Коробки стояли у окна, подпирая старый фикус, и Татьяна в десятый раз пересчитывала их взглядом, хотя знала: семь коробок, чемодан и два пакета с неразобранной обувью.
— Всё? — спросила Аня, подруга, поднимая с пола рулон с вешалками. — Не чувствуешь, что надо было грузовик нанимать, а не твою «старушку»?
— Всё, — сказала Татьяна и потрогала ключи в кармане. Новые, от его квартиры. От их. Она пыталась привыкнуть к этому слову.
Аня оглядела однокомнатную, где Татьяна прожила последние семь лет.
— Странно, — сказала она. — Как будто тебя тут уже нет.
Татьяна посмотрела на пустую полку, где раньше стояли её книги, на полоску чуть более светлых обоев — след от стеллажа, который вчера увезли.
— В этом и идея, — ответила она и попыталась улыбнуться.
Они присели на оставленный табурет. Аня сунула ей пластиковый контейнер.
— Я тебе оладьи пожарила. Знаю, он забудет кормить, пока всё не разложишь.
Татьяна хотела сказать «он не забудет», но промолчала. За эти три года она успела выучить и другое: в быту он легко увлекался своими делами и мог пообещать, а потом отложить.
— Страшно? — спросила Аня.
— Страшно, — призналась Татьяна. — Но я устала жить на два дома. Либо вместе, либо…
Слово «расстаться» повисло между ними, но она не произнесла его. Они уже прожили каждая в своих квартирах свои разводы, разъезды, переделы мебели. Ей было сорок один. Она знала, что совместная жизнь не решит автоматически ни одной проблемы, а добавит новые. Но всё равно хотелось попробовать.
— Главное, — сказала Аня, — помни, что это теперь тоже твой дом. Не стесняйся напоминать ему об этом.
Татьяна кивнула, хотя внутри сразу сжалось. Просить, напоминать, отстаивать — всё это звучало так, будто она опять будет «сложной».
— Он хороший, — тихо добавила она больше себе. — У нас всё получится.
Аня фыркнула, но обняла её крепко, пахнущая кофе и сигаретами.
Через полчаса они вынесли последнюю коробку к машине. Аня помахала на прощание и уехала по своим делам. Татьяна села за руль своей «старушки», посмотрела на заваленный коробками салон и тронулась.
Подъезд его дома пах свежей краской и чем‑то мясным из соседней квартиры. Она стояла с чемоданом в руках у лифта и смотрела на новые ключи в ладони. Серебристый, с синей пластиковой головкой.
«Наш дом», — повторила она мысленно и нажала кнопку вызова.
Он возился с роутером в коридоре, в джинсах и старой синей футболке, которую она помнила ещё по их первой поездке к морю.
— О, — он выпрямился, вытирая руки о штаны. — Приехала.
Он шагнул к ней, взял коробку прямо из рук и поцеловал в висок.
— Давай всё сюда в коридор стаскивать, потом разнесём по комнатам.
— По комнатам, — переспросила Татьяна, ставя чемодан у стены. — Их же две.
— Комната и кухня — тоже территория, — усмехнулся он и наклонился к коробке с её книгами. — Это что, всё читаемое, да?
Она улыбнулась. На секунду стало легко. Они вместе спускались и поднимались, таскали коробки из машины, переговаривались, он шутил про её запас тетрадей и списанных блокнотов. Татьяна ловила себя на том, что не успевает успокоиться: каждый его жест напоминал, что это его квартира, его расстановка, его шкафы и привычные места.
Когда всё оказалось в коридоре, он захлопнул дверь.
— Добро пожаловать, — сказал он чуть торжественно.
Татьяна пересекла границу между ковриком и паркетом и вдруг почувствовала, как между ступнёй и полом встало нервное ожидание. Она здесь бывала сотни раз. Но сегодня на вешалке, среди его курток, уже висела её демисезонная. На полке для обуви теснились её весенние ботинки.
— С чего начнём? — спросила она.
— Может, с кухни? Там меньше всего твоего добра.
Там и правда было меньше её. Она вошла и ощутила знакомое пространство: белый стол у окна, тёмные шкафчики, магнитики на холодильнике из городов, где он бывал в командировках. На подоконнике стояла керамическая сахарница с рисунком мака, о которой она уже успела узнать историю. Ему подарила её бывшая на годовщину. Он рассказывал, как они тогда спорили, нужен ли дома сахар, если он пьёт чай без него.
Сахарница была наполнена рафинадом.
— Мы, кстати, можем всё переставить, — сказал он, заметив её взгляд. — Я не особо привязан.
Татьяна кивнула.
— Куда мне, например, чай поставить?
— Ну, чай у меня тут, — он открыл верхний шкаф, где банки стояли строгим рядом, подписанные фломастером сбоку. Чёрный. Зелёный. Травяной. — Можем вот это место под тебя освободить.
«Под тебя» прозвучало как ниша.
— Давай просто поставим мои банки вместе, — предложила она.
— Вместе так вместе.
Он придвинул её две банки к своим. Получилось немного тесно, одна банка упиралась в дверцу.
— Подумаем потом про полку побольше, — сказал он и захлопнул шкаф.
С полкой можно было подумать потом. С сахарницей ничего не произойдёт, если она останется. Но Татьяна поймала себя на ощущении, что в этой кухне есть предметы, у которых уже есть история, и эта история явно не про них двоих.
Она открыла нижний ящик — прибор для пюре, какие‑то формы для печенья, стеклянная форма с остатками этикетки магазина посуды. Однажды, когда они вдвоём готовили ужин, он обмолвился, что эти формочки выбирали вдвоём, тогда ещё.
— Захочешь — выбросим половину, — повторил он, будто угадав её мысли. — Я в быту инертный, сама знаешь. Мне проще не трогать.
«Инертный», отметила она. Это может значить «мне это не важно», а может — «мне так спокойнее».
В спальне её ждал шкаф. Высокий, с раздвижными дверями. Он открыл правую половину.
— Здесь я место освободил. Слева мои рубашки, костюмы. Тут полки… — он передвинул стопку футболок ниже. — Я убрал пару свитеров в коробку, всё равно не ношу.
На верхней полке лежал аккуратно сложенный женский палантин, синие разводы по серому фону.
— Это?.. — спросила Татьяна, сама удивляясь, что голос прозвучал слишком ровно.
— А, это… осталось. Я всё хотел её вещи отвезти, да так и… — он пожал плечами. — Могу сейчас убрать, если хочешь.
Он говорил без защиты, но и без особого сожаления. Вещь, застрявшая между «раньше» и «потом».
Татьяна посмотрела на палантин. Ей не было больно как ревнивой женщине, ей было неловко как человеку, который собирается разместить свои блузки рядом с чужой историей.
— Давай потом, — сказала она. — Сейчас давай одежду развесим.
Она стала доставать вещи из чемодана, вешать на плечики. Какое‑то бежевое пальто зацепилось за чёрное мужское, и ей пришлось отцеплять их по одной петельке. Движения были осторожные, словно она боялась шумом спугнуть чьи‑то невидимые присутствия.
К вечеру все коробки были распечатаны. Книги сложены на полу вдоль стены, пока без полки. Постельное бельё переехало на её половину кровати. В ванной её зубная щётка встала в стакан рядом с его. Старую его бритву она заметила на краю раковины, с тёмными волосками между лезвиями.
— Я через пару дней всё переложу нормально, — сказал он. — А то к утру опоздаем.
Татьяна кивнула. У неё внутри уже шуршали списки: шкаф, книги, кухонные ящики, постель, какие‑то коробки на балконе, о существовании которых она лишь слышала.
Перед сном он положил руку ей на живот и спросил:
— Нормально всё? Не перегруз тебя?
Она повернулась к нему.
— Нормально, — ответила автоматически. — Я рада.
Часть её и правда была рада. Другая часть лежала, слушала далёкий шум машин за окном и пыталась понять, когда чувство «в гости» сменится чем‑то иным.
Первые три дня Татьяна брала отпуск. Она ходила по квартире и осторожно касалась поверхности, как в музее, где можно трогать экспонаты руками.
Утром он уходил на работу в восемь, целовал её в щёку и говорил: «Не скучай, хозяйничай». Слово «хозяйничай» звучало и как приглашение, и как ловушка.
В девять она варила кашу, стоя у белого стола. В раковине на дне лежала большая кружка с зелёными листиками по краю. Она видела её много раз и знала, чья она раньше была. Он пил из неё чай вечерами, когда они только начали встречаться, и однажды сказал, что привык. Рука сама тянется.
Сейчас эта кружка стояла мокрой, с потёками кофе.
Татьяна помыла её и, вытерев, вдруг остановилась с кружкой в руках. Пальцы скользнули по керамике, рисунок подушечками пальцев чувствовался немного рельефным. Поставить назад рядом с его любимой? Убрать подальше? Оставить только свою, с жёлтым ободком, которую она привезла вчера?
Она на секунду представила, как открывает шкаф, а там на неё глядят два ряда кружек. Некоторые пустые, некоторые с чужими историями.
В итоге она поставила кружку чуть дальше, к задней стенке, а свою и его поставила вперёд. Не спрятала, но и не на первый план.
К обеду она добралась до книг. В гостиной стоял один длинный стеллаж, наполовину занятый. История архитектуры, самоучители английского, подарочные альбомы. На одной полке, ближе к середине, она увидела знакомый корешок — сборник стихов, о котором он рассказывал. Покупали вместе, когда ещё жили втроём. Тогда он говорил, что стихи выбрала она, и это было смешно.
Татьяна присела рядом и стала думать, где разместить свои романы, справочники, чью‑то подарочную поэзию. Поставить подряд? Сверху вниз? Старое вниз, новое наверх?
Она поймала себя на том, что не хочет раздвигать его книги, как будто нарушит какое‑то чужое устройство. В итоге аккуратно сняла с одной полки стопку журналов, спросила себя, кто их вообще читает, и перенесла их в коробку «на потом». На освободившееся место поставила часть своих.
Когда он вечером вернулся, бросил ключи в керамическую миску у входа и прошёл в гостиную, его взгляд сразу упал на стеллаж.
— О, переселение литературы, — сказал он. — Ты мои журналы не выкинула же?
— Нет, вот, — она показала на коробку под стеллажом. — Думаю, можно потом разобраться, что оставить.
— Да можно и так, — пожал он плечами. — Только, если честно, я к этим полкам привык. Тут у меня сверху всё про работу, чтобы под рукой.
Татьяна почувствовала, как в ней щёлкнуло что‑то маленькое.
— Так мы можем переставить. Это же теперь не только твой стеллаж, — произнесла она, стараясь держать голос лёгким.
Он остановился, как будто прислушиваясь к словам.
— Да, — сказал он. — Не только мой. Я просто… ну, у меня рука туда тянется. Сорок лет в таких полках жил, видимо.
— А я хочу, чтобы мои книги тоже были на виду, — сказала она. — А не на полу.
Он кивнул.
— Давай завтра вместе разложим, — предложил он. — Сегодня я уже мозг на работе оставил.
Она согласилась, хотя в глубине ей хотелось, чтобы он просто сказал: «Как ты сделаешь, так и будет нормально». Но она сама предложила «вместе».
Ночью она долго не могла уснуть. В голове всплывала его фраза «сорок лет в таких полках жил». Ей самой было сорок один. У неё тоже были привычки. В её прошлой квартире на кухне соль всегда стояла справа от плиты, потому что когда‑то бывший муж уронил банку с солью, и она развалилась, и ей пришлось всё оттирать, из‑за чего она запомнила, что соль опасно держать на краю. Сейчас соль у плиты стояла слева. Его соль. И она впервые поймала себя на том, что не знает, можно ли просто поменять.
Через неделю у них случился первый маленький спор. Из‑за полок в ванной.
Она вытирала волосы, оставив полотенце на голове, и смотрела на пластиковый стеллажик в углу. Там на трёх уровнях стояли его шампуни, бритвенные пены, кремы для бритья, пузырёк с йодом и ещё что‑то непонятное в маленьких баночках. Её бутылки с шампунем и гелем для душа стояли на бортике ванны и постоянно падали.
Он заглянул в ванную, чтобы взять своё полотенце.
— Слушай, а можно на эту полку кое‑что моё поставить? — спросила она. — А то я всё время бутылки ловлю.
— Конечно, — сказал он. — Там только лекарства вот, чтобы дети знали где.
Она замерла с полотенцем в руках.
— Какие дети? — переспросила.
— Ну… — он замялся. — Когда они приходят. Они же привыкли, что пластыри у меня тут, а не по всей квартире.
Татьяна посмотрела на стеллаж. Детей у него было двое, подростки, они приходили на выходные. Она знала, что перед ними нужно будет как‑то представляться, не быть «тётей, которая тут живёт». Но сейчас её остановило слово «привыкли».
— Мы можем часть лекарств переложить в шкафчик, — осторожно предложила она. — А я сюда шампунь и крем. Мне неудобно каждый раз наклоняться.
— Да нет, они же запутаются, — отмахнулся он. — Они уже знают: если что, всё в ванной на полке. Ты своё тоже туда поставь, там ещё место полно.
Татьяна посмотрела на узкую полку. Места было немного. Между пузырьком с перекисью и пластиковой коробочкой для ватных палочек она втиснула свой шампунь. Он встал криво и слегка наползал на бинты.
Он уже уходил, когда она сказала, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:
— Я не хочу, чтобы мои вещи «вписывались» между бинтами. Можно подумать, где нам удобнее хранить.
Он обернулся.
— Ты же сама говорила, что дети здесь не должны чувствовать, что у них всё изменилось, — напомнил он. — Я стараюсь ничего не трогать. Чтобы им было… привычно.
Где‑то глубоко она понимала, что это важно. Но ей стало тесно от мысли, что её удобство вторично всем чужим «как раньше».
— Ну да, — сказала она и отвернулась к зеркалу. — Я подумаю.
Он ушёл, дверь тихо закрылась. Татьяна посмотрела на своё отражение с кособокой пирамидой полотенца на голове и бутылкой шампуня, зажатой между чужих привычек, и вдруг внутри защемило. Она положила шампунь на край раковины.
Вечером в постели он спросил, почему она ходила молчаливая.
— Ничего, — сказала она. — Привыкаю.
— Скажи, если что не так. А то я могу и правда не замечать.
— А если я скажу, ты не подумаешь, что я лезу во всё?
— Буду думать, что мы живём вместе, — усмехнулся он. — Слушай, у меня до тебя вообще никто сюда не переезжал. Я тоже учусь.
Она погладила его плечо. Хотелось верить, что он правда учится, а не просто ждёт, пока она сама размякнет и впишется.
Через две недели он сообщил, что в субботу к ним придут друзья на настольную игру.
— Я им давно обещал, — объяснил он, открывая холодильник. — Ты же не против?
Она замерла с пакетом молока в руках.
— Не против. А кто именно?
Он перечислил имена. Двух она знала, один был его коллегой, о котором он рассказывал. И ещё одна пара, «старые знакомые, мы вместе в спортзал раньше ходили».
— Ты мне заранее скажи, что приготовить, — проговорила она. — Или вы обычно пиццу заказываете?
— Да, обычно, — кивнул он. — Тут не заморачиваемся.
Её кольнуло от слова «обычно». У него была своя жизнь до неё, своя традиция субботних игр, свои пиццы и шутки в кухне. И она сейчас должна просто войти в эту схему.
В субботу Татьяна за полтора часа до прихода гостей ходила по гостиной с влажной тряпкой. Стирала пыль с полок, поправляла подушки на диване. На журнальном столике лежало фото в рамке: он, его бывшая и дети, все в новогодних колпаках. Она раньше видела эту фотографию, но сейчас, когда в этой комнате должна была представляться «новая женщина», рамка вдруг стала слишком заметной.
Она взяла фотографию в руки. Рамка была тяжёлая, металлическая, с холодными уголками.
— Может, уберём? — спросила она, когда он зашёл в комнату с бутылкой вина.
Он остановился.
— Зачем?
— Просто… сейчас придут люди, — она подняла рамку на уровень его глаз. — Мне как‑то странно. Оно как будто про другую жизнь.
— Да и что, — сказал он, и голос у него стал жёстче. — Это и была другая жизнь. И она никуда не делась из‑за того, что мы сейчас вместе. Дети есть, прошлое есть.
Татьяна почувствовала, как в горле встаёт комок.
— Я не говорю «выкинуть», — медленно произнесла она. — Я про то, что мы могли бы выбрать, какие фото держать в гостиной. А какие, например, в другой комнате.
Он помолчал, посмотрел на неё, на рамку.
— Я не хочу делать вид, что прошлого не было, — сказал он. — Я так уже один раз делал. Закончилось плохо.
Она знала, о чём он говорит. Бывшая тогда уехала к другому, и он долго потом говорил, что не заметил, как всё шло к разводу, потому что «не хотел усложнять».
— Я не прошу тебя отрицать, что у тебя была семья, — сказала Татьяна. — Я прошу место для нашей.
Слово «нашей» повисло. Они ещё даже не договорились, как будут отмечать праздники, чьи родственники придут первыми.
Он вздохнул и взял рамку у неё из рук.
— Давай, — сказал он, — просто поставим её на стеллаж повыше. Не в шкаф, не в мешок, не в ящик. Я… мне надо время, чтобы решиться что‑то кардинально менять.
Он убрал рамку на верхнюю полку, между двумя биографиями. Фото всё ещё было видно, но уже не так явно.
Она поблагодарила его, хотя в глубине было странное чувство, будто ей сделали уступку, а не просто вместе решили. Вечер прошёл шумно, с шутками про кубики, с пиццей на картонных коробках и банками пива. Она смеялась, разговаривала, рассказывала истории со своей работы, гости были милыми. Один из них, в какой‑то момент, спросил у него:
— Всё по старой схеме, да? Мы на кухне, девочки за столом?
— Тут теперь по‑новому, — ответил он, обняв её за плечи. — Таня у нас главный стратег, мы за ней.
Это было приятно. Но когда ночью она забирала в раковину пустые бутылки, ей казалось, что она действительно как будто сняла комнату в уже работающей гостинице, где просто поменяли полотенца.
Разговор, к которому она всё время подбиралась, случился не из‑за фотографии и не из‑за кружки, а из‑за ключей.
В понедельник вечером она возвращалась с работы, в сумке звенели его ключи. Они как‑то не договорились, сделает ли он для неё отдельный комплект, он просто дал свои запасные. На кольце висел брелок — маленький пластмассовый парусник. Как‑то он рассказывал, что подарили дети, когда ездили к морю.
На лестничной площадке Татьяна увидела её. Бывшая жена стояла у двери, в руках пакет с фруктами. Рядом подросток лет пятнадцати, в наушниках, но без куртки, как всегда. Она знала, как его зовут, но видела второй раз.
— Добрый вечер, — сказала Татьяна, чуть сжав ручку сумки.
Та посмотрела на неё внимательно, но без открытой враждебности.
— Здравствуйте, — ответила она. — Мы… я хотела оставить кое‑что. Он дома?
— Нет, он задерживается, — сказала Татьяна. — Но у меня есть ключи, я могу…
Она не договорила. Вдруг стало очевидно: сейчас она откроет дверь перед бывшей, войдёт с ней в квартиру, где ещё висят её шали и стоят её кружки, и это будет сцена, к которой она не готова.
— Мы можем подождать, — вмешался подросток. — Папа же сказал, что скоро будет.
Бывшая повернулась к сыну.
— У неё есть ключи, — сказала она ему, почти без выражения. — Можно зайти и подождать внутри.
Слова ударили Татьяну неожиданно личным смыслом. «У неё есть ключи» — как констатация факта о порядке вещей.
— Я… — она сглотнула. — Вы заходите, конечно.
Она открыла, пропуская их вперёд. Бывшая прошла по коридору как по знакомому маршруту, подвесила пакет на крючок у кухни, уверенно поставила кроссовки сына на полку. Татьяна тянулась помочь, но руки сами повисли.
— Таня? — бывшая оглянулась. — Так вас зовут? Он говорил.
— Да, — ответила Татьяна.
— Я Нина, — представилась та. — Мы ненадолго. Я только передать хотела кое‑что, документы. И заодно фруктов купила, всё равно по пути.
Они стояли в прихожей как у перекрёстка. Рядом ключи в керамической миске, занавеска с рисунком корабликов, которую когда‑то выбирали они, и новый плащ Татьяны, ещё не нашедший своего крючка.
— Спасибо, — сказала Татьяна. — Чай будете?
— Нет, — улыбнулась Нина. — Не будем усложнять. Мы его подождём и уйдём.
Татьяна прошла на кухню, просто чтобы не стоять столбом. Слышала, как они переговариваются в коридоре. Через десять минут пришёл он, хлопнула входная дверь, в прихожей стало тесно от голосов и курток. Они обсуждали школу, поездку на тренировку, какие‑то деньги за секцию. Татьяна нарезала яблоко, только чтобы занять руки.
Потом Нина ушла, лёгкие шаги затихли по лестнице. Он вошёл на кухню, пожал плечами.
— Надо было предупредить тебя заранее, — сказал он. — Они решили заехать, пока я ещё на светофоре стоял.
— Ничего, — сказала она. — Всё нормально.
Но внутри было совсем не так. Когда они легли спать, она долго молчала, пока он листал новости в телефоне.
— Давай сделаем мне отдельный комплект ключей, — вдруг выпалила она.
Он оторвался от экрана.
— В смысле? У тебя же есть.
— У меня запасные твои, — сказала она. — На них брелок от детей. Я чувствую себя как…
Она не нашла нужного слова.
— Как вклинившаяся, — подсказала она себе мысленно.
— Ты хочешь, чтобы я перестал звонить Нине, когда, например, не могу найти счёт за электричество? — спросил он.
Она помолчала.
— Это бытовуха, Таня. Я, когда не могу что‑то найти, спрашиваю того, кто знает, где лежит.
— А я хочу знать, где лежит, — спокойно сказала она. — Хочу, чтобы это было и моё пространство тоже. А не чтобы я каждый раз отступала, потому что «так уже есть».
Он долго молчал. Телефон погас, в комнате стало темнее.
— Я, наверное, и правда веду себя так, как будто ты к нам снимаешь угол, — сказал он тихо. — Потому что мне страшно передвинуть хоть одну привычную штуку. Я боюсь, что если всё поменяю, всё опять развалится.
— А я боюсь, что если ничего не поменяется, я просто уйду, — так же тихо ответила она. — Потому что уже это проходила. Жить в чьей‑то жизни, стараясь не мешать.
Он повернулся на бок, к ней.
— Ты про своего? — спросил.
Она кивнула, хотя он и так знал. Там всё было мягче и холоднее: «им так удобнее», «они привыкли». В какой‑то момент она просто поняла, что варит борщ в квартире, где телевизор включён на чужой сериал, и вышла.
— Я не хочу из тебя делать Нину, — сказал он неожиданно.
— А я не хочу быть ею, — улыбнулась она чуть болезненно. — Но я не хочу и быть гостьей.
Он протянул руку, нашёл её ладонь в темноте.
— Что ты хочешь, чтобы мы сделали первым? — спросил он. — Конкретно.
Татьяна подумала. В голове тут же выстроилась очередь: шкаф в ванной, фоторамки, сахарница, блок с лекарствами, та шаль на верхней полке.
— Полки, — сказала она. — В ванной и в гостиной. И… давай действительно сделаем мне мой комплект ключей. Без твоих брелков.
Он тихо хмыкнул.
— Брелок тебе чем помешал?
— Тем, что он не про нас, — сказала она. — Я всё равно люблю твоих детей. Но мне нужно хоть что‑то, что будет про нас двоих.
Он кивнул, хотя она только почувствовала это по движению руки.
— Ладно. Завтра после работы сходим к ключнику, — сказал он. — А в субботу устроим большую перестановку. Не ремонт, не кардинально, но… давай уже начнём.
Она вздохнула. Чуть легче.
В субботу они начали с ванной. Сняли с пластиковой полки всё, что там было. На стиральной машине образовалась разношёрстная кучка.
— Вот это, — он поднял пузырёк с почти засохшими каплями для носа, — можно выбрасывать. Эти таблетки для сердца… это мамины, давай в кухонный шкаф с лекарствами. А это…
Он вертел в руках старый женский бритвенный станок. Небесно‑голубая ручка, потемневшие лезвия.
— О, привет из прошлого, — произнёс он. — Не знаю, как оно тут задержалось.
Татьяна смотрела на этот предмет и вдруг увидела всю цепочку: кто‑то когда‑то поставил, потом всё закрутилось, развод, раздел имущества, суды, переезды детей, и бритва осталась на полке, потому что никому не было до неё дела.
— Выброси, — сказала она.
Он заглянул ей в лицо.
— Точно?
— Она же давно никем не используется, — мягко ответила Татьяна.
Он пошёл на кухню и выкинул бритву в мусорное ведро. Татьяна слышала, как пластик глухо стукнулся о пустой пакет.
Вернувшись, он сказал:
— Всё ещё немного странно, но… да.
Они разделили пространство полки на две части, договорились, что лекарства и общие вещи будут в отдельном шкафчике над унитазом. Он просверлил новые отверстия, повесил простую полку, купленную накануне. Её шампунь и крем для рук встали рядом с его пеной и зубной пастой, достаточно свободно.
В гостиной дела шли сложнее. Книги. Журналы. Фото.
— Давай так, — предложила Татьяна, садясь на ковёр перед стеллажом. — Возьмём каждую полку и решим, что мы оба хотим видеть.
Он сел рядом, опёрся спиной о диван.
— Это надолго, — сказал он. — Но ладно.
На первой полке были его рабочие книги и какой‑то сборник рецептов.
— Рабочее пусть остаётся внизу, ты там чаще берёшь, — сказала она. — А вот этот сборник…
— Это не мой, — усмехнулся он. — Даже не знаю, откуда. Мог его мама когда‑то оставить.
Он положил книгу в коробку «на чердак».
На второй полке они поставили её любимые романы. Он по‑настоящему заинтересовался парой названий, пролистал, спросил, что в них такого, что она перечитывает.
На третьей стояли фотографии. Они договорились оставить несколько общих с детьми, которые детям самим нравятся, а часть перенести в их спальню, на комод. Новую маленькую рамку с их совместной поездкой он поставил между книгами про море и архитектуру.
— Как‑то кривая композиция, — заметил он.
— Зато наша, — ответила она.
Где‑то к вечеру Татьяна заметила, что перестала щадить чужие предметы. Она смело двигала вазу в сторону, чтобы поставить рядом свою. Он спокойно принимал это, иногда шутил, иногда спорил, но не отмахивался.
— Слушай, — сказал он, когда они складывали в коробку вещи, которые он обещал отвезти Нине. — Мне страшно, что я сейчас слишком всё под тебя перестрою, а вдруг мы… ну, не сложится. И у меня опять будет ощущение разгромленного дома.
Татьяна прикусила губу.
— Мне тоже страшно, — призналась она. — Я понимаю, что ты не можешь всё вычистить за один день. И не нужно. Просто я хочу, чтобы ты замечал, где я. Не только как чемодан с вещами.
Он кивнул.
— Договор, — сказал он. — А ты, если я где‑то торможу, не думай, что это про тебя. Чаще просто про меня и мою лень.
— Я буду напоминать, — обещала она.
— И не бойся, что я подумаю, будто ты лезешь во всё.
— Это тяжело не бояться, — усмехнулась она. — Но я попробую.
Через месяц в квартире уже не было ощущения музея. Оно не исчезло до конца, но притупилось.
У Татьяны появился свой стул у окна, куда она переставила лампу, купленную ещё для её старой квартиры. Вечерами она сидела там с книгой, а он что‑то искал в своих папках, и свет падал на его щёку смешной полоской.
В ванной её крем стоял на полке уверенно, не задевая бинты. В прихожей рядом с керамической миской для ключей появился маленький деревянный поднос, куда они складывали свои связки. На одной лежали новые ключи с простым круглым брелоком, выбранным ими вместе по дороге от ключника. Старые, с парусником, лежали в ящике стола, на всякий случай.
Сахарница с маками по‑прежнему стояла на подоконнике. Иногда, поливая цветы, Татьяна задумчиво водила пальцем по её крышке и думала, что не всё прошлое нужно убирать в коробку. Некоторым вещам можно просто позволить стать частью общего фона.
В один из вечеров он позвал её в комнату.
— Смотри, — сказал он, показывая на стену напротив кровати. — Тут пусто. Давай сюда что‑нибудь повесим. Не мои дипломы, не детские грамоты. Что‑то наше.
Татьяна задумалась.
— Можно повесить полку для растений, — предложила она. — Или фотографию с нашей поездки. Или картину, если я когда‑нибудь решусь её купить.
— Давай начнём с полки, — сказал он. — А там видно будет.
Она кивнула, чувствуя, как внутри что‑то двигается. Медленно, но точно уже в другую сторону.
В ту ночь она проснулась от того, что он нащупывает её руку во сне, и поймала себя на мысли, что, заходя в эту квартиру, она больше не вздрагивает у порога. Здесь всё ещё были чьи‑то следы. Но между ними уже появлялись и её, и их общие.
Татьяна перевернулась на другой бок, прислушалась к его дыханию. В полутьме спальни угадывались знакомые контуры: шкаф, комод с их совместным фото, стена напротив кровати, пока ещё пустая, но уже ждущая чего‑то нового.
Она представила гостиную за стеной: стеллаж с их общими книгами, на третьей полке — рамка с фото на ветреном берегу. Чуть повыше, между биографиями, угадывается металлическая рамка со старым новогодним снимком.
Две жизни на одной стене.
Она протянула руку, нащупала его тёплую ладонь и подумала, что, наверное, это и есть «совместная жизнь» — не новое, построенное с нуля, а обживание уже стоящего дома, где приходится договариваться о каждой полке.
Ей больше не казалось, что она снимает комнату. Вместо этого она медленно принимала мысль, что эта комната для чужой жизни понемногу становится и её комнатой тоже. Не идеальной, не только под неё, но общей. И это было не то чтобы спокойно, но по‑настоящему.
Как можно поддержать авторов
Спасибо, что дочитали до конца. Поделитесь своими впечатлениями в комментариях и, если можете, расскажите о тексте друзьям — так больше людей его увидят. При желании вы всегда можете поддержать авторов через кнопку «Поддержать». Мы искренне благодарим всех, кто уже делает это. Поддержать ❤️.