Сергей Никитич прижал плечом дверь приёмного покоя, чтобы не хлопнула, и на ходу натянул вторую перчатку. На табло над входом мигали цифры, в коридоре кто-то ругался на «скорую», а медсестра на посту, не поднимая головы, шептала в трубку: «Да, да, адрес записала, ждите». Он услышал, как в соседнем боксе кашлянул ребёнок, и поймал себя на раздражении: кашель был не страшный, но очередь из «не страшных» за ночь превращалась в стену.
Праздник в городе ощущался не фейерверком, а тем, что люди пили больше и звонили чаще. В отделении не хватало двух человек: один ушёл на больничный, второй не вышел, потому что «не с кем оставить». Сергей Никитич не любил эти объяснения, но понимал их слишком хорошо. Ему было пятьдесят, и он уже знал, как легко жизнь делает из принципов компромиссы.
Он работал врачом приёмного отделения в районной больнице, куда везли всех подряд: от порезов до инфарктов. Смену начали в восемь вечера, и к полуночи он перестал различать, где заканчиваются вызовы «скорой» и начинаются самотёком. В голове держалась только схема: кто в красную зону, кто в жёлтую, кому анализы, кому снимок, кому просто объяснить, что «всё пройдёт».
В два сорок пять привезли мужчину лет шестидесяти, плотного, с серым лицом и мокрым лбом. Фельдшер с носилок коротко бросил:
— Боль за грудиной, минут сорок, давление падало, нитроглицерин не помог, ЭКГ на месте без подъёма, но что-то не нравится.
За носилками вбежала женщина в пуховике и без шапки, с телефоном в руке.
Сергей Никитич наклонился к пациенту.
— Как зовут?
— Виктор… — мужчина говорил с усилием, как будто каждое слово надо было выталкивать.
— Боль сейчас какая?
— Жжёт… в руку отдаёт…
Сергей Никитич увидел, как у пациента дрожит нижняя губа, и услышал в себе знакомую тревогу, которая всегда приходила в таких случаях. Не паника, а тонкая, колкая сосредоточенность. Он подцепил пальцем край манжеты, измерил давление, посмотрел на монитор. Пульс частый, давление низковато.
— В реанимацию? — спросила медсестра.
— Пока сюда. Кислород, вену. Ещё ЭКГ. Тропонин в экспресс, — он говорил быстро, но старался не превращать слова в командный лай.
Женщина рядом не выдержала:
— Доктор, вы же видите, ему плохо. Сделайте что-нибудь. Вы что, ждать будете?
Сергей Никитич поднял глаза. В её взгляде было не столько обвинение, сколько страх, который ищет опору.
— Мы делаем. Но мне нужно понять, что именно происходит. Вы ему что-то давали дома?
— Таблетку под язык, как всегда… — она запнулась. — Он сказал, что пройдёт, а потом…
В коридоре закричали: «Кто последний на рентген?» и кто-то хлопнул дверью. Сергей Никитич на секунду почувствовал, как шум давит на виски.
ЭКГ, снятая уже здесь, выглядела неубедительно: без явных подъёмов, но с изменениями, которые могли быть и старым рубцом, и свежей ишемией. Экспресс-тропонин ещё не готов. В идеальном мире он бы отправил Виктора на КТ, взял бы полный набор анализов, дождался бы кардиолога. В реальном мире кардиолог был на вызове в другом конце района, КТ ночью работало по вызову и уже было занято травмой после драки. А у Виктора боль не уходила.
Сергей Никитич мысленно перебрал инструкции. При подозрении на острый коронарный синдром без подъёма сегмента ST — антиагреганты, антикоагулянты, обезболивание, мониторинг, решение о переводе в сосудистый центр. Но с низким давлением и непонятной картиной на ЭКГ любой шаг мог стать шагом в пропасть.
— Морфин? — тихо спросила медсестра, уже держа ампулу.
Он покачал головой.
— Пока нет. Давайте фентанил по минимуму, чтобы не уронить давление. И… — он задержался на слове, — гепарин.
Женщина услышала знакомое слово и зацепилась:
— Это от сердца? Это поможет?
— Это снизит риск тромба, — ответил он, не обещая лишнего.
Внутри у него возникло сомнение. Гепарин по протоколу был оправдан, но у пациента мог быть другой сценарий: например, расслоение аорты. Тогда антикоагулянт — катастрофа. Он посмотрел на Виктора ещё раз, на асимметрию пульса, на жалобы. У Виктора не было «разрывающей» боли в спину, не было явной разницы давления на руках, но это не было гарантией.
— Доктор, — женщина наклонилась к нему так близко, что он почувствовал её горячее дыхание. — Вы же понимаете, что если он умрёт, я… я не знаю…
Он хотел сказать ей, что понимает, но слова застряли. Он понимал другое: если он сейчас будет ждать идеальной диагностики, Виктор может уйти у него на руках. Если он даст антикоагулянт и ошибётся, он сам станет причиной беды.
В соседнем боксе зазвонил монитор, медсестра метнулась туда. Сергей Никитич остался на секунду один с пациентом.
— Виктор, — сказал он тихо. — У вас когда-нибудь язва была? Кровотечения?
— Нет…
— Операции?
— Аппендикс… давно.
Сергей Никитич принял решение. Не красивое, не героическое, а такое, которое потом приходится объяснять в бумагах.
— Вводим. И готовьте перевод в сосудистый. Я сейчас созвонюсь.
Он вышел в коридор, достал из кармана телефон, набрал диспетчера. Связь в больнице была капризной, приходилось искать место у окна. Он говорил коротко, по делу, но слышал в голосе диспетчера усталое раздражение.
— Сосудистый переполнен. У них сегодня тоже праздник. Давайте сначала тропонин, потом решим.
— У меня человек с продолжающейся болью и гипотонией, — Сергей Никитич сжал телефон так, что побелели пальцы. — Я не буду ждать, пока он станет «красивым» инфарктом.
— Записываю как «под вопросом», — ответили ему. — Если примут, то через час-полтора машина.
Он вернулся. Виктор лежал, закрыв глаза, губы посинели ещё сильнее. Женщина держала его за руку и шептала что-то, не глядя на врача.
Экспресс-тропонин пришёл через двадцать минут: слабоположительный. Это не было окончательным доказательством, но добавляло веса решению. Сергей Никитич почувствовал облегчение и тут же — стыд за это облегчение. Он не хотел радоваться тому, что оказался «прав». Он хотел, чтобы пациент был жив.
В четыре утра Виктора увезли. Сергей Никитич подписал направление, отметил в карте введённые препараты, описал ЭКГ, написал «подозрение на ОКС». Он сделал это быстро, потому что в коридоре уже ждали новые люди. В голове мелькнула мысль: «Потом допишу подробнее». Он знал, что «потом» часто не наступает.
К семи утра поток стал редеть. Сергей Никитич сел на стул в ординаторской, снял маску, потёр лицо. На столе лежали чужие распечатки, чья-то кружка с недопитым кофе, стопка бланков. Он открыл карту Виктора, чтобы дописать детали, но в этот момент в дверь заглянула старшая медсестра.
— Сергей Никитич, вас к заведующей. Срочно.
Он поднялся, чувствуя, как усталость превращается в тяжесть в ногах.
В кабинете заведующей сидели двое: сама заведующая приёмным, женщина лет сорока с аккуратной причёской, и мужчина в костюме, которого Сергей Никитич видел редко. Юрист больницы. На столе лежал лист бумаги.
— Сергей Никитич, — заведующая говорила ровно, будто читала текст. — Поступила жалоба. От супруги пациента Виктора П. Она утверждает, что вы ввели препарат, после которого у него началось кровотечение, и что вы не объяснили риски. Сейчас пациент в сосудистом, состояние тяжёлое, осложнение — желудочно-кишечное кровотечение.
Сергей Никитич почувствовал, как внутри всё сжалось.
— Кровотечение? — переспросил он, хотя понимал, что это значит.
Юрист наклонился вперёд.
— Нам нужно ваше письменное объяснение. И копии всех записей. В карте есть отметка о введении гепарина, но нет подробного обоснования. Нет записи о том, что исключали другие диагнозы.
Заведующая посмотрела на него внимательно.
— Сергей Никитич, я не обвиняю. Но вы понимаете, как это выглядит.
Он понимал. Бумага любила ясность, а ночь давала только выбор между плохим и очень плохим.
— У него была продолжающаяся боль, гипотония, тропонин слабоположительный, — сказал он. — Я действовал по протоколу.
Юрист поднял брови.
— Протокол — это хорошо. Но протокол требует оценить риск кровотечения, собрать анамнез, зафиксировать информированное согласие. Где это?
Сергей Никитич вспомнил, как спрашивал про язву и операции. Он спрашивал. Но не записал. Он вспомнил лицо женщины, её страх, её слова. Он не объяснил ей риски подробно, потому что у него не было времени и потому что он боялся, что она услышит только «может стать хуже».
— Я спрашивал, — сказал он. — Не успел записать.
Заведующая вздохнула.
— Сейчас будет разбор. Комиссия. Понимаете, нам всем надо держаться одной линии. Если вы напишете, что «сомневались», это будет использовано против вас. Пишите: «действовал согласно клиническим рекомендациям». И всё.
Юрист кивнул.
— И не надо лишних эмоций. Чем меньше лишнего, тем лучше.
Сергей Никитич вышел из кабинета с ощущением, что его вытащили из тёплой воды на холодный воздух. В коридоре уже сменялись врачи, кто-то смеялся, обсуждая, как отметили праздник. Он шёл и думал о Викторе, который сейчас лежит где-то под капельницами, и о женщине, которая, возможно, смотрит на кровь в зонд и ищет виноватого.
В ординаторской он сел, достал карту. Руки дрожали от недосыпа и злости. Он мог написать «по протоколу» и закрыть тему. Так советовали. Так было безопаснее. Но внутри у него поднималось другое: если он сейчас спрячется за формулировками, он станет тем врачом, которого сам презирал в молодости. Тем, кто защищает себя, а не пациента.
Он открыл компьютер, начал печатать объяснение. Пальцы сначала слушались плохо.
«В ночь с… поступил пациент… жалобы…»
Он остановился. Слова «действовал согласно» сами лезли в текст, как готовые кирпичи. Он стёр их.
Он написал честно: «С учётом клинической картины и ограниченной доступности инструментальной диагностики в ночное время принято решение о введении антикоагулянта. Риск кровотечения оценивался по анамнезу со слов пациента, данных о язвенной болезни и кровотечениях не сообщил. Информирование родственника о рисках проведено в объёме, который считаю недостаточным, в связи с высокой нагрузкой и необходимостью параллельного ведения других пациентов».
Последняя фраза резала глаз. Она была как признание слабости. Но это была правда.
Он распечатал лист, подписал, положил в папку. Потом взял телефон и набрал номер сосудистого центра, который нашёл в справочнике.
— Это приёмное районной, Сергей Никитич, — сказал он, когда ответили. — У вас пациент Виктор П., привезли ночью. Можно узнать, что с ним? И… если возможно, поговорить с лечащим.
Ему ответили сухо, но не грубо. Лечащий врач был занят, но через десять минут перезвонил.
— Кровотечение началось уже у нас, — сказал голос в трубке. — На фоне антикоагулянтов и антиагрегантов, да. Сейчас стабилизируем. По сердцу — нестабильная стенокардия, сделали коронароангиографию, поставили стент. Состояние тяжёлое, но шансы есть.
Сергей Никитич закрыл глаза.
— То есть по сердцу вы подтверждаете, что это было то?
— Да. Но кровотечение осложнило всё. У него, кстати, по гастроскопии старая язва. Он мог не знать или не сказать.
Сергей Никитич почувствовал, как внутри поднимается горечь. Он спрашивал. Виктор сказал «нет». Может, не вспомнил. Может, стеснялся. Может, просто хотел, чтобы его оставили в покое.
После смены Сергей Никитич не поехал домой. Он зашёл в аптеку, купил воду и батончик, потому что желудок сводило от пустоты, и поехал на автобусе к сосудистому центру. Ехать было сорок минут, он сидел у окна и смотрел на людей с пакетами и цветами, которые возвращались с праздника. Ему казалось, что он едет не по городу, а по чужой жизни.
В приёмном сосудистого пахло антисептиком и усталостью. Он подошёл к стойке.
— Я врач из районной, — сказал он. — Хочу поговорить с родственниками Виктора П. Если они здесь.
Его посмотрели с подозрением, но пропустили в холл.
Женщина сидела на стуле, сжимая в руках документы. Увидев его, она сначала поднялась резко, как пружина.
— Это вы, — сказала она тихо. — Это вы ему…
Сергей Никитич остановился на расстоянии, чтобы не нависать.
— Я. Я пришёл, потому что хочу объяснить, что делал и почему. И услышать вас.
Она смотрела на него так, будто пыталась найти в нём что-то человеческое, а не только белый халат.
— Мне сказали, что у него кровь пошла из желудка. Что это от ваших уколов. Я подписывала какие-то бумаги, я ничего не понимала. Он же просто жаловался на сердце. Почему нельзя было сначала проверить?
Сергей Никитич почувствовал, как в горле пересохло.
— Ночью у нас не было возможности быстро сделать всё, что нужно. Я видел, что у него может быть острый коронарный синдром. В таких случаях промедление опасно. Я ввёл препарат, который снижает риск тромба. Но да, он повышает риск кровотечения. Я должен был сказать вам об этом яснее. Я сказал недостаточно.
Она опустила глаза.
— Вы хотите, чтобы я забрала жалобу?
— Нет, — ответил он. — Я не пришёл торговаться. Я пришёл, чтобы вы знали, что это не было «на авось». И чтобы вы могли задать вопросы.
Она молчала, потом вдруг села обратно, как будто силы кончились.
— Я просто… я всю ночь думала, что если бы я настояла, если бы я… — она сжала документы так, что бумага смялась. — Он всегда терпит. Всегда говорит: «потом». А тут праздник, все заняты…
Сергей Никитич сел на соседний стул, не касаясь её.
— Сейчас ему сделали стент. Сердце удалось удержать. Кровотечение осложнение, но врачи его лечат. Я поговорил с ними. Шансы есть.
Она подняла на него глаза, и в них появилась не только злость.
— А если бы вы не сделали этот укол?
Он не стал отвечать красивыми словами.
— Я не знаю. Возможно, было бы хуже по сердцу. Возможно, было бы иначе. Я выбирал между рисками.
Она кивнула, будто приняла, что ответа нет.
— Мне страшно, — сказала она. — И я злюсь. Но я не хочу, чтобы вас посадили. Я хочу, чтобы он выжил.
Сергей Никитич почувствовал, как внутри что-то отпускает, но не до конца.
— Я тоже.
Он встал.
— Если вам нужно будет, я оставлю номер отделения. И я напишу служебную записку, чтобы в нашей больнице ночью был доступ к КТ по экстренным показаниям без этих… задержек. Не знаю, поможет ли. Но я попробую.
Она посмотрела на него устало.
— Пишите. Только… — она замялась. — Вы правда думаете, что кто-то будет слушать?
— Не уверен, — честно сказал он. — Но если я не напишу, точно никто не услышит.
Когда он вернулся в свою больницу, разбор уже начался. В маленькой комнате сидели заведующая, юрист, представитель администрации и двое врачей из комиссии. На столе лежали распечатки ЭКГ, копии карты, жалоба.
— Сергей Никитич, — начал представитель администрации, мужчина с усталым лицом. — Нам важно понять, были ли нарушения. Потому что жалоба уйдёт дальше.
Сергей Никитич положил на стол своё объяснение.
— Я написал всё, что было. Я действовал по клиническим рекомендациям, но признаю, что документация была неполной и информирование родственника недостаточным. Это моя ответственность.
Заведующая напряглась.
— Сергей Никитич…
Он поднял руку, остановив её.
— Я не собираюсь делать вид, что всё идеально. Но я не согласен с формулировкой, что «ввёл препарат без оснований». Основания были. И я готов их объяснить.
Юрист пролистал лист, поморщился.
— Вы понимаете, что фраза про «недостаточное информирование» может стать ключевой?
— Понимаю, — сказал Сергей Никитич. — Но если я напишу, что информировал полностью, это будет ложь. И тогда я буду защищать не пациента и не больницу, а только себя.
Один из врачей комиссии, молодой терапевт, тихо спросил:
— А почему не исключали расслоение аорты?
Сергей Никитич почувствовал укол.
— Я оценивал клинику. Не было типичных признаков. Но да, я не сделал КТ. Потому что ночью КТ было занято, и я не мог ждать. Я выбрал риск ишемии как более вероятный.
Представитель администрации вздохнул.
— Система, конечно… — он оборвал себя. — Ладно. Мы зафиксируем: клиническое решение обосновано, но есть дефекты оформления и коммуникации. Будет служебное расследование. Возможно, выговор.
Сергей Никитич кивнул. Внутри было пусто и тяжело одновременно. Он не чувствовал облегчения. Он чувствовал, что сделал шаг, который уже нельзя отменить.
После разбора заведующая догнала его в коридоре.
— Зачем ты так написал? — спросила она без официального тона. — Ты же понимаешь, что теперь тебя будут трясти.
Он посмотрел на неё.
— Я и так буду отвечать. Но я хочу отвечать за то, что было, а не за то, что удобно. И ещё… — он помолчал. — Я был у жены пациента. Она не хочет крови. Она хочет, чтобы муж выжил.
Заведующая устало провела рукой по лицу.
— Все хотят, чтобы выжил. Только потом всем нужны виноватые.
Сергей Никитич вернулся в ординаторскую, достал чистый лист и начал писать служебную записку: о ночном доступе к диагностике, о необходимости второго врача в смене, о том, что приёмное не выдерживает поток. Он писал без пафоса, сухо, пунктами. Он понимал, что бумага может уйти в стол. Но это было действие, которое он мог сделать.
Когда он поставил подпись, он аккуратно сложил лист и отнёс в канцелярию. На выходе он остановился у окна. Во дворе больницы санитарка тащила мешок с мусором, водитель «скорой» курил, глядя в телефон. Жизнь шла дальше, не спрашивая, кто прав.
Сергей Никитич надел куртку, проверил карманы, чтобы ничего не забыть, и вышел на улицу. Он знал, что выговор, скорее всего, будет. Может, лишат премии. Может, начнут смотреть косо. Он не был уверен, что выдержит ещё одну такую ночь.
Но он также знал другое. В следующий раз, когда придётся выбирать на грани инструкции, он всё равно будет выбирать. Только теперь он не будет прятаться за формулировками. И если цена за это окажется работой, он хотя бы не потеряет то, что держало его в профессии все эти годы: способность смотреть в глаза людям и не отворачиваться.
Как можно поддержать авторов
Каждый лайк и каждый комментарий показывают нам, что наши истории живут не зря. Напишите, что запомнилось больше всего, и, если не трудно, перешлите рассказ тем, кому он может быть важен. Дополнительно поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы очень благодарны всем, кто уже рядом с нами. Поддержать ❤️.