеке. А здесь дом хороший, бетон. Рассчитаться бы по бумажкам.
Слов «потом», «потом» было слишком много. Нина встала, чтобы снять чайник, хотя он и так уже затих. Шум воды в раковине немного приглушил разговор.
Вечером, когда дети ушли, в квартире стало непривычно тихо. На столе остались два недопитых стакана с соком, тарелка с недоеденной курицей и листок с заголовком про переход права собственности. Нина подошла, взяла бумагу, аккуратно сложила ещё раз и положила в выдвижной ящик стола, туда, где лежали старые письма и гарантийный талон от холодильника.
Ключи она проверила перед сном. Положила на край тумбочки, потом всё-таки переложила в сумку, которая стояла на стуле рядом. Знала, что ночью ещё раз нащупает их в темноте — успокоиться.
На следующий день с утра давление было повышенным. Нина проснулась от того, что сердце как-то не так толкнуло в груди, тяжело. Она посидела на кровати, сосчитала до десяти, повернула голову к тумбочке. Тонометр лежал на своём месте. Таблетки от давления — в коробочке справа.
Измерив давление и записав цифры в тетрадь, она сделала себе кашу, включила новости и, не досмотрев, переключила на кулинарный канал. Но мысли возвращались к вчерашней фразе: «Мы же всё равно наследники».
В обед позвонила Тамара.
— Ты чего вчера не позвонила, как из поликлиники пришла? — голос подруги был деловым. — Я уже думала, может, хуже стало.
— Нормально, — отозвалась Нина. — С детьми была. Приходили.
— Ну и как?
Нина помолчала. Потом неожиданно для себя сказала:
— Долю мою хотят на себя переписать.
На том конце провода тоже повисла пауза.
— Ох ты, — протянула наконец Тамара. — И что, настойчиво?
— Пока… как бы… советуют. Для удобства. Чтобы им потом не бегать.
— А тебе как?
Нина посмотрела на окно. Стекло было чистое, она мыла его перед осенью. За ним виднелись балконы соседей, бельё, антенны.
— Страшно, — призналась она. — Как будто… ключи отдать.
— А что за оформление? Дарственная?
— Говорят, что да. Антон сказал, она лучше, чем завещание. Завещание можно оспорить, а дарственную — нет.
— Много он знает, — фыркнула Тамара. — У нас Витькина тётка так сделала. А потом её в пансионат определили. Делать там нечего, забрали. Ты у юриста спроси, Нинка. Сейчас это не шутки.
Слово «пансионат» вызвало в животе холодок. Нина представила комнаты с одинаковыми кроватями и чужими голосами в коридоре. Представила, как кто-то чужой держит связку ключей от всех дверей.
— Да кто меня туда отправит, — попыталась отмахнуться она.
— Никто и не собирается, пока всё хорошо, — упрямо сказала Тамара. — Сходи в МФЦ. Там бесплатно консультируют. Или к нотариусу. Пусть тебе посторонний скажет, что к чему.
После разговора Нина ещё долго сидела на кухне, глядя на тарелку с недоеденным бутербродом. Потом решительно встала, нашла в тетрадке телефон ближайшего МФЦ, который Антон писал, когда оформляли субсидию, набрала номер. Автоответчик перечислил варианты, она запуталась, отключилась, досадливо цокнув языком.
Позже, когда немного успокоилась, всё-таки дозвонилась на живого оператора и записалась на приём.
В МФЦ было тепло и людно. Нина, сняв шапку и непривычный для неё длинный пуховик, положила их на колени, боясь оставить на стуле. Перед ней тянулась электронная очередь, светились номера на табло. Люди вокруг листали документы, тыкали в телефоны, кто-то подталкивал коляску.
— Окно восемь, — женский голос назвал её номер очереди.
Нина подошла к стойке. За ней сидела молодая женщина с аккуратно собранными волосами.
— Здравствуйте. Чем могу помочь?
— Здравствуйте, — Нина положила на стол паспорт, пенсионное удостоверение, свидетельство о собственности. Бумаги она сложила дома в прозрачную папку, чтобы не перепутать. — У меня… вопрос. Дети предлагают мою долю в квартире им подарить. Я хочу понять, что это значит.
Женщина внимательно посмотрела на неё, потом на документы.
— Сколько у вас долей, какая собственность?
— Трёхкомнатная. Полквартиры на мне, полквартиры на сыне и дочери, у каждого по четверти. Мы приватизировали ещё с покойным. Тогда так оформили, чтобы детям тоже было.
— Понимаю. Если вы оформите на них дарение своей половины, — девушка говорила ровно, — вы перестанете быть собственником. Но если в договор внести условие о пожизненном праве проживания, вы сохраните право жить в квартире до… до конца жизни. Но распоряжаться, продавать, дарить дальше уже будете не вы.
Слова про «до конца жизни» прозвучали громко, Нина даже оглянулась: не слышит ли кто-нибудь.
— А если я сделаю завещание? — спросила она. — И ничего сейчас не буду переписывать?
— Тогда до смерти вы владеете квартирой, как сейчас. После — вступают в наследство дети, там своя процедура. Завещание можно оспорить, но если правильно оформить, это не так просто.
— Но дети говорят, что если я заболею, они не смогут ничего оформить, счета платить, продавать, если надо.
— Если вы заболеете и не сможете принимать решения, — сказала сотрудница, — для распоряжения имуществом понадобится опека, доверенность или решение суда. Это сложнее, да. Но дарственная — это сразу переход права. Тут вопрос доверия и ваших отношений.
«Доверие» зазвенело у Нины в ушах.
— А если… если они потом решат меня… как это… выселить? — выговорила она.
— Если в договоре будет прописано ваше право пожизненного проживания, выселить не смогут, — девушка чуть наклонилась вперёд. — Но квартиру они смогут заложить, продать с обременением. Новый собственник обязан будет учитывать ваше право проживать, но ситуации бывают разные.
Ситуации были словом обтекаемым и пугающим. Нина сжала пальцы на ручке сумки.
— А вы уверены, что хотите сейчас что-то переписывать? — тихо спросила девушка. — Простите, что вмешиваюсь, но это же необратимо.
От неожиданной заботы у Нины защипало в глазах.
— Я не знаю, — призналась она. — Я просто хотела понять.
— Правильно сделали, что пришли. Мой совет как человека, не как сотрудника, — девушка чуть понизила голос, — если сомневаетесь, оформите завещание. Это можно поменять, если передумаете. Дарение — нет.
Нина кивнула, забрала документы, аккуратно убрала в папку.
По дороге домой она чувствовала, как от лёгкого волнения слегка подкашиваются колени. В автобусе села у окна, держась одной рукой за поручень, другой прижимая к себе сумку с документами. Ключи лежали в том же отделении, тяжело оттягивая кожу.
Дети позвонили вечером.
— Ну как ты? — спросила Катя. — Мы с Антоном думали, может, в воскресенье заехать ещё раз. Бумаги посмотреть.
— Не надо в воскресенье, — сказала Нина. — Я в МФЦ ходила.
Повисла пауза.
— И что? — голос Антона стал собранней.
— Мне объяснили. Дарственная — это значит, что я уже не хозяйка. И что вы можете потом продать, заложить… А я… Ну, буду жить, пока живу, а дальше — как повезёт.
— Мам, ну кто же тебя… — Антон не договорил, тяжело выдохнул. — Ты правда думаешь, что мы станем с тобой так поступать?
— Я не думаю, что вы станете, — тихо сказала Нина. — Но я хочу, чтобы у меня тоже был ключ. Своей двери. Не только как регистрация.
— У тебя будет фактически всё то же самое, — вмешалась Катя. — Мама, нам правда сейчас удобнее это оформить. Ты даже не представляешь, сколько потом волокиты. У меня коллега с отцом полгода судилась, чтобы признать какие-то дарения недействительными, потому что там вовремя не сделали.
— Я завещание могу написать, — сказала Нина. — На вас. На всех. Тогда и вы знать будете, и я спокойна.
— Завещание можно оспорить, — упрямо повторил Антон. — И налоги другие. Нам потом платить придётся больше. А так мы сейчас оформим и забудем.
Слово «забудем» Нина услышала слишком ясно.
— Я не готова сейчас дарить, — сказала она неожиданно твёрдо. — Давайте так. Я схожу к нотариусу, поговорю. Потом сядем вместе и решим.
— Да что там решать… — начал Антон, но Катя его перебила.
— Хорошо, мама, сходи. Только не тяни годами, ладно? Пока у тебя всё в голове ясно, лучше всё сделать.
Нина уловила в дочерином голосе другую тревогу. Не только про налоги и ремонт. Про то, что они боятся, как будет, если она действительно станет зависимой.
После разговора она долго ходила по квартире. Остановилась у старого шкафа в зале, провела рукой по лакированной поверхности, на которой от времени появились царапины. Этот шкаф они с мужем покупали, когда Антону было десять. Плечи потяжелели, будто на них повесили сверху ещё одну вешалку с пальто.
К нотариусу записаться оказалось сложнее. В первом офисе сказали, что ближайшая дата через три недели. Нина положила трубку, посидела с телефоном в руках, потом позвонила в другой. Там нашли окно уже на следующую пятницу.
В день приёма она приехала заранее, прошла по узкому коридору, прошуршала пуховиком, стесняясь, что задевает людей плечом. На двери висела табличка с фамилией. Секретарь, молодая женщина в строгой блузке, взяла документы, попросила подождать.
— Проходите, — наконец позвали.
Нотариус был мужчина лет пятидесяти, в очках, с внимательным взглядом. На столе перед ним стояла аккуратная стопка дел.
— Расскажите, — попросил он.
Нина коротко изложила: как приватизировали, как доли поделены, что дети предлагают, что она боится.
— Страх ваш вполне понятен, — сказал он, сложив руки. — Дарственная — это, по сути, безвозвратный подарок. Вы сразу теряете собственность. Даже если в договоре укажем ваше пожизненное право проживания, распоряжаться квартирой сможете только с их согласия. Завещание сохраняет за вами полный контроль до смерти.
— А дети говорят, что завещание могут потом оспорить.
— Любой документ можно попытаться оспорить. Вопрос, на каком основании. Если вы дееспособны, всё понимаете, документ составлен грамотно, шансов у оспаривания мало. И потом… — он слегка развёл руками, — оспаривание — это уже после. Пока вы живы, завещание на их жизнь никак не влияет.
— Они боятся, что если я заболею… — Нина почувствовала неловкость от этих слов. Ей не хотелось вслух проговаривать собственную слабость.
— Можно оформить доверенность на управление имуществом, — спокойно объяснил нотариус. — Уполномочить кого-то из детей. Тогда, если вы сами временно не сможете заниматься делами, они смогут платить, подписывать. Но собственником останетесь вы.
Эта идея показалась Нине чем-то средним, компромиссным.
— А если я всё-таки захочу им подарить, но чтобы меня потом без моего согласия не могли никуда… — она замялась, подбирая слово, — двигать?
— Тогда в договор вносятся условия. Пожизненное проживание, запрет на отчуждение без вашего письменного согласия. Это усложнит им возможность продать или заложить квартиру. Но полностью избавиться от рисков нельзя. Всегда остаётся человеческий фактор.
«Человеческий фактор» звучал сухо, но за ним Нина ясно увидела: ссоры, злость, усталость детей.
— Можно сделать так, — предложил нотариус. — Составить завещание, где вы оставляете свою долю детям в равных частях, и параллельно оформить на кого-то из них или на обоих доверенность. Через год-два можно будет вернуться к вопросу. У вас появится время посмотреть, как вам спокойнее.
— А если они обидятся? — вырвалось у неё.
Мужчина посмотрел на неё поверх очков.
— Это уже не юридический вопрос. Но если вы сейчас, из страха их обидеть, подпишете то, в чём сомневаетесь, обида может быть на саму себя. Вам с этим жить.
Слово «жить» вдруг стало очень материальным. Не абстрактным, а про конкретные дни, когда она утром встаёт, идёт на кухню, включает чайник, берёт ключи.
Нина глубоко вдохнула.
— Давайте завещание и доверенность, — сказала она. — А дарственную… если я через год решу, тогда вернусь.
Он кивнул, стал объяснять, какие нужны формулировки. Нина слушала внимательно, отмечая себе: надо будет всё это потом спокойно рассказать детям. Без оправданий.
Семейную встречу назначили на субботу. Антон настоял, чтобы собирались у неё, «на месте». Он с утра прислал смс: «Будем к двум. Приедем с Надей». Катя тоже подтвердила.
Нина с утра убиралась, больше чтобы занять руки. Протёрла полки, вымыла раковину, переставила на подоконнике цветы, хотя те и так стояли нормально. Несколько раз проверяла, лежат ли документы в папке на столе. Ключи, как всегда, были в сумке на стуле.
В два без пяти позвонили.
— Мам, привет, — Антон вошёл широким шагом, не снимая сразу обуви. — Мы без детей, чтобы спокойно всё обсудить.
За ним зашла его жена Надя, поздоровалась, поцеловала Нину в щёку, смутилась от её пристального взгляда. Катя появилась последней, уже в прихожей доставая из сумки блокнот.
— Садимся? — предложила Нина.
Они расселись за кухонным столом. На этот раз стол был почти пустым: только чайник, кружки, тарелка с печеньем.
Антон достал из папки распечатанные листы.
— Вот образец договора дарения. Я нашёл нормальный вариант, у коллеги так сделано. Там всё честно, без подводных. Твоя половина переходит мне и Катьке, по четвертинке каждой. Ты прописана, живёшь, как жила.
Нина аккуратно положила рядом свою папку.
— Я сходила к нотариусу, — сказала она. — И решила так. Мы составили завещание на вас обоих. Моя половина после моей смерти делится между вами поровну. И я оформила на тебя, Антон, доверенность, чтобы ты мог оплачивать коммуналку, если я вдруг не смогу.
Он нахмурился.
— Мам, мы же всё это уже обсудили. Завещание — не то. Ты же знаешь, у нас с ипотекой… Если оформим сейчас, сможем взять кредит на ремонт, объединить платежи. Тебе тоже лучше жить в нормальной квартире.
— У меня и так нормальная, — спокойно ответила Нина. — Я здесь тридцать лет живу.
— Но можно же лучше, — вмешалась Надя, стараясь говорить мягко. — Поменять ванну, кухню. Мы же не про то, чтобы тебя куда-то… — она замялась. — Мы про комфорт.
Нина почувствовала, как у неё под кожей медленно поднимается жар. Но голос усмирила.
— Я знаю, что вы хотите как лучше. И я благодарна, что думаете. Но дарственную я сейчас подписывать не буду.
В кухне сгущалась пауза. За дверью прошёл сосед на лестнице, кто-то спустился вниз, хлопнула входная дверь подъезда.
— Почему? — наконец спросил Антон. — Конкретно. Без «страшно» и «не знаю». Ты нам не доверяешь?
Удар был точный. Нина сжала руки на коленях, чувствуя, как ногти впиваются в ткань юбки.
— Я вам доверяю, — сказала она. — Но я должна доверять и себе. И иметь возможность сама решать про свою квартиру, пока я жива и вменяема. Завещание вы уже знаете, я вам покажу сейчас. Вы наследуете всё. Но до этого момента я хочу оставаться хозяйкой своей доли.
Катя переложила ручку из одной руки в другую.
— Мам, понимаешь, — тихо начала она, — если, не дай бог, инсульт или ещё что, мы же не сможем быстро с тобой всё оформить. Будет опека, бумажки, суды. Ты же сама ненавидишь очереди и эти кабинеты. Мы реально хотели тебя от этого уберечь.
— И сами не таскаться, — добавил Антон, не глядя на сестру.
— Да, и сами тоже, — честно сказала Катя. — У нас дети, работа. Мы не хотим спорить потом из-за какой-нибудь бумажки у твоей кровати.
Слова про кровать оставили во рту привкус горечи. Нина представила себе больничную палату, капельницу, их голоса над собой.
— Вот именно поэтому, — медленно произнесла она, — я и не хочу добавлять к этому всё остальное. Я не хочу лежать и думать, что вы можете меня оттуда куда-то перевезти, продать тут всё без моего слова. Даже если вы этого и не сделаете.
— Мы не сделаем, — резко сказал Антон.
— Я верю, что вы не хотите. Но я также знаю, как люди устают, когда долго ухаживают. Как начинают злиться. Я не хочу, чтобы вы когда-нибудь сидели и думали: «Вот продали бы квартиру, и всё было бы проще». Я хочу, чтобы у вас такой мысли даже возможности не было.
Она говорила спокойно, сама удивляясь этой ясности. Словно долго внутри собирала эти фразы, а теперь просто читала по внутренней бумажке.
Антон откинулся на спинку стула, сцепил руки за головой.
— То есть ты нам не доверяешь, — повторил он, но голос стал тише.
— Я берегу и вас, и себя, — ответила Нина. — Мне так спокойнее. Я не против обсуждать варианты потом. Если через год, два я пойму, что мне тяжело, что вы действительно много для меня делаете, и я захочу облегчить вам жизнь, мы вернёмся к этому. Но сейчас — нет.
Надя смотрела на стол, её мизинец нервно дёргался на ручке кружки.
— Мам, — сказала она, неожиданно вмешавшись, — а если мы договоримся так. Мы не настаиваем на дарственной, ты оставляешь всё, как есть. Но давай хоть подпишем нотариальную доверенность, чтобы Антон мог за тебя платить, если… ты забудешь или в больницу попадёшь. Ты же сама рассказывала, как прошлой зимой в очереди на почте стояла.
— Доверенность уже оформлена, — сказала Нина. — На оплату коммуналки и представление моих интересов. Я тебе дам копию, Антон. Завтра зайдёшь, заберёшь.
Антон опустил руки, провёл ладонью по лицу.
— Я просто хочу, чтобы ты понимала последствия, — сказал он устало. — Если что-то случится, мы будем бегать, ругаться, тратить нервы. А всё можно было сделать заранее.
— Я понимаю, — кивнула Нина. — И вы поймите. Это мой дом. Моя половина. Я не могу отдать её, пока сама тут хожу своими ногами.
Катя впервые за вечер подняла на неё глаза прямо.
— Ты боишься, что мы тебя куда-то сдадим? — спросила она глухо.
Нина почувствовала, как в груди поднимается не страх, а стыд. Стыд от предположения.
— Я боюсь стать вам тяжёлой ношей, — сказала она. — И хочу оставить себе хоть какую-то опору. Чтобы, если вы устанете, у меня была возможность выбирать. Хоть теоретическая.
Никто ничего не ответил. В кухне послышалось, как в трубе где-то далеко журчит вода.
— Ладно, — первой отозвалась Надя. — Антон, мы же не можем её заставить. Это её право.
Антон молча кивнул, всё ещё насупившись.
— Да я и не хочу заставлять, — буркнул он. — Просто… потом не говори, что мы ничего не предлагали.
— Не скажу, — мягко ответила Нина.
Они ещё немного посидели, уже не о документах, а о школе внучки, о Катиных проектах на работе. Но в разговоре постоянно ощущалась натянутая ниточка. Нина ловила себя на том, что смотрит на Антона, как на мальчишку, который обиделся, что ему не купили велосипед.
Когда они ушли, она закрыла за ними дверь и проверила, повернулся ли замок. Ключи лежали в её ладони, тёплые от рук.
Следующие две недели прошли как будто немного в стороне от привычного ритма. Дети звонили реже. Антон как-то ограничился коротким сообщением про счёт за газ, который он уже оплатил по доверенности. Катя прислала фотографию внучки на школьном празднике без подписи, только сердечко.
Нина пыталась не думать, что это из-за её «нет». Но по утрам, готовя себе завтрак, ловила себя на том, что прислушивается к тишине телефона. Вытирала крошки со стола тщательнее, чем нужно, чтобы занять руки.
Тамара пришла к ней в гости с пирогом.
— Ну, что? — спросила сразу, едва сняв пальто. — Подарила детям дворец?
Нина усмехнулась.
— Нет. Завещание написала. Доверенность на коммуналку. Дарить не стала.
Тамара одобрительно фыркнула.
— Правильно. А как дети?
— Антон обиделся, — призналась Нина. — Катя… вроде понимает, но тоже напряжена. Я ночью проснулась и думала: может, надо было подписать, и всё. Жили бы спокойно.
— Спокойно кто? — подняла брови Тамара. — Они? Ты бы потом ночами думала о пансионате и не звонила бы мне.
Нина вдруг представила, как звонит подруге из комнаты, где чужая тумбочка, чужой стол, и стала тихо смеяться и плакать одновременно. Слёзы вышли неожиданно, по-детски.
Тамара села рядом, молча положила ладонь ей на спину.
— Ты имеешь право хотеть жить у себя, — сказала она после паузы. — Это не каприз и не жадность. Это твоя жизнь.
Слова про её право легли куда-то внутрь, не как лозунг, а как простое утверждение факта. Нина вытерла глаза краем кухонного полотенца, глубоко вдохнула.
— Пойду цветы полью, — сказала она. — А то опять засушу от переживаний.
В субботу, когда она как раз протирала листья у фикуса, зазвонил телефон.
— Мам, привет, — голос Кати звучал мягче, чем в прошлые разы. — Ты дома?
— Дома, а где же ещё мне быть. Что случилось?
— Ничего. Мы подумали с Мишкой заехать к тебе. Он тут просит у бабушки пельменей «как раньше». Ты не против?
Слово «мы» прозвучало для Нины как маленький мостик обратно.
— Конечно, приезжайте, — сказала она. — Я как раз сегодня в магазин собиралась. Купим фарш, вместе налепим.
— Хорошо. Будем через час.
Повесив трубку, Нина ещё немного постояла у окна. Во дворе кто-то выгуливал собаку, дети катали мячи. На подоконнике в ряд стояли её цветы, в комнате было тихо и чисто.
Она подошла к вешалке, достала сумку, проверила, на месте ли кошелёк, документы, ключи. Ключи были там, где ей и хотелось. Она сжала их в кулаке на секунду, ощущая вес и холод металла, и только потом опустила обратно в отделение.
Потом накинула пальто, на ходу поджав шарф к подбородку, и вышла из квартиры, дважды проверив, что дверь закрыта. В коридоре пахло чем-то домашним, чужие двери были закрыты.
Спускаясь по лестнице, она ловила себя на том, что дышит ровно. Впереди были магазин, мясной отдел, тесто, маленькие ладошки внука на её столе. И где-то дальше — разговоры, которые ещё предстоят. Но сейчас у неё был час, чтобы идти по своим делам в своём темпе, в своём доме, со своими ключами в сумке.
Она шагнула на улицу, поправила сумку на плече и пошла к магазину, чувствуя, что за её спиной осталась квартира, в которой по-прежнему жили не только вещи и воспоминания, но и её собственное право решать, как именно она будет стареть.
Спасибо, что читаете наши истории
Ваши лайки, комментарии и репосты — это знак, что истории нужны. Напишите, как вы увидели героев, согласны ли с их выбором, поделитесь ссылкой с друзьями. Если хотите поддержать авторов чуть больше, воспользуйтесь кнопкой «Поддержать». Мы очень ценим всех, кто уже сделал это. Поддержать ❤️.