Она полезла в кладовку не за воспоминаниями, а за банкой маринованных огурцов для салата. На верхней полке, за коробкой с новогодними гирляндами, торчал угол чехла, который давно не должен был существовать в её квартире. Ткань потемнела, молния заедала. Она потянула, и из глубины выехало длинное, узкое, как вытянутая тень, тело футляра.
Она поставила банку на табурет у двери, чтобы не забыть, и присела прямо на корточки, как будто так легче было не принимать решения. Молния поддалась с третьего раза. Внутри лежала скрипка. Лак местами потускнел, струны провисли, смычок выглядел как старый веник. Но форма была узнаваемой, и от этого в груди что-то щёлкнуло, как выключатель.
Она вспомнила, как в девятом классе таскала этот футляр через весь район, стесняясь, что выглядит смешно. Потом был техникум, работа, свадьба, и однажды она просто перестала ходить в музыкалку, потому что надо было успевать в другую жизнь. Скрипку отдали на хранение к родителям, потом она переехала вместе с вещами, и вот теперь лежала здесь, в кладовке, среди пакетов и коробок. Не обиженная, просто забытая.
Она подняла инструмент осторожно, будто он мог рассыпаться. Дерево было тёплым от её ладони, хотя в кладовке прохладно. Пальцы сами нашли гриф, и тут же стало неловко: рука не помнила, как держать, как будто это чужая вещь, которую она взяла без спроса.
На кухне закипала вода. Она встала, закрыла кладовку, но футляр не убрала обратно. Поставила его в коридоре, прислонив к стене, и пошла выключать плиту. Салат можно было сделать и без огурцов. Она поймала себя на том, что уже ищет оправдание.
Вечером, когда посуда была вымыта и на столе осталась только тарелка с хлебными крошками, она принесла футляр в комнату. Муж сидел у телевизора, листал каналы, не вслушиваясь. Он поднял глаза.
— Ты что там нашла?
— Скрипку, — сказала она и сама удивилась, как спокойно это прозвучало.
— А. Живая ещё? — он усмехнулся, но без злости, скорее с привычной домашней иронией.
— Не знаю. Сейчас узнаю.
Она открыла футляр на диване, подложив под него старое полотенце, чтобы не поцарапать обивку. Достала скрипку, смычок, маленькую коробочку с канифолью. Канифоль была в трещинах, как лёд на луже. Она провела по ней смычком, волоски едва зацепили поверхность.
Настройка оказалась отдельным унижением. Колки туго шли, струны скрипели, одна сразу же сорвалась и хлопнула по пальцу. Она выругалась тихо, чтобы не слышали соседи. Муж хмыкнул.
— Может, лучше в мастерскую? — спросил он.
— Может, — ответила она, хотя внутри уже поднималась обида: не на него, на себя, что не умеет даже настроить.
Она нашла на телефоне приложение с тюнером и положила его на журнальный столик. Экран показывал буквы, стрелка прыгала. Она крутила колок, слушала, как звук то проваливается, то становится слишком высоким. Плечо затекло, пальцы устали от непривычного усилия.
Когда струны наконец перестали звучать как провода на ветру, она подняла скрипку к подбородку. Подбородник был холодный, и ей показалось, что кожа на шее сразу стала тоньше. Она попыталась встать ровнее, как учили, но спина не хотела. Она засмеялась сама над собой.
— Что, концерт? — спросил муж, не отрываясь от экрана.
— Для тебя, — сказала она. — Держись.
Первый звук вышел таким, что она сама вздрогнула. Не нота, а жалоба. Смычок дрожал, рука не держала прямую линию. Она остановилась, вдохнула и попробовала снова. Получилось чуть лучше, но всё равно стыдно.
Стыд был странный, взрослый. Не тот, подростковый, когда кажется, что весь мир смотрит. Здесь мир не смотрел. Здесь смотрели только стены, муж и собственные руки, которые вдруг стали чужими.
Она сыграла открытые струны, как в детстве, медленно, считая про себя. Потом попробовала гамму ре мажор, и пальцы на левой руке начали путаться. Она не помнила, где второй палец, где третий. Пальцы были толще, чем раньше, и подушечки не попадали точно. На кончиках не было привычной боли, только тупое ощущение, что кожа слишком мягкая.
— Ничего, — сказал муж неожиданно. — Ну… не сразу же.
Она кивнула, хотя не знала, кому это «ничего». Ему? Ей? Скрипке?
На следующий день она пошла в мастерскую возле метро. Это было не романтично: стеклянная дверь, стойка, на стене висят гитары и скрипки, пахнет лаком и пылью. Мастер, молодой парень с серьгой, взял инструмент так уверенно, будто держал не дерево, а рабочий инструмент.
— Струны менять точно, — сказал он. — Колки смазать, подставку поправить. Смычок тоже надо бы перетянуть, но это дороже.
Она услышала слово «дороже» и автоматически напряглась. В голове всплыли коммунальные платежи, лекарства, подарок на день рождения внучке. Она почти сказала: «Ладно, не надо». Но вместо этого спросила:
— А если пока только струны и подставку?
— Можно. Будет играть.
Она оставила скрипку, получила квитанцию, положила её в кошелёк. Выйдя на улицу, она почувствовала себя так, будто сдала в ремонт не вещь, а часть себя, которую теперь должны вернуть в рабочем состоянии.
Дома она открыла ноутбук и набрала в поиске «уроки скрипки взрослым». Ей стало смешно от формулировки. Взрослым. Как будто есть отдельная порода людей, которым надо объяснять медленнее и мягче.
Она нашла несколько объявлений. Одни обещали «результат за месяц», другие писали про «индивидуальный подход». Она закрыла вкладки, потому что от слов становилось тревожно. Потом открыла снова и всё-таки написала сообщение женщине-преподавателю из соседнего района. Коротко: «Здравствуйте. Мне 52. Хочу восстановить навыки. Возможно ли?»
Отправив, она сразу пожалела. Хотелось удалить, как будто это признание в слабости. Но сообщение уже ушло.
Вечером пришёл сын. Он зашёл на кухню, поцеловал её в щёку, спросил про работу. Она поставила чайник, достала печенье. Сын заметил футляр в углу комнаты.
— Это что, скрипка? — спросил он, и в голосе было искреннее удивление.
— Да. Нашла. Думаю… попробовать.
— Мам, ты серьёзно? — он улыбнулся, но улыбка была не насмешливая, скорее растерянная. — Ты же… ну, давно.
— Давно, — согласилась она. — Поэтому и хочу.
Сын сел, покрутил в руках печенье.
— А тебе это зачем? — спросил он наконец. — Ты же и так устаёшь.
Она почувствовала, как внутри поднимается привычная защита: объяснить, оправдаться, доказать, что она имеет право. Но объяснения всегда звучали жалко.
— Не знаю, — сказала она честно. — Просто хочу.
Сын посмотрел на неё внимательнее, как будто впервые увидел не маму, которая всё держит, а женщину, которая чего-то хочет для себя.
— Ну… ладно, — сказал он. — Только не перегружайся. И соседей жалко.
Она рассмеялась.
— Соседи переживут. Я буду играть днём.
Когда сын ушёл, она поймала себя на том, что ей стало легче. Не потому что он разрешил, а потому что она не стала оправдываться.
Через два дня она забрала скрипку из мастерской. Струны блестели, подставка стояла ровно. Мастер показал, как аккуратно натягивать, как хранить.
— Только не оставляйте возле батареи, — сказал он. — И в чехле держите.
Она кивнула, как ученица. Дома она поставила футляр на стул, открыла и долго смотрела на инструмент, будто боялась снова испортить.
Первое упражнение она выбрала самое простое: длинные смычки на открытых струнах. В детстве это казалось скучным наказанием. Теперь это было спасением. Никакой мелодии, никакой оценки. Только звук и попытка сделать его ровным.
Через десять минут у неё заболело плечо. Через пятнадцать затекла шея. Она остановилась, положила скрипку в футляр, закрыла молнию. Внутри поднялась злость: на тело, на возраст, на то, что всё даётся тяжелее.
Она пошла на кухню, налила воды, села и уставилась в окно. На детской площадке подростки катались на самокатах, громко смеялись. Ей вдруг стало завидно, не к их молодости, а к их бесстыдству. Они падали, вставали, снова ехали, и никому не приходило в голову, что поздно учиться держать равновесие.
Она вернулась в комнату и снова открыла футляр. Не потому что надо, а потому что не хотела заканчивать на злости.
Ответ от преподавателя пришёл вечером: «Здравствуйте. Конечно возможно. Приходите, начнём с постановки и простых упражнений. Возраст не помеха, но надо терпение». Она прочитала два раза. Слово «терпение» было честным, и от этого ей стало спокойнее.
На первый урок она ехала с футляром в руках, как с чем-то хрупким и важным. В метро люди оглядывались, кто-то улыбался. Она ловила эти взгляды и думала: пусть. Пусть видят.
Преподавательница оказалась невысокой женщиной лет сорока, с короткой стрижкой и внимательными глазами. В комнате стояло пианино, на полке лежали ноты, на стуле — детская скрипка.
— Давайте посмотрим, — сказала она и попросила её взять инструмент.
Она взяла, и сразу стало ясно, что держит неправильно. Плечо поднималось, подбородок зажимал, левая кисть была деревянной.
— Ничего страшного, — сказала преподавательница. — Вы же не играли. Давайте сначала просто постоим. Почувствуйте, что скрипка не враг.
Ей стало смешно и немного стыдно: в пятьдесят два стоять и учиться держать скрипку. Но в этом же было что-то освобождающее. Никто не требовал, чтобы она была хорошей. Требовали только присутствия.
После урока у неё дрожали руки, как после физкультуры. Преподавательница дала список: каждый день по десять минут открытые струны, потом гамма, не больше. «Лучше меньше, но регулярно», — сказала она.
Дома муж спросил:
— Ну как?
— Тяжело, — ответила она. — Но нормально.
— Ты довольна?
Она задумалась. Довольна — не то слово. Ей было тревожно, смешно, стыдно и почему-то светло.
— Да, — сказала она. — Я как будто снова что-то делаю руками, а не только работаю и готовлю.
Через неделю она решилась сыграть маленький кусочек мелодии, которую помнила с детства. Ноты нашла в интернете, распечатала на работе, спрятала в папку с документами, чтобы коллеги не задавали вопросов. Дома поставила листы на самодельный пюпитр из книги и коробки.
Звук был неровный, смычок иногда цеплял соседнюю струну, пальцы промахивались. Она останавливалась, начинала сначала. В какой-то момент муж заглянул в комнату.
— Ты это… красиво, — сказал он осторожно, как будто боялся спугнуть.
— Не ври, — сказала она.
— Я не вру. Просто… узнаваемо.
Она улыбнулась. Узнаваемо — это было почти комплиментом.
В выходные пришла внучка. Ей было шесть, она сразу заметила футляр.
— Бабушка, это что?
— Скрипка.
— Ты умеешь?
Она хотела сказать: «Когда-то». Но внучка не понимала «когда-то». Для неё было только сейчас.
— Учусь, — сказала она.
Внучка села на диван, сложила руки на коленях, как на утреннике.
— Сыграй.
Она почувствовала, как внутри всё сжалось. Играть при ребёнке было страшнее, чем при взрослых. Ребёнок слышит честно.
— Ладно, — сказала она и взяла скрипку.
Она сыграла ту мелодию, которую мучила всю неделю. На третьем такте смычок сорвался, звук вышел резкий. Внучка не поморщилась. Она наклонила голову.
— А почему так пищит?
— Потому что бабушка криво ведёт смычок, — сказала она и сама рассмеялась.
Внучка тоже засмеялась.
— Давай ещё раз, — попросила она.
И она сыграла ещё раз. Лучше не стало, но она не остановилась от стыда. Она просто доиграла до конца.
Вечером, когда все разошлись по своим делам, она осталась одна в комнате. На столе лежали распечатанные ноты, рядом — карандаш, которым она отмечала трудные места. Скрипка была в футляре, футляр закрыт, но не убран в кладовку. Он стоял у стены, как напоминание, что это теперь часть её дня.
Она поставила таймер на телефоне на десять минут. Не чтобы себя заставить, а чтобы не перегореть. Открыла футляр, достала скрипку, проверила, что канифоль на месте, смычок натянут. Подняла инструмент к подбородку, выдохнула.
Звук вышел мягче, чем утром. Потом снова сорвался. Она не ругнулась. Просто поправила руку и продолжила тянуть длинный смычок, слушая, как нота держится и дрожит.
Когда таймер прозвенел, она не сразу опустила руки. Доиграла до конца смычка, аккуратно положила скрипку в футляр и закрыла молнию. Потом поставила футляр обратно к стене, не в кладовку.
Она знала, что завтра будет так же: немного стыда, немного усталости, несколько чистых секунд, ради которых стоит открыть футляр. И этого было достаточно, чтобы продолжать.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Спасибо за ваше внимание к этому тексту. Оставьте, пожалуйста, отзыв — даже несколько строк в комментариях помогают нам становиться лучше. Если хотите, поделитесь рассказом в соцсетях или с близкими. Поддержать авторов вы также можете через кнопку «Поддержать». Спасибо всем, кто уже поддерживает наш канал. Поддержать ❤️.