Анна вытащила с антресолей клетчатую сумку, и из неё посыпались прошлогодние бирки от рассады. «Томат Бычье сердце», «укроп поздний», «астра синяя» — картонки были помяты, на одной осталось пятно земли. Мать тут же оживилась.
— Не выбрасывай, пригодятся. Я в этом году всё подпишу, а то опять отец твой посадит кабачки поверх моркови.
— Я ничего поверх не сажаю, — отозвался отец из коридора. — Я рационально использую площадь.
Он стоял на стремянке и снимал с верхней полки коробку с сапогами. Стремянка дрожала на линолеуме, отец одной рукой держался за шкаф, другой тянул коробку к себе. Анна поставила сумку на пол.
— Пап, слезай. Я достану.
— Да брось, тут две минуты.
Мать, не глядя, сказала из кухни:
— Серёжа, не геройствуй. У нас ещё полдня впереди.
Но в голосе у неё было не беспокойство, а раздражённая забота, семейная, давняя, как эмалированная кастрюля для дачных супов. Они собирались в конце апреля каждый год. Сначала квартира превращалась в перевалочный пункт, потом балкон освобождали от ящиков, потом отец торжественно проверял аккумулятор у старой машины, хотя последние три сезона возила Анна. Мать составляла списки на листках из школьных тетрадей, где рядом стояли «семена», «валокордин», «ножовка», «постельное», «соль».
На дачу они уезжали до сентября. Так было заведено, без обсуждения. Городская квартира летом пустела, Анна заезжала поливать фикус и проветривать комнаты. Родители звонили с участка, докладывали про клубнику, ругали кротов, просили привезти новые очки или смеситель. В их рассказах дача звучала как место труда и воли, где они не старели, а только становились загорелее и громче.
В эту весну всё начиналось похоже, но Анна ловила себя на том, что считает не сумки, а ступеньки. До лифта от двери — шесть. От подъезда до машины — двенадцать низких и две разбитые. На даче крыльцо без перил, погреб с крутой лестницей, туалет в конце участка. Отец в феврале лежал с давлением, мать после Нового года стала путать даты приёма таблеток, хотя сердилась, если ей об этом напоминали.
— Аня, ты не стой над душой, — сказала мать, завязывая пакет с полотенцами. — Лучше скажи, картошку брать всю или половину?
— Половину. Зачем вам мешок?
— Как зачем? Там магазины дорогие. И потом, молодая картошка ещё нескоро.
— Мам, мешок — двадцать килограммов.
— Не двадцать, там уже меньше. Мы с отцом потихоньку.
Это «потихоньку» у них означало вытащить из багажника всё за один заход, пока соседи не увидели, что нужна помощь.
Анна сняла отца со стремянки не словами, а тем, что встала рядом и подхватила коробку снизу. Он спустился, хмыкнул, поправил ремень на брюках. Лицо у него было недовольное, но не злое. Больше всего он не любил, когда его ловили на слабости, как на мелком вранье.
— Ты свою работу бросила, что ли? — спросил он. — Уже второй день с нами возишься.
— Взяла отгул.
— Из-за сапог?
— Из-за переезда.
— Переезд, — повторил он с усмешкой. — Мы не в Сочи переселяемся. Шестьдесят километров.
Мать вышла с кухни, на фартуке у неё белела мука. Перед дорогой она всегда пекла пирожки с яйцом и луком, будто электрички всё ещё ходили редко, а на платформе не было киоска с кофе.
— Не спорьте. Аня, вон аптечку положи в передний карман. Только не забудь, там мои утренние.
— Ты их сегодня пила?
Мать замерла у стола. Быстро посмотрела на коробку с лекарствами, потом на часы.
— Пила. Кажется.
— Давай проверим.
— Аня.
В одном её «Аня» было много всего: не командуй, я сама, не превращай меня в больную, не при отце. Анна молча открыла пластиковый контейнер с ячейками. Среда была пустая, четверг заполнен. Сегодня была пятница. Она не сказала ничего, просто переставила таблетки в маленький пакет для дороги и положила в сумку с документами.
Во дворе отец уже командовал погрузкой. Из каждой вещи он хотел сделать доказательство порядка. Банки к банкам, инструмент вниз, мягкое сверху. Соседка с первого этажа, тётя Нина, остановилась у подъезда с авоськой.
— Опять на всё лето?
— А как же, — бодро сказал отец. — Там сейчас работа начинается.
— Берегите себя.
— Это вы себя берегите в городе, — ответил он. — Мы на воздухе.
Анна заметила, как он, наклоняясь за коробкой с книгами, опёрся бедром о бампер. Раньше он поднимал такие коробки легко, с лишним движением, словно показывал, что может больше. Теперь поднимал аккуратно, лицо становилось плоским от сосредоточенности. Она хотела забрать коробку, но мать коснулась её локтя.
— Не надо при всех.
В машине родители устроились сзади, потому что переднее сиденье было завалено рассадой. На каждом повороте стаканчики с помидорами тихо шуршали в коробке. Мать начала перечислять, что надо сделать в первые дни: открыть дом, просушить матрасы, протопить печь, проверить насос, подвязать малину, убрать прошлогоднюю листву, заказать навоз, покрасить лавку.
— Вы же отдыхать едете, — сказала Анна, выруливая на шоссе.
Отец фыркнул.
— Отдыхать можно в санатории. На даче человек нормальным делом занимается.
— А потом всё лето жалуется, что спина.
— Спина у всех, у кого она есть.
Мать засмеялась, но смех получился короткий. Она достала из сумки пирожок, надломила, крошки упали на пальто. Анна видела это в зеркале: мать смотрела не на дорогу, а на свои колени, будто проверяла, не изменилась ли ткань.
Дорога была весенняя, с серыми полями, лужами в канавах, рекламой теплиц и шиномонтажа. У обочин продавали берёзовый сок в пластиковых бутылках. На посту у райцентра стояла очередь машин, все везли доски, рассаду, велосипеды, старые холодильники. Анна ехала медленнее, чем хотелось отцу. Он дважды сказал, что можно обогнать, потом замолчал и начал крутить в руках ключи от ворот.
Участок встретил их мокрой тишиной. Замок на калитке заржавел, его пришлось брызгать смазкой. В саду лежали чёрные листья, прошлогодние яблоки расплющились у забора, у теплицы провисла плёнка. Дом за зиму набрал сырости. Когда открыли дверь, изнутри потянуло холодом, старой золой и древесной пылью.
— Вот он, наш курорт, — сказал отец.
Он сказал это весело, но на крыльце остановился. Две ступени, перекошенные после морозов, вдруг стали важнее всех планов. Анна занесла первую сумку сама. Мать сразу взялась раскрывать окна, хотя рамы заедали. Отец пошёл к сараю за щепой.
— Пап, подожди. Сейчас вместе.
— Аня, не ходи за мной хвостом. Я здесь каждую доску знаю.
Она осталась в комнате и стала снимать с мебели простыни. Под простынями были знакомые вещи: диван с продавленным краем, ковёр, на котором в детстве она раскладывала пасьянсы, круглый стол с ожогом от сковороды. Всё казалось своим, но не лёгким. За каждой вещью стояло действие: поднять, выбить, помыть, починить.
Мать возилась у плиты.
— Спички где?
— В красной банке, — сказала Анна.
— Нет там.
— Тогда в ящике.
— И в ящике нет.
Они нашли спички в кармане отцовской куртки, которую он повесил в сенях ещё осенью. Мать рассердилась на себя и начала говорить слишком быстро:
— Ничего страшного, сейчас растопим, чай поставим, потом я грядки посмотрю, только сапоги переодену. Ты не думай, я всё помню, просто после дороги голова шумит.
— Мам, сегодня никаких грядок.
— А кто их будет смотреть? Они сами себя не посмотрят.
— Завтра.
— Завтра дождь.
Отец принёс щепу, но поленья оказались влажными. Дым пошёл в комнату, мать открыла дверь, Анна стала махать картонкой, отец сердился на заслонку. Печь нехотя гудела, дым растекался по потолку, потом всё-таки потянуло. Они пили чай в куртках. Пирожки стали жёстче, но мать велела есть, пока чай горячий.
К вечеру Анна успела разобрать постели, включить насос, смотаться в сельский магазин за хлебом и батарейками, позвонить брату Вите. Он жил на другом конце Москвы, обещал приехать в майские, говорил на ходу, у него кричал младший сын.
— Ты посмотри, как они там, — сказал он. — Если что, заберу папу к врачу.
— «Если что» уже наступило, — ответила Анна, стоя у калитки. — Им одним тяжело.
— Они не согласятся уехать.
— Я не про уехать. Я про то, что мы не можем делать вид, будто всё как раньше.
На другом конце стало тише.
— Ладно. Давай вечером созвонимся нормально.
Она убрала телефон в карман. У забора сосед Аркадий Палыч стучал молотком по теплице. Ему было за семьдесят, но он держал на участке двух наёмных ребят из соседней деревни и сам только ходил проверять с кружкой чая. Отец про него говорил: «Разбаловался». Теперь Анне это слово показалось не ругательством, а возможностью.
На следующий день мать поднялась в семь. Анна услышала, как она тихо шаркает по кухне, чтобы никого не разбудить, и специально гремит меньше, чем в городе. Отец уже был на улице. На столе лежал список дел, переписанный материной рукой начисто. Вверху стояло: «Не забыть таблетки». Ниже: «парник, бочка, яблоня, картошка».
После завтрака они пошли к сараю доставать бочку для воды. Бочка была пластиковая, синяя, с трещиной у края, но всё равно тяжёлая из-за земли и мусора внутри. Анна предложила сначала выгрести, потом катить.
— Да чего там, — сказал отец. — Мы её каждый год так.
— Каждый год не аргумент.
— У тебя всё теперь не аргумент.
Он взялся за край, мать подхватила с другой стороны. Анна не успела обойти сарай. Бочка зацепилась за порог, отец дёрнул сильнее, сапог соскользнул на мокрой доске. Он не упал, только резко сел на корточки и ударился голенью о металлический уголок у дверцы. Звук был короткий, неприятный. Мать вскрикнула и тут же замолчала.
— Царапина, — сказал отец.
На штанине выступила тёмная полоса. Анна подвела его к крыльцу, усадила на ступень. Он сопротивлялся не сильно, больше словами.
— Ну что ты устроила. Йодом помажем.
— Сиди.
Она промыла ссадину водой из бутылки, нашла в аптечке хлоргексидин, бинт. Рана была неглубокая, но кожа вокруг быстро наливалась синяком. Отец смотрел в сторону сарая, будто там его ждал не мусор, а экзамен, который он провалил.
Мать стояла рядом с ватным диском в руке. На ней были новые садовые перчатки, ещё с бумажной этикеткой. Этикетку она так и не сняла.
— Я же говорила, надо сначала чай, — произнесла она, и это было совсем не про чай.
Анна закрепила бинт, убрала аптечку на лавку. Во дворе капало с крыши сарая, в малине шелестел пакет, занесённый ветром ещё зимой. Она выпрямилась.
— Давайте договоримся сейчас. Не вечером, не после праздников. Сейчас.
Отец поднял на неё глаза.
— О чём?
— О том, что больше не получается так: вы уехали на дачу, мы в городе, а дальше вы сами. Не получается. Я не говорю, что вы немощные. Не говорю, что надо всё продать. Но прежний порядок закончился.
Мать сняла перчатки, медленно, по одному пальцу. Анна заметила это движение и испугалась собственной резкости, но остановиться уже было нельзя.
— Тут печь, насос, газ, лестницы, грядки. Папа с давлением. У тебя лекарства. Машины у вас здесь нет. Если ночью что-то случится, до трассы идти двадцать минут. Вы можете злиться, но я не буду делать вид, что это нормально.
— Мы тебе мешаем жить? — спросил отец.
Он сказал негромко, и от этого стало хуже. Раньше в споре он повышал голос, сразу было за что зацепиться. Теперь он сидел на ступени с перебинтованной ногой, и вопрос выглядел не нападением, а просьбой не вычёркивать его из собственной жизни.
— Мешает не вы. Мешает, что мы все притворяемся. Вы притворяетесь, что справляетесь со всем, как в пятьдесят. Мы с Витей притворяемся, что верим.
Мать отвернулась к яблоне. На яблоне висела одна сухая груша, забытая с осени, хотя это была не груша, а старая подвязка из ткани, потемневшая за зиму.
— А что ты предлагаешь? — спросила она. — Сидеть в городе до смерти? На лавочке у подъезда семечки щёлкать?
— Нет.
— Тогда что?
Анна не любила этот вопрос, потому что готового ответа у неё не было. Были обрывки: брат по выходным, сосед с мотоблоком, доставка из райцентра, меньше грядок, перила на крыльце, кнопочный телефон у кровати, список лекарств на холодильнике. Всё это звучало как мелкая бюрократия вместо свободы. Но свобода в эту минуту сидела на ступеньке и морщилась, когда бинт касался синяка.
— Предлагаю перестать делать всё самим, — сказала она. — И перестать жить здесь по пять месяцев подряд без перерыва.
Они молчали. Не торжественно, не обиженно, а устало. Где-то за участками завёлся триммер, потом заглох. Мать села рядом с отцом, но не слишком близко, чтобы не показывать жалость. Анна стояла перед ними, как на собрании жильцов, хотя хотела просто сесть на землю.
Разговор продолжился в доме, когда печь разгорелась и на столе появился суп из пакета, который мать называла «на крайний случай». Отец сначала говорил, что наёмные помощники всё испортят. Мать говорила, что чужие люди будут ходить по участку, а у неё там бельё сушится. Анна записывала варианты в блокнот, потому что без бумаги их уносило в старые обиды: кто не приехал в прошлый август, кто забыл купить шланг, кто сказал, что кабачки никому не нужны.
Вечером позвонил Витя. Анна включила громкую связь. Брат говорил уже не на бегу. Он предложил брать на себя две субботы в месяц и оплатить установку перил и нормального замка. Отец буркнул, что замок у них нормальный, просто смазать надо. Мать спросила, кто будет поливать, если они в июле на неделю вернутся в город к врачам. Анна сказала, что можно попросить Аркадия Палыча договориться с ребятами за деньги. Отец поморщился.
— За полив платить. Дожили.
— За спокойствие, — сказал Витя из телефона. — Полив прилагается.
Это почему-то разрядило комнату. Мать даже усмехнулась, спрятала усмешку в ложку.
К полуночи они составили новый порядок. В мае родители живут на даче только с четверга по понедельник, пока дом не просохнет и пока не поставят перила. В июне остаются дольше, но Анна приезжает каждую среду после работы с продуктами и лекарствами, Витя — через выходные. Картошки сажают одну грядку, не три. Теплицу оставляют, но без экспериментов с десятью сортами. Газовый баллон меняет соседский помощник, печь растапливают только днём. На холодильник вешают расписание таблеток и телефоны, включая фельдшерский пункт. В августе родители на две недели возвращаются в город, не «если будет жара», а по плану.
— И бочку эту выбросить, — сказала Анна.
— Бочку не трогать, — оживился отец. — Я её починю.
— Нет, — сказала мать неожиданно. — Купим новую. Эту я видеть не хочу.
Отец посмотрел на неё, хотел возразить, но передумал. Потом сказал:
— Новую так новую. Только не синюю.
Анна рассмеялась. Смех вышел короткий, с усталостью, но настоящий. Мать поднялась, стала собирать тарелки. Анна хотела ей помочь, мать отдала ей полотенце без спора. Это было маленькое изменение, почти незаметное для чужого глаза.
Утром дождь всё же пошёл. Мелкий, настойчивый, он чертил по дорожкам светлые полосы, прибивал прошлогоднюю траву. Отец сидел у стола с ногой на табурете и правил список работ красной ручкой. Рядом лежали очки, бинт, кружка чая. Мать наклеивала на контейнер с таблетками бумажки с днями недели, ворчала, что клей плохой, и спрашивала у Анны, как лучше написать: «утро» или «до завтрака».
— Пиши как пьёшь, — сказала Анна. — Чтобы не гадать.
— Тогда «после того как вспомню», — сказала мать.
Отец хмыкнул.
Анна вышла на крыльцо с рулеткой. Нужно было измерить высоту для перил и сфотографировать ступени Вите. Доски под ногами были влажные, одна пружинила. За забором Аркадий Палыч уже командовал своими помощниками, голос его летел над участками бодро и немного театрально. В саду родители ещё не сделали ничего из того, что собирались, и от этого сад не погиб. Он просто стоял мокрый, неубранный, терпеливый.
— Аня, — позвала мать из дома. — Ты сегодня во сколько назад?
Раньше на этот вопрос Анна отвечала: «Как управимся». Теперь она посмотрела на часы, на список в телефоне, на отцовские сапоги у печки.
— После обеда. Сначала съездим в посёлок, купим перчатки без этикеток, бинт и хороший чай. Потом я отвезу вас в город во вторник, как договорились.
— Во вторник рано, — сказал отец из комнаты.
— Во вторник к кардиологу.
Пауза была короткой. Потом он спросил:
— А новую бочку когда смотреть будем?
Анна сделала фотографию ступеней так, чтобы было видно перекос. Отправила Вите. Из дома донеслось, как мать спорит с отцом о цвете бочки, и в этом споре уже не было прежнего упрямого одиночества. Был план, неидеальный и тесный, как багажник в апреле, но в него помещались и рассада, и таблетки, и чужая помощь, и право родителей оставаться хозяевами своего участка.
Она убрала рулетку в карман и пошла в дом. На пороге остановилась, вытерла подошвы о мокрый коврик и сказала громко, чтобы услышали оба:
— Только бочку выбираем лёгкую. И с крышкой.
— Командир нашёлся, — сказал отец.
— Семейный диспетчер, — поправила мать.
Анна прошла на кухню, взяла со стола блокнот и дописала внизу страницы: «перила — до майских». Потом подумала и рядом поставила ещё одну строчку: «соседу за полив — обсудить без обид».
Спасибо, что читаете наши истории
Если эта история откликнулась, пожалуйста, отметьте её лайком и напишите пару слов в комментариях — нам очень важно знать, что вы чувствуете. Если захочется поддержать нашу команду авторов, это можно сделать через кнопку «Поддержать». Отдельное спасибо всем, кто уже однажды нас поддержал — вы даёте нам силы писать дальше. Поддержать ❤️.