Телефон на кухонном столе коротко загудел, подпрыгнул на клеёнке. Надежда Степановна досаливала суп, помешала ещё пару раз и только потом вытерла руки о полотенце, потянулась к экрану.
«Мам, привет! Сегодня не сможем заехать, у Артёма аврал, я с малыми не вывезу. Давай на выходных? Целую».
Она дочитала, чуть подержала телефон в ладони. Суп кипел негромко, в комнате шёл какой-то старый сериал, забытый на низкой громкости. На подоконнике стоял горшок с фикусом, который не хотел расти, как ни разговаривай с ним по утрам.
— Ну, на выходных, так на выходных, — сказала она вслух и нажала на кнопку блокировки.
Она выключила газ, сдвинула кастрюлю на соседнюю конфорку. Обед получился, как всегда, «на всех» — на случай, если кто нагрянет. Хотя давно уже никто спонтанно не заглядывал: у всех работа, кружки, пробки. Она знала это, повторяла про себя, но рука всё равно насыпала в кастрюлю макароны не для одной.
Надежда Степановна сняла с крючка прихватку, перевесила, чтобы не болталась неровно. Кухня была её территорией. Здесь всё лежало так, как она решила много лет назад, только вот микроволновка и мультиварка — свежие пришельцы — до конца не вписывались в привычную картину. Мультиварку подарили внуки на семьдесят пятилетие, записали на листочке «шаги», но листочек куда-то затерялся, а разбираться по интернету она стеснялась просить.
Она налила себе суп в небольшую миску, нарезала хлеб, села за стол. Ела медленно, прислушиваясь к звукам дома. Где-то в верхней квартире топали дети, телевизор продолжал бубнить. На стуле рядом лежала внучкина куртка, забытая ещё весной, — тогда Светка прибежала, они торопились в торговый центр, выскочили, а куртку не взяли. «Надо отдать», — каждый раз думала Надежда Степановна и каждый раз забывала, когда Светка появлялась.
После обеда она привычно перешла в зал. На стене — её гордость: три ряда фотографий в рамках. Чёрно-белые — родители, дед с бабкой, Надежда с мужем на свадьбе и в молодости. Дальше цветные, блёклые — дети, дачные снимки, школьные линейки. Самый нижний ряд — напечатанные в фотосалоне картинки из телефона: внуки в детском саду, один на выпускном, другой на тренировке по футболу, малышка в короне Снегурочки. И вот последнее пополнение: правнук Гоша и младшая, Лиза, на ковре среди кубиков.
Она остановилась напротив, провела пальцами по рамке с изображением своих родителей. Отец в гимнастёрке, мать в простом платье, серьёзная, губы тонкой линией. Сколько раз Надежда ловила себя на том, что разговаривает с ними в уме, советуется. Теперь вот иногда говорила и с фотографией.
— Вон, видите, — тихо обратилась она к рамке. — Уже правнуки есть. А вы и внуков не застали.
Ответа, понятно, не было, только отражение собственной фигуры в стекле.
Она вздохнула и пошла в спальню. На тумбочке лежал старый потрёпанный альбом с зелёной обложкой. Внутри страницы держались на честном слове. Она брала его почти каждый день, как лекарство. Не для того, чтобы предаваться жалости, а чтобы не забыть лица, истории, голоса. Её всё чаще посещала мысль, что внуки про этих людей почти ничего не знают. Знают, что «твоя прабабушка Лиза жила в деревне» и что «прадед воевал». А она-то помнила, как прабабушка Лиза ругалась, когда Надя, девочка, босиком бегала по огороду в дождь.
— Кто будет помнить, если я не расскажу, — пробормотала она, перелистывая страницу с пожелтевшими уголками.
Раньше, когда дети были маленькие, она пыталась рассказывать им истории перед сном. Потом дети выросли, расползлись по своим делам. С внуками было чуть по-другому: они жили уже в другом темпе. Приходили — и сразу: «Бабуль, а пароль от вай-фая какой?» Её рассказы про войну и деревню как будто проваливались в щели между уведомлениями мессенджеров.
Телефон пискнул снова. На этот раз — видеозвонок.
— Алло, мам, — на экране появилась дочь, в наушниках, на ходу, судя по дрожащему фону. — Всё нормально у тебя? Я забыла спросить, таблетки купила?
— Купила, купила, — Надежда поправила дома платок. Хотя прекрасно знала, что дочь её так не видит, только окошко лица.
— Мы позже созвонимся, ладно? У меня встреча, — дочь кивнула кому-то вне кадра. — А, кстати, Светка тут спрашивала, можно ли ей с подружкой у тебя посидеть, потусить немного? Ты как?
— Конечно. Хоть весь дом пусть приводят, — усмехнулась Надежда.
— Мам, ну не весь, — дочь улыбнулась. — Всё, целую, не пропадай.
Картинка исчезла. Надежда ещё секунду смотрела на чёрный экран, потом убрала телефон в карман халата. Посидеть «потусить» — значит, опять будут болтать, смеяться, фоткаться, заказывать пиццу. Она будет кормить, убирать, в лучшем случае её попросят что-нибудь «рассказать прикольное из молодости». Она вспомнила, как прошлый раз заговорила про свою студенческую практику в колхозе, где они с подругой застряли на тракторе посреди поля, залитого дождём. Девчонки посмеялись, но через минуту уже обсуждали, где дешевле купить билеты на концерт.
Она тогда неловко умолкла и ушла на кухню, помешивать картошку, которую никто не доел.
В этот раз, решила она, надо подготовиться. Не в смысле лекции. Просто достать альбом, чтобы лежал под рукой. Вдруг кто-то, случайно, да заинтересуется.
* * *
Светка пришла вечером, как и писала, но без подружки.
— Всем привет! — она ворвалась в коридор с пакетом, из которого торчала коробка с логотипом службы доставки. — Бабуля, я заказала суши, ты будешь? Не ругайся про вредное, я знаю.
— А я когда ругалась? — Надежда помогла снять кроссовки, взяла из рук пакет. — Ем, что дают. Твой дед вообще рыбу солил в ванной, ничего, живы.
— О, расскажешь, — кивнула Светка рассеянно, уже доставая телефон.
Они расселись на кухне. Надежда поставила чайник на плиту, разложила по тарелкам роллы, достала солёные огурцы собственного маринования — «на всякий». Светка поставила телефон рядом, видео на беззвучном, время от времени косилась на экран.
— Как дела-то у тебя? — спросила Надежда, отламывая кусочек ролла вилкой. Палочками она так и не научилась.
— Норм, сессия почти, завал полный, но прорвёмся, — ответила внучка, захватывая кусочек в соевый соус. — Ты как?
— Я? Как батарейка: днём хожу, вечером заряжаюсь, — она старалась ответить в своём привычном шутливом стиле. — Вот правнуков по фотографиям изучаю, — махнула рукой в сторону комнаты.
— А, кстати, да, — Светка подняла глаза, чуть оживилась. — Мамка скинула, как Гоша садик окончил. Ты видела?
— Нет, чего-то не прислали, — призналась Надежда. — Мне только в чат про «сброситься на подарки воспитательнице» приходило.
— Ща покажу, — Светка нажала пару кнопок, протянула ей экран.
На видео Гоша, в крошечном костюме, серьёзный, читает какой-то стишок, рядом с ним Лиза ковыряется в носу. Вокруг шарики, родители, смеющиеся голоса. Надежда прищурилась, всматриваясь.
— Ой, копия мой Саша в детстве, — выдохнула она. — Глазки такие же.
— Да? — Светка вгляделась внимательней. — Слушай, а фотки деда в детстве у тебя есть? Вон мамка говорила, что он пионером был примерным, чуть ли не медаль давали.
— Медаль… — Надежда улыбнулась. — Медаль не медаль, а грамоту точно. Пойдём, покажу.
Она поднялась, чуть опираясь о край стола — привычка, а не нужда, как она сама себе твердила. В зале взяла с тумбочки зелёный альбом, вернулась на кухню.
— Ух ты, — удивилась Светка, — он ещё живой, этот гигант.
— Ещё как, — Надежда аккуратно раскрыла обложку. Пальцы привычно нашли нужную страницу. — Вот, смотри. Тут он с барабаном на параде.
Светка наклонилась, подставив под подбородок ладони, чтобы не задеть крошки.
— Реально копия Гошки, — протянула она. — Только в галстуке.
— Тогда без него никуда, — вздохнула Надежда. — Мы ж как…
Она хотела рассказать, как они ходили в торжественной колонне мимо Дома культуры, как отец стоял в толпе и кивал, хотя ему такие парады были не по душе. Хотела вспомнить, как Саша всю ночь боялся проспать и не успеть на построение. Но Светкин телефон завибрировал, экран вспыхнул сообщением.
— Ой, подожди, мне ответить надо, — она извинилась, уже беря гаджет в руки. — Группа по истории, мы проект сдаём.
— Конечно, конечно, работай, — отодвинулась Надежда, прикрыв альбом ладонью.
Пока внучка быстро печатала ответ, склонившись над экраном, Надежда смотрела на фотографию с барабаном. Каменное лицо мальчишки, выпрямленные плечи. Откуда-то из глубины всплыло, как отец учил Сашу завязывать галстук перед зеркалом, и как они, отец и сын, в какой-то момент посмотрели друг на друга и рассмеялись, потому что сделали одно и то же движение носом.
— Всё, я тут, — Светка отложила телефон. — Давай дальше. А это кто? — ткнула пальцем.
— Тише, тише, пальцем не тыкай, — по инерции одёрнула её Надежда и сама тут же поймала себя за язык. — Ох, говорю, как прабабка моя… Это моя мама. Твоя прабабушка Надя. В честь неё тебя назвали, между прочим. Точнее, я хотела, но твоим родителям показалось старомодно.
— Мамка говорила, что она строгая была, — сказала Светка.
— Строгая, — согласилась Надежда. — Но не злая. Она, знаешь, больше молчала. Я только уже потом поняла, сколько она пережила. А я с ней так по душам… да как-то не успели. Всё казалось, что время есть.
Светка на секунду оторвалась от фотографий, посмотрела на неё внимательнее.
— Бабуль, а чего ты сейчас так загрустила?
— Да… ничего, — она хотела отшутиться, сказать что-то вроде, что «старость — не радость», но передумала. — Просто думаю, что вам про неё почти ничего не рассказала. И про папу. И вообще… — Она замялась. — Боюсь не успеть, если честно.
Фраза прозвучала непривычно честно и громко, даже для самой неё. На кухне стало тише, только вода в чайнике зашумела громче.
— В смысле не успеть? — нахмурилась Светка.
— Ну… — она отвела взгляд на альбом. — Не успеть передать, что ли. Кто мы, откуда. У меня в голове целый склад этих… историй, а у вас жизнь такая быстрая. Всё бегом. Я вот смотрю на Гошу и Лизу… Для них я, наверное, просто старая тётя, которая говорит: «Шапку надень».
Она произнесла это и чуть пожала плечами, как бы смягчая сказанное. Ей вдруг стало стыдно за эту жалобную ноту. Светка, по идее, должна была сейчас отмахнуться, сменить тему. Но та вместо этого отложила телефон подальше на стол.
— Бабуль, ну… мы же не специально бегом, — осторожно начала она. — У нас реально всё… навалено. Но это не значит, что нам неинтересно. Просто иногда… не туда смотрим.
— Я знаю, — кивнула Надежда. — Вы живёте свою жизнь, и правильно. Я не хочу лезть с нравоучениями. Просто… иногда очень страшно, что я уйду, а вы будете как будто без корней, что ли. Глупость, наверное.
— Не глупость, — сказала Светка. — Ты же нас всех помнишь лучше, чем мы сами себя.
Надежда улыбнулась. Вода в чайнике закипела, она поднялась налить в заварник. Движения привычные, отрепетированные годами, немного медленные, но точные.
— Ладно, — примирительно произнесла она, наливая чай. — Давай, пока ты здесь, хоть что-то успею рассказать. Не лекцию, не бойся. Просто… Например, как твой прадед чуть без ноги не остался.
— Давай, — сказала Светка и пододвинула к себе кружку. Телефон оставался в стороне.
* * *
Рассказывать оказалось одновременно легко и трудно. Легко — потому что истории жили в ней сами, стоило чуть тронуть уголок памяти. Трудно — потому что всё время хотелось перескочить от одного к другому, а иногда голос срывался, когда всплывали вещи, о которых она раньше не говорила даже дочери.
Про отца, который, вернувшись с фронта, никогда не садился спиной к двери. Про мать, которая всю жизнь боялась грозы, но в грозу уговаривала соседских детей не плакать, а считать секунды между вспышкой и раскатом грома. Про свою первую работу в бухгалтерии, где она месяц бегала с дрожащими руками, потому что казалось, что любая ошибка повлечёт катастрофу.
Светка слушала. Иногда перебивала короткими вопросами, иногда смеялась, иногда вдруг становилась серьёзнее, чем подобает двадцатилетней.
— А ты… ты когда-нибудь жалела, что рано замуж вышла? — вдруг спросила она, когда Надежда вкратце рассказала, как познакомилась с Сашей в студенческой столовой.
— Жалела ли… — задумалась Надежда. — Сложный вопрос. Мы тогда не так думали. Казалось: вот он, человек, можно не упустить. А потом ты родилась, твою маму я имею в виду. И уже всё, выбора как будто не осталось. Жила, как жилось. Наверное, если бы сейчас была молодая… — Она немного помолчала. — Может, иначе бы решила. Но жалеть сильно… не умею.
Светка кивнула, уткнулась взглядом в пар над чайником.
— Просто у нас сейчас все говорят: «главное — сначала на ноги встать, а дети потом», — пробормотала она. — А мне иногда страшно, что потом уже не получится.
— Страшно всем, — тихо сказала Надежда, и это было не утешение, а признание. — Я тоже боялась. И моя мама, когда войны боялась. Просто формы страха меняются.
Светка подняла глаза, улыбнулась краешком губ.
— Ты, кстати, тогда про ногу прадеда не договорила, — напомнила она.
— А, да, — спохватилась Надежда и вернулась в прошлое, в свой рассказ.
Когда Светка ушла, было уже поздно. Унесла с собой контейнер с борщом «на завтра», обещала «позвонить на днях». Альбом остался на столе раскрытым. Надежда не стала сразу убирать. Она прошлась по квартире, проверила, выключен ли газ, закрыты ли окна. Возвращаясь, остановилась у полки с фотографиями. Провела пальцем по нижнему ряду, по Гоше в короне.
— Может, и не всё потеряно, — пробормотала она и сама усмехнулась своим пафосным словам.
Она легла спать с ощущением не пустого, а прожитого дня.
* * *
Через неделю случилось то, что потом все назвали «тем днём с площадкой». День был обычный рабочий, Надежда сидела на кухне и чистила картошку, когда позвонила дочь.
— Мам, выручай, — голос у дочери был напряжённый. — У нас тут форс-мажор, няня заболела, а у нас с Артёмом оба встреча. Можешь забрать Гошу и Лизу из школы и из садика? Только их развести по секциям надо… Я всё в чат скину.
Надежда вздохнуть не успела, как в телефоне один за другим посыпались сообщения: адрес школы, код домофона, время занятия по английскому, список запасной одежды.
— Заберу, не переживай, — сказала она. — Я не из хрусталя.
Она быстро собрала сумку: аптечка, влажные салфетки, яблоки, на всякий случай шоколад. На ходу натягивала пальто, засовывая ноги в ботинки. Внизу у подъезда подождала маршрутку, прикидывая по времени, где удобнее выйти.
Сначала заехала в садик за Лизой. Девочка выбежала с воспитательницей, в одной руке зажала рисунок, в другой — куклу.
— Баба! — завизжала она и повисла у неё на шее. — Мы сегодня стих учили, хочешь послушать?
— Конечно, — обняла её Надежда. — Но сначала давай куртку застегнём, а то ты у меня как снеговик расползёшься.
Лизу одели, усадили в маршрутку. Дальше — школа Гоши. Она оказалась большой и шумной. Детей выплёвывали двери сразу в несколько сторон. Надежда стояла у турникета, держала телефон в руке, время от времени поглядывая на фото Гоши, которое прислала дочь. В конце концов увидела его сама, по походке. Он шёл, не оглядываясь, в рюкзаке болталась пластиковая бутылка.
— Гош! — позвала она.
Он обернулся, кивнул, подошёл.
— Привет, баб, — буркнул он. — А где Лизка?
— В маршрутке сидит, — ответила Надежда. — Пошли.
Они вышли на улицу. Ветер был резкий, но солнце яркое. Двор перед школой был полон голосов. Дальше их ждал путь до остановки, пересадка, секции. Надежда чувствовала лёгкое напряжение в спине, но пыталась не показывать. Главное, не путаться, всё успеть.
До остановки дошли без происшествий, в маршрутке Лиза скакала на месте, Гоша уткнулся в мамин старый телефон, который ему оставляли «на всякий случай, чтобы позвонить». Надежда сидела сбоку, держась за поручень и мысленно повторяя план.
Проблемы начались на детской площадке возле дома, куда они забежали на двадцать минут «пока до секции далеко». Лиза увидела горку и сразу туда. Гоша скрылся за турниками с какими-то мальчишками из соседнего подъезда. Надежда села на скамейку, чувствуя, как ноги благодарно принимают паузу.
Она наблюдала за Лизой, как та лезет по лестнице, скатывается, визжит. В какой-то момент отвлеклась на звонок — звонила соседка, спрашивала, не видела ли она курьера с посылкой. Надежда коротко ответила, что сейчас не дома. Когда вернула взгляд на горку, Лизы там уже не было.
— Лиза! — позвала она.
Ни ответа. Двор жил своей жизнью: кто-то ругался на парковку, где-то гавкала собака. На площадке вертелись дети, но жёлтой курточки Лизы она не увидела.
Внутри всё сжалось. Горло пересохло мгновенно.
— Гоша! — крикнула она, поднимаясь. — Гош, ты Лизку видел?
Мальчик выглянул из-за турника, поморщился.
— Она, кажется, туда пошла, — махнул он в сторону дома.
— Как «туда»? — сердце у Надежды ухнуло.
Она двинулась в ту сторону, оглядывая каждый угол, каждый подъезд. В голове уже мелькали кошмары: открытая дверь, незнакомый мужчина, машина. Шаги сбились, дыхание стало тяжёлым.
— Лиза! — голос её сорвался. — Лизонька!
И вдруг из-за угла вынырнула знакомая яркая шапка. Лиза шла, держа в руках большой рекламный буклет, на котором была нарисована пицца.
— Баб, смотри, тут написано, что пиццу привозят за десять минут! — крикнула она, подбегая. — А я узнала, что за углом есть такое место, где дают шарики.
Надежда остановилась, прикрыла рукой глаза. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы голос стал ровным.
— Ты почему меня не позвала, когда уходила? — спросила она, стараясь говорить спокойнее, чем чувствовала. — Я же испугалась.
Лиза удивлённо моргнула.
— Я же недалеко, — сказала она. — И тут все свои.
— Лиз, в нашем мире… — Надежда запнулась, поймав на себе взгляд Гоши. Он подошёл ближе, засунул руки в карманы.
— Я же с пацанами сказал, что ты за ней смотришь, — буркнул он. — Чё ты орёшь, как в фильме ужасов?
Её накрыла волна раздражения, страха, обиды. Ещё чуть-чуть — и она бы сорвалась, начала кричать, перечислять ужасы и «раньше такого не было». Но в этот момент она вдруг очень ясно увидела Гошино лицо: не наглое, а растерянное. И Лизу, которая жмёт к груди буклет, как сокровище, и искренне не понимает, что такого страшного случилось.
Она глубоко вдохнула.
— Я не ору, — сказала она, уже спокойнее. — Я испугалась. Очень. Потому что вы для меня… — Она запнулась, подбирая слова, которые не будут ни нравоучением, ни пустой фразой. — Когда у меня пропадали близкие люди, мне их никто не возвращал. Понимаете? Поэтому я пугаюсь, когда вы исчезаете, даже на минуту.
Гоша отвёл взгляд, ковырнул носком кроссовка землю.
— Я не думал, что ты прям так испугаешься, — буркнул он. — Извини.
Лиза подползла ближе, обняла её за талию.
— Я больше так не буду, — прошептала она. — Хочешь, я буду говорить, куда иду? Даже если в кусты.
— Хочу, — ответила Надежда и погладила её по голове. Сердце постепенно отпускало.
Они ещё немного постояли втроём, каждый в своих мыслях. Потом Надежда взяла Лизу за руку, велела Гоше держаться поближе, и они пошли к остановке.
Вечером, когда дети уже были переданы родителям, а она вернулась домой и сняла пальто, дочь позвонила снова.
— Мам, спасибо тебе огромное, — сказала она. — Ты даже не представляешь, как ты выручила.
— Представляю, — устало ответила Надежда, опускаясь на стул. Пальцы чуть подрагивали. — Мы тут… немного приключений пережили.
Она рассказала про Лизино исчезновение, про свою панику. Дочь на другом конце провода тоже выругалась, потом начала извиняться.
— Мам, ну ты тоже… надо просто строже было, ты же умеешь, — вырвалось у неё.
— Знаешь, — перебила её Надежда, вдруг чувствуя, как что-то внутри встаёт на место. — Я умею строго. Всю жизнь умела. Только вот толку… Я наорусь, вы поплачетесь, а потом сделаете по-своему. Я тебе так делала, помнишь?
На том конце наступила короткая пауза.
— Помню, — тихо сказала дочь. — И до сих пор, кстати, вспоминаю, как ты на меня тогда накричала из-за того похода на речку.
— Вот именно, — вздохнула Надежда. — Я до сих пор сама себе это вспоминаю. Поэтому с Лизой я сегодня… решила по-другому. Рассказать, чего боюсь, а не орать. Не знаю, правильно ли.
— Правильно, — неожиданно твёрдо ответила дочь. — Ты… Спасибо, мам. Ты, похоже, лучше с ними ладишь, чем мы иногда.
— Не выдумывай, — отмахнулась Надежда. — Просто внукам, наверное, проще простить, чем детям.
Они ещё немного поговорили о секциях, об очередях к врачам. Потом звонок закончился. Надежда посидела в тишине, прислушиваясь к собственному дыханию. В груди было непривычное смешение усталости, страха и какой-то тихой благодарности за то, что сегодня всё закончилось хорошо.
* * *
После «дня с площадкой» всё вроде бы вернулось на круги своя, но как будто на миллиметр сдвинулось. В чате семьи стало больше голосовых сообщений, а не сухих «кто за Гошей» и «скиньте деньги». Иногда дочь присылала: «Мам, расскажи внукам, как ты в детстве зимой в школу ходила». Надежда смеялась и отвечала, что у неё не тайга вокруг была, а нормальная улица, но рассказывала всё равно.
Однажды днём, когда она пила чай, Светка скинула ей сообщение: «Бабуль, можешь фотки старые не выкидывать, я хочу их себе отсканировать. Я курсовую по семейной памяти делаю». Пришлось разбираться, что такое «отсканировать», но мысль, что кто-то из младших заинтересовался этим зелёным альбомом серьёзно, согревала необычным жаром.
— Вот те и на, — сказала она вслух родительским фотографиям. — Думала, всё у меня в голове и умрёт, а вон оно как.
Ну и, конечно, будни продолжались. Болели колени, таблетки заканчивались быстрее, чем хотелось. Иногда она всё равно чувствовала себя «фоном», когда приходила на день рождения, а дети и внуки спорили о ипотечных ставках и новых айфонах, не очень вспоминая спросить, как она добиралась. В такие моменты она пережидала, уходила на кухню мыть посуду, там ей было спокойнее.
Но иногда случались и другие вечера. Как тот, когда Гоша сел с ней за стол с планшетом.
— Баб, — по-взрослому сказал он, — мне задали сделать презентацию про мою семью. Типа генеалогическое древо. Поможешь?
Слово «генеалогическое» прозвучало в его устах с трудом, как ломоть чёрствого хлеба.
— Ещё как помогу, — улыбнулась Надежда.
Они разложили на столе фотографии, зелёный альбом, пару тетрадок. Гоша включил планшет, открыл программу, где надо было вставлять картинки и печатать подписи.
— Вот это кто? — спрашивал он, показывая на снимок.
— Это твой прадед. Саша мой. Он… — она на секунду запнулась. — Он очень хотел, чтобы у него был внук, который будет его фамилию нести. Но не дожил.
— А я типа всё равно его внук, да? — уточнил Гоша, щурясь в экран.
— Конечно, — ответила она. — Просто вы разминулись.
Он молча кивнул и стал печатать: «Прадедушка Александр». Пальцы у него по клавишам бегали быстро, почти на автомате. Надежда смотрела, как из её рассказов и обрывков памяти на экране складывается дерево: корни, ствол, ветки. Её прадед, дед, родители, она с Сашей, их дочь, внуки, правнуки. Между фотографиями оставалось ещё много пустых мест, но сама форма, этот рисунок связи, почему-то успокаивала.
— А можно, — вдруг сказал Гоша, — я потом тебе эту штуку пришлю? Ну чтобы у тебя тоже была.
— Конечно, можно, — мягко ответила она. — Только я не знаю, как её раскрыть.
— Я покажу, — пообещал он. — Там ничего сложного.
Он говорил обычной своей небрежной манерой, но в этих словах «я покажу» прозвучало что-то, чего раньше Надежда от него не слышала: не только снисходительность к старому человеку, но и какое-то уважение к тому, что она хранит.
Потом они ещё долго выбирали, какую фотографию поставить на титульный лист. В итоге Гоша настоял на снимке, где вся семья стоит у дачного стола. Там были не все, кто-то уже к тому моменту ушёл, кого-то ещё не было, но всё равно изображение получилось почти полным. Надежда стояла на нём в цветастом платье, с салатом в руках, смущённо улыбалась. Ей всегда казалось, что на фотографиях она получается неудачно, но Гоша сказал:
— Тут ты похожа на главную.
— На кого? — не поняла она.
— На… ну, типа на корень всего, — пояснил он, краснея. — Без тебя бы нас всех не было.
Слова эти прозвучали странно, непривычно, почти пафосно. Но Надежда не стала их отшучивать. Она кивнула, упрятала их внутрь, в то место, где хранились самые ценные вещи.
* * *
Наступили выходные, о которых писала когда-то дочь. Весь клан выбрался к Надежде: дочь с мужем, Светка, Гоша, Лиза. На кухне не хватало табуреток, Надежда пододвинула табурет из коридора и старый стул из комнаты.
— Мам, давай без изысков, — уговаривала дочь, глядя на кастрюли. — Мы пиццу можем заказать, ты себя не мучай.
— Какая пицца, — фыркнула Надежда. — У меня же внук презентацию делает. Как же он без фирменных голубцов обойдётся, а?
— Голубцы — это обязательно, — серьёзно подтвердил Гоша.
Он уже всё показал ей на планшете, даже прикрепил сканы старых фотографий, которые Светка ему помогла перегнать через принтер на кафедре. Теперь презентация жила в какой-то «облаке», что бы это ни значило, и Надежда с некоторым суеверным трепетом думала, что фотографии её родителей и прадедов теперь летают где-то там, невидимыми нитями переплетаясь с чужими файлами.
— Баб, может, мне помочь? — предложила Светка, заглянув в кастрюлю с фаршем.
— Поможешь, куда ты денешься, — ответила Надежда. — Лук чисти. Только не ной, что щиплет.
— Щиплет, потому что жизнь — боль, — философски заметил Гоша.
Лиза бегала вокруг стола, периодически подпрыгивая и заглядывая в миску с мясом.
— А можно я один голубец сама скручу? — просила она.
— Один можно, — разрешила Надежда. — Но если развалится, всё равно съедим.
Они втроём стояли у стола, обволакивая фарш листами капусты. Дочь с зятем справлялись с салатом и посудой. В какой-то момент в кухне стало тесно, шумно, горячо. Окно запотело слегка, над плитой поднимался пар, вокруг кружились голоса.
— Мам, а как ты научилась так голубцы делать? — спросила дочь, смывая с рук сок капусты.
— От моей мамы, — ответила Надежда. — А она — от своей. Там был секрет, но я его слегка изменила, потому что твой отец капризный был, — усмехнулась она.
— Какой секрет? — вытянула шею Светка.
— Вот сейчас всё расскажу, и на этом родовой промысел закончится, да? — прищурилась Надежда. — Нет уж. Будете приходить помогать — потихоньку все секреты узнаете.
Слова прозвучали полушутя, но в них было и серьёзное. Она вдруг поняла, что это и есть передача, о которой она столько думала. Не где-то торжественно при свечах, не с речами «запомните раз и навсегда», а вот так, между порезанным луком и фаршем, когда кто-то одновременно роняет на пол лист капусты и смеётся.
После обеда все перебрались в зал. Кто-то расселся на диване, кто-то на полу. Гоша подключил планшет к телевизору, и на большом экране появилась его презентация.
— Вот, — объяснил он, щёлкая по слайдам. — Это мои прапрадеды, я про них чуть-чуть написал, как смог. Баб мне рассказывала. А это прабабушка Надя, её фотки сложно было найти, но мы нашли.
Надежда смотрела на экран и одновременно на лица детей и внуков. Кто-то слушал вполуха, кто-то задавал уточняющие вопросы. Лиза время от времени отвлекалась на планшет с игрой, но, когда на экране появилась фотография, где Надежда держит на руках совсем маленькую её маму, Лиза вдруг спросила:
— Это мамочка маленькая?
— Она, — кивнула Надежда.
— А меня тоже так фоткали? — не унималась Лиза.
— Фоткали, — засмеялась дочь. — У нас целая папка таких снимков.
— Хочу потом посмотреть, — серьёзно заявила Лиза.
Надежда поймала взгляд дочери. В этом взгляде мелькнуло короткое, но очень узнаваемое чувство: удивление и благодарность. Не за голубцы, не за то, что посидела с детьми, а за сам факт того, что эта цепочка лиц и историй теперь стала чуть видимее, чем прежде.
— Баб, — вдруг сказала Светка, когда презентация дошла до последнего слайда с фотографией дачного обеда. — Можно я тебе потом ещё вопросы позадаю? Мне для курсовой надо, но и так просто интересно.
— Конечно, можно, — ответила Надежда. — Я, знаешь, этот… живой архив. Пока живой, пользуйтесь.
Все засмеялись, а она сама остро почувствовала, насколько в этой шутке больше правды, чем хотелось бы. Она действительно была архивом. Срок годности этого архива был ограничен. Но сегодня, глядя, как Гоша щёлкает по слайдам, а Лиза запоминает, что прабабушка Надя боялась грозы, она ощутила, что часть этого архива уже перескочила дальше.
Вечер клонился к концу. Кто-то собирал игрушки в сумку, кто-то искал, где оставил зарядку от телефона. Дочь бегло проверяла, не забыла ли документы, зять смотрел расписание автобусов. Светка помогала Надежде убрать со стола, Гоша на ходу договаривался с друзьями о завтрашней тренировке.
— Мам, мы побежали, — говорит дочь у порога. — Ты точно не устала?
— Устала, конечно, — честно отвечает Надежда. — Но хорошо устала. Приходите ещё.
— Придём, — обещает зять. — И голубцов этих… волшебных ещё хотим.
Лиза в последний момент возвращается, чтобы обнять её за колени.
— Баб, а ты мне в следующий раз расскажешь про то, как в деревне были? — спрашивает она. — Про корову, которая убегала.
— Расскажу, — отвечает Надежда. — Только ты мне покажешь, как мультики включать на этом вашем портале.
— На планшете, — поправляет Лиза с важным видом. — Покажу.
Дверь за ними закрывается, подъезд на секунду наполняется эхом их голосов и стихает. В квартире становится тихо. Стол убран, на плите остывает кастрюля с недоеденными голубцами, в зале на тумбочке лежит зелёный альбом, а рядом — Гошин планшет, забытый в спешке.
Надежда подходит к тумбочке, берёт планшет. Экран погас, но она помнит, как Гоша показывал, где нажимать. Осторожно проводит пальцем, экран загорается. На главной странице, среди разноцветных значков, она видит знакомую маленькую картинку дерева. Нажимает. Открывается его презентация.
На экране появляются знакомые лица: прадеды, родители, она с Сашей, дочь, внуки, правнуки. Она нажимает стрелку, перелистывает слайды. На последнем — фотография дачного стола. Подпись под ней: «Наша семья. Дальше будут ещё». Это придумал Гоша.
Надежда долго смотрит на эти слова. «Дальше будут ещё» — не как обещание чего-то конкретного, а как тихое признание, что цепочка не обрывается на ней.
Она ставит планшет рядом с альбомом. Бумага, картон, выцветшие лица и гладкий холодный экран, где те же лица живут уже в другом виде. Две реальности, две формы памяти.
Она садится в кресло у окна, усталая, но чуть более лёгкая, чем утром. С улицы доносится гул машин, в соседней квартире кто-то включает музыку. Она закрывает глаза, прислушиваясь к этому новому ощущению: не к тому, что всё сделано идеально, а к тому, что где-то между голубцами, презентацией и Лизиным обещанием «говорить, куда идёт» протянулась тонкая ниточка, которая связывает её с теми, кто был до, и с теми, кто будет после.
Эта ниточка не громкая, не парадная, её можно не заметить, если смотреть мимо. Но Надежда знает, что она есть. И этого, вдруг, оказывается достаточно.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Если вам близка эта история, поставьте лайк и напишите, что задело вас больше всего — живые отклики очень нас поддерживают. Расскажите о рассказе тем, кому он может понравиться. А ещё при желании можно помочь авторам через кнопку «Поддержать». Огромное спасибо каждому, кто уже помогает нашему проекту. Поддержать ❤️.