В половине десятого она уже третий раз переставляла телефон с подоконника на стол и обратно, хотя прекрасно знала, что от этого он не станет заметнее. На подоконнике экран ловил свет и казался живым. На столе лежал как вещь из хозяйства — рядом с очками, квитанцией за капремонт и ножом, которым она утром резала яблоко. В половине десятого звонить было ещё рано. Люди работают, бегут, везут внуков, стоят в пробках, сидят на совещаниях. Она это понимала и потому не называла своё ожидание ожиданием. Просто не уходила далеко из кухни.
Потом поставила суп на маленький огонь. Потом протёрла плиту, хотя там и так всё было чисто. Потом вспомнила, что надо посмотреть, не пришёл ли счёт за свет в приложении, и, надев очки, долго тыкала не туда, пока не открыла прогноз погоды. На завтра обещали мокрый снег. Она фыркнула, сняла очки и снова посмотрела на телефон.
Ничего.
Она не была из тех, кто висит на детях. Так она про себя говорила много лет, с тех пор как сын однажды, ещё молодой, в сердцах бросил в трубку: «Мам, я перезвоню, я за рулём». Он тогда и правда перезвонил через два часа, но фраза осталась. Не висеть. Не дёргать. Не проверять, поел ли, не простыл ли. Дочь тоже не любила, когда её расспрашивали по пунктам. «Мам, ну что ты как отдел кадров». И она научилась разговаривать так, будто ей ничего особенно не надо. Как будто звонок детям — это не потребность, а маленькое техническое действие.
К одиннадцати она сходила в магазин за кефиром и укропом. У кассы перед ней мужчина долго искал мелочь, пересчитывал, спорил с кассиршей из-за рубля. Она стояла спокойно, но всё равно достала телефон из кармана пальто, будто проверяла время. Время она и без того видела над кассой. Ни пропущенных, ни сообщений. Только реклама аптеки и напоминание, что завтра приём у терапевта в 14:20.
На улице было серо, но без ветра. Возле подъезда две школьницы делили наушник и смеялись так, будто им никто никогда не говорил: «Я потом». Она поймала себя на том, что смотрит на них с досадой, и сразу рассердилась уже на себя. При чём тут девчонки.
Дома она долго мыла укроп под тонкой струёй, потом отрезала резинки и поставила пучок в стакан с водой. Раньше в такие часы ей часто звонила Зоя Петровна из бухгалтерии, бывшая коллега. Не по делу. Просто сообщить, что в поликлинике опять поменяли терапевта, или пожаловаться на племянника, который взял кредит на машину, или спросить рецепт наливки из чёрной смородины, который сама же и давала. Потом у Зои Петровны умер муж, и она как-то съёжилась, стала отвечать коротко, а потом и вовсе исчезла. Не насовсем, конечно, живая, ходит в тот же «Магнит», но разговаривает так, будто у неё каждая фраза на учёте.
Она подумала, не позвонить ли самой, и тут же отложила мысль. С чего вдруг. Человек, может, отдыхает. Или не в настроении. Или, что ещё хуже, подумает: вот, вспомнила, когда самой скучно стало.
К обеду тишина в квартире стала не тишиной даже, а порядком. Холодильник урчал. В ванной капало, потому что прокладку надо было менять, а сантехника она всё откладывала вызывать. Сверху кто-то двигал стул. Она ела суп, аккуратно вылавливая ложкой картошку, и не включала телевизор. Если включить, день расползётся, потом сама себе не признаешься, что сидела и ждала между новостями и сериалом.
После обеда она всё-таки набрала дочь. Не сразу. Сначала протёрла экран уголком фартука. Потом посмотрела, не слишком ли рано для звонка. Потом решила, что в самый раз: у тех, кто работает из дома, как раз может быть перерыв.
Дочь ответила на четвёртом гудке, шёпотом:
— Мам, я на созвоне. У тебя что-то срочное?
Слово было деловое, как из поликлиники.
— Нет, ничего. Просто так.
— А. Я тебе вечером наберу, ладно? У нас тут аврал. Ты как?
— Нормально. Суп сварила.
— Отлично. Всё, целую, я потом.
И отключилась.
Она ещё несколько секунд держала телефон у уха, хотя там уже давно была тишина. Потом положила его экраном вниз. Не из обиды даже, а чтобы не видеть себя в чёрном стекле. «Суп сварила». Нашла что сказать. Будто отчёт сдала.
Она убрала тарелку, вытерла стол, потом зачем-то перемыла уже чистую сахарницу. В такие минуты с ней происходила одна и та же вещь: язык, который в голове был вполне живой, наружу выходил деревянный. Хотелось сказать дочери: я просто соскучилась, у меня сегодня весь день тихо, расскажи хоть что-нибудь не для галочки. А выходило: суп, давление, завтра к врачу. Всё то, что не требует ответа.
В три часа позвонили в домофон. Она даже вздрогнула не от звука, а от того, как быстро подошла к трубке.
— Кто?
— Это из доставки, в сорок пятую.
— Ошиблись.
Она открыла всё равно, по привычке. Курьер поднялся, тяжело дыша, спросил, где лифт на второй подъезд, и побежал дальше. Она постояла у двери, придерживая халат на груди, потом вернулась в кухню и вдруг сказала вслух:
— Ну и что.
Сказала неубедительно.
К четырём она решилась на Зою Петровну. Номер был записан ещё на старом кнопочном, потом перенесён в новый телефон без фамилии, только «Зоя П.». Это тоже было про время. Раньше не надо было уточнять, кто такая Зоя. Теперь в телефоне всё требовало подписи.
— Алло, — ответили сразу.
Голос был настороженный.
— Зоя Петровна, здравствуйте. Это Нина Сергеевна.
— Господи, Нина. Что случилось?
Вот так. Если звонит человек, который давно не звонил, значит, случилось.
— Да ничего не случилось. Я… мимо вашей аптеки сегодня шла, вспомнила вас. Думаю, дай наберу.
— А-а. Ну да. А я уж испугалась.
На том конце что-то звякнуло, будто чашку поставили в раковину.
— Как вы? — спросила Нина Сергеевна.
— Да как. Живу. Давление скачет. В поликлинике опять запись через чёрт знает что. Племянник приезжал, кран посмотрел. А вы?
— Тоже живу.
Они помолчали. Раньше это молчание было бы удобным. Теперь в нём слышалось, как каждая ждёт, что другая первая закончит разговор.
— Вы гуляете? — спросила Нина Сергеевна.
— Гуляю до магазина и обратно. А куда ещё.
— Ясно.
— Нина, вы не обижайтесь, я сама всё собиралась вам позвонить. Потом думаю, вдруг вы заняты. У вас дети, дела.
Нина Сергеевна чуть не усмехнулась. Дети, дела. Хорошо сказано. Но в голосе Зои Петровны было не дежурное, а виноватое.
— Да какие у меня дела.
— Ну всё равно. Не хочется человеку на шею садиться.
— Это да, — сказала Нина Сергеевна и сразу поняла, что сказала не то.
Потому что на том конце стало совсем тихо.
— Ладно, — быстро добавила она. — Если захотите, заходите как-нибудь на чай. Я дома почти всегда.
— Посмотрим, — ответила Зоя Петровна. И уже мягче: — Спасибо, Нина.
Разговор вышел неровный, как шов на старой наволочке. Но после него в квартире стало не так глухо. Она даже открыла форточку, хотя с улицы тянуло сыростью.
Вечером она спустилась вынести мусор и встретила на площадке соседку с пятого, Галину, которая всегда ходила быстро, будто опаздывала даже к мусоропроводу. Галина держала пакет с картофельными очистками и разговаривала с кем-то по гарнитуре, потом увидела Нину Сергеевну, кивнула и вынула наушник.
— Ой, здравствуйте. Вы в поликлинику завтра? Я вас там видела на прошлой неделе.
— Завтра, да.
— Если хотите, я вас могу на машине подбросить. Мне всё равно в ту сторону, маму везу на анализы.
Нина Сергеевна машинально ответила:
— Да нет, что вы, я сама.
И тут же поняла, что ответила по старой схеме, не подумав. Сама. Всё сама. Даже когда не надо.
Галина уже вставляла наушник обратно.
— Хотя, — сказала Нина Сергеевна, и слово далось ей с трудом, как непривычная ступенька, — если вам не крюк, то можно.
Галина удивилась, но не неприятно.
— Конечно. В час сорок у подъезда?
— Хорошо.
— Договорились.
Вот и всё. Никакой особенной близости. Просто машина до поликлиники. Но от этого короткого «можно» у Нины Сергеевны весь вечер сбивался привычный ход мыслей. Она даже чай заварила крепче и села не на кухне, а в комнате, где принимала гостей, хотя гостей у неё не было уже давно. На серванте стояли фотографии. Не парадные, а те, что печатали в киоске по десять рублей штука. Сын в строительной каске, ещё молодой и смешной. Дочь на даче, в старой кофте, держит миску с клубникой. Муж, прищурившись, чинит табурет. Она не стала брать рамки в руки. Просто посмотрела и ушла обратно на кухню.
Телефон молчал.
Тогда она взяла листок из блокнота, где записывала показания счётчиков, и написала сверху: «Среда». Подумала и ниже, аккуратно, как в молодости вела ведомости, вывела:
«Позвонить сыну. Не спрашивать, ел ли. Спросить, как объект».
На следующей строке:
«Зое Петровне — в субботу. Если не сможет прийти, предложить пройтись до сквера».
Потом:
«Библиотека. Узнать, есть ли встречи».
Она сама усмехнулась слову «встречи». Слово было немного чужое, как из объявления на двери. Но пусть. Не всё же сидеть и ждать, пока кто-то вспомнит. Ждать — тоже занятие, только после него к вечеру будто весь день прожит не тобой.
Она положила листок под магнит на холодильник. Не для красоты, а чтобы не спрятать в ящик и не забыть, как забываются мелкие решения, если их сразу не привязать к предмету.
В половине девятого позвонил сын. Не потому, что почувствовал что-то, а потому что увидел пропущенный от сестры, которая, видимо, всё же успела ему написать: «Мама звонила?» У них так было заведено. Нина Сергеевна это знала и не обижалась. У каждого своя система тревоги.
— Мам, привет. Ты звонила?
— Звонила, да. Но уже ничего.
— Что-то надо было?
— Да нет. Просто так.
Он помолчал, и она уже приготовилась к обычному: «Ну ладно, я тогда потом». Но сын сказал:
— Я сегодня сам хотел набрать и закрутился. У нас бетон не пришёл, всё сдвинулось. Ты завтра к врачу, да?
— Да. Соседка подбросит.
— Хорошо. Слушай, я в воскресенье, может, заеду. Не обещаю к обеду, но ближе к вечеру. Тебе лампу посмотреть надо было или я путаю?
Лампа и правда мигала в коридоре уже неделю, но она никому об этом не говорила.
— Надо, — сказала она. — И кран в ванной подкапывает.
— Ну вот. Значит, гляну.
Он говорил на ходу, слышно было, как хлопнула дверца машины, как кто-то окликнул его по имени, но в разговоре уже не было той поспешной вины, от которой хочется закончить первой, чтобы не мешать. Она тоже не стала изображать независимость.
— Заезжай. Я пирог не обещаю, а картошку пожарю.
— Договорились.
После звонка она не стала сразу убирать телефон. Посидела, глядя на список на холодильнике. В нём не было ничего большого. Один звонок в среду, один в субботу, библиотека, чай. Но список выглядел не жалобой, а расписанием. Это ей понравилось.
Утром следующего дня, уже в пальто, с сумкой через плечо, она услышала стук в дверь. На пороге стояла Зоя Петровна в вязаной шапке, с пакетом мандаринов.
— Я рано? — спросила она. — Вы вчера про чай сказали. Я подумала, если не сейчас, то опять неделю собираться буду.
Нина Сергеевна отступила, пропуская её в квартиру.
— Заходите. Я как раз собиралась выходить, но у меня ещё есть десять минут.
— Мне и пяти хватит, — сказала Зоя Петровна и, уже проходя на кухню, добавила почти сердито: — А то сидим каждая у себя, как будто нас кто-то приглашать должен.
Нина Сергеевна поставила чайник и сняла с крючка вторую кружку. Голос в квартире появился сразу, ещё до кипения воды. Не громкий, не праздничный. Живой.
Спасибо, что читаете наши истории
Если вы увидели в этой истории что-то своё, напишите об этом в комментариях — мы ценим такую откровенность. Поделитесь текстом с теми, кому он может понравиться. При желании поддержать наш авторский труд можно через кнопку «Поддержать». Спасибо каждому, кто уже откликнулся и помогает нам. Поддержать ❤️.