Валентина Сергеевна перевязала пустую коробку бельевой верёвкой и сразу поняла, что узел получился слишком парадный для поездки к сестре. Не подарок же везёт. Просто тара под помидоры, перцы и две обещанные кассеты с астрами.
Она поставила коробку у двери, сняла с крючка плащ, снова повесила. В прихожей было тесно от вещей, которые она приготовила с вечера: авоська с газетами, пакет с банкой сметаны для Тамары, зонтик, хотя дождя по радио не обещали. Сметану она взяла не из нежности, а потому что ехать с пустыми руками было неприлично. Так себе объяснила.
В кухне на столе лежала записка, написанная крупно, как для постороннего: «Рассада. Забрать. Не задерживаться». Валентина Сергеевна перечитала, смяла и бросила в ведро. Бумажка не виновата, но вид у неё был командирский.
С Тамарой они созванивались редко и коротко. После маминой смерти осталось много мелкого, неприятного, не стоящего отдельной ссоры, но собирающегося в тяжёлую кучку. Кто сколько ночевал в больнице, кто забрал швейную машинку, почему дачный сервант продали без неё, почему Тамара сказала про Валентинину «городскую занятость» при чужих. Ни одно слово нельзя было теперь достать и как следует рассмотреть, всё обросло другими словами.
Рассада была поводом правильным. Тамара выращивала крепкую, не вытянутую, с тёмными листьями. Валентина Сергеевна каждый год покупала на рынке и каждый год ругалась на продавцов, но в этом апреле сестра сама написала: «Если надо, оставлю тебе корней двадцать. Всё равно лишнее». Валентина ответила: «Возьму. В четверг подъеду». Без смайликов, без «спасибо, Том». Так ровнее.
До платформы она дошла медленно, потому что после зимы тротуар местами вздулся и держал воду в трещинах. У ларька с хлебом стояли две женщины с тележками, обсуждали, что редиска нынче вся деревянная, хотя весна только началась. На заборе у школы висел плакат про субботник, его край хлопал от ветра. Внизу, возле урны, лежал синий детский совок. Валентина Сергеевна почему-то наклонилась, подняла и поставила на скамейку. Не её дело, но пусть не раздавят.
Электричка подошла с протяжным визгом тормозов и открыла двери не напротив неё. Пришлось подхватить коробку и пройти вдоль состава, стараясь не задеть людей. В вагоне было уже полно дачного народа. Пакеты с торфом, рулоны укрывного материала, связки деревянных колышков, пластиковые вёдра. У кого-то из сумки торчали луковицы гладиолусов в сетке, как странные старые конфеты.
Валентина Сергеевна устроилась у окна не для того, чтобы думать, а потому что там оставалось полместа. Окно было мутное после зимы, в разводах. С другой стороны сидела женщина лет сорока пяти, круглолицая, в зелёном стёганом жилете. На коленях у неё лежал ящик с крохотной земляникой, каждая розетка в отдельном стаканчике.
— Вы до какой? — спросила женщина, подвинув локтем ящик.
— До Ключевой.
— А, ещё долго. Я до Рябиновой. Муж сказал, не бери много, а как это не бери? Если уже взошло.
Валентина Сергеевна кивнула так, чтобы разговор мог закончиться. Женщина, видно, не обиделась. Она поправляла стаканчики, подсыпала землю с ладони, потом вдруг наклонилась к Валентиной коробке.
— У вас пустая? За рассадой едете?
— К сестре.
— Хорошо, когда есть у кого взять. Своя крепче.
Фраза была простая, не к месту и всё же попала не туда, куда Валентина Сергеевна собиралась пускать чужих. Она отвернулась к проходу. Там парень в наушниках держал в руках велосипедное колесо и пытался не испачкать им чужие брюки. Возле двери мужчина в кепке рассказывал соседу про кротов, которых никакими бутылками не прогонишь. На верхней полке кто-то оставил батон в прозрачном пакете, и пакет понемногу запотевал.
В Малаховке вошла молодая проводница с переносным терминалом. Не проводница, конечно, контролёр, но Валентина Сергеевна по привычке называла всех железнодорожных женщин проводницами. Та пробиралась боком, извинялась перед рассадой, перед коленями, перед чужими рюкзаками.
— Билетики приготовили. Пенсионное, если по социальной.
Валентина Сергеевна достала карту, но вместе с ней вытащила из кошелька старый аптечный чек. Чек упал на пол и прилепился к мокрому следу от ботинка. Она наклонилась, коробка съехала, верёвка зацепилась за пуговицу плаща. Неловкость вышла пустяковая, однако ей стало досадно, как бывает досадно не на событие, а на собственную суетливость.
— Давайте я, — круглолицая женщина подняла чек двумя ногтями и подала.
— Не надо, он грязный.
— Так и мы не стерильные, — сказала та без улыбки, но по-доброму.
Контролёр терпеливо ждала. Терминал у неё пикнул, карта прошла. Валентина Сергеевна спрятала чек в боковой карман, хотя выбросить его было разумнее.
За Люберцами вагон раскачало, и разговоры сами потекли по рядам. Сначала про погоду. Потом про землю. Потом про то, что спина теперь считает за человека лучше всякого календаря. Мужчина с кротами жаловался, что грядки стали высокие, а он ниже, чем был. Женщина с земляникой рассказала, что перешла на бочки, потому что наклоняться к кабачкам стало мучением.
— А вы что сажаете? — спросила она Валентину Сергеевну.
— Помидоры. Перцы. Зелень немного.
— Одна управляетесь?
Валентина Сергеевна хотела ответить «управляюсь», сухо и окончательно. Но почему-то сказала:
— Управляюсь, только потом два дня хожу, как чужая. Сосед говорит: брось ты это. А я не могу. Если весной ничего не воткнула в землю, будто сезон мимо прошёл.
Женщина оживилась.
— Вот! У меня так же. Зимой говорю: всё, только цветы. Весной стою с мешком картошки, сама себя не уважаю.
Мужчина с кепкой повернулся:
— Себя надо уважать с картошкой. Без картошки уважение жидкое.
Кто-то засмеялся. Валентина Сергеевна тоже усмехнулась, но тихо, чтобы не приняли за приглашение к веселью. Впрочем, приглашение уже случилось без неё. Ей передали конфету «Коровка», она передала дальше пакетик с семечками, который вообще-то купила для дороги. Одна семечка упала ей на колени, она долго искала её складкой плаща, потом оставила. В другой день эта мелочь раздражала бы. Сейчас просто смешно, как маленькая вещь умеет спрятаться на виду.
После станции Отдых электричка остановилась между платформами. Сначала никто не обратил внимания. Потом в вагоне стало слышно, как за стенкой, в соседнем тамбуре, хлопает дверь, которую плохо закрыли. По громкой связи объявили техническую задержку. Слова рассыпались, но смысл уловили все.
— Ну вот, — сказала женщина с земляникой. — Мои терпеть не любят. Пересохнут.
— У меня вода есть, — Валентина Сергеевна сама удивилась, как быстро это сказала.
Бутылка лежала в авоське рядом со сметаной. Она достала её, открутила крышку и стала наливать по чуть-чуть в пластиковую крышку от контейнера, которую соседка нашла в сумке. Вода темнела на земле аккуратными кругами. Стаканчиков было много, рука у Валентины Сергеевны устала держать бутылку на весу, под ремешком сумки на плече начала ныть узкая полоска кожи. Она переставила сумку на пол.
— Спасибо. А сестра ваша далеко живёт от станции?
— Минут пятнадцать на автобусе. Если он будет.
— Сёстры, — сказала женщина и поправила один росток, который лёг на край стакана. — У меня брат. Мы с ним ругаемся из-за забора третий год. Сетка между участками старая, он всё обещает поменять. А прошлым летом тыква к нему переползла, выросла у сарая. Я ему говорю: верни урожай. Он говорит: сама пришла. Неделю не разговаривали. Потом он эту тыкву мне на крыльцо прикатил ночью. Как собаку подкинул.
Валентина Сергеевна представила тыкву на крыльце, большую, молчаливую, виноватую без вины. Хотела спросить, помирились ли они, но не спросила. Ответ был не нужен. Люди не рассказывают такие вещи, если внутри всё ещё зубами скрежещет.
Задержка длилась двадцать минут. За это время солнце вышло из облаков, легло на пол вагона полосой, и в этой полосе стали видны крошки земли, соль с ботинок, тонкая сухая травинка, откуда-то приехавшая вместе с пассажирами. Валентина Сергеевна смотрела на неё и думала не о Тамаре, а о маминой веранде, где весной всегда стояли ящики. Мама подписывала сорта деревянными палочками, а потом всё равно путала. Тамара смеялась громче всех, когда вместо перца вырастал острый, и отец ел его с борщом, чтобы не пропадал.
Поезд тронулся. Разговоры стихли, как будто задержка была общим привалом, а теперь каждый вернулся в свой день.
На Ключевой Валентина Сергеевна вышла с коробкой, авоськой и зонтиком, который всё время норовил выскользнуть из-под локтя. Платформа была низкая, с края стекала вода, набравшаяся после ночного дождя. За забором железной дороги чернели огороды, ещё не копанные, только кое-где перевёрнутые лопатой. В будке у перехода продавали пирожки, оттуда шёл тёплый дух жареного теста. Валентина Сергеевна купила один с капустой, хотя не собиралась. Пока ела, автобус ушёл у неё перед глазами, как это бывает только с автобусами, к которым не бежишь из гордости.
Следующего ждать двадцать пять минут. Она села на остановке, положив коробку на колени. Рядом бабушка в вязаной шапке держала пакет с тремя банками краски.
— На кладбище? — спросила бабушка, кивая на коробку.
— За рассадой.
— А-а. Я думала, оградку красить. Все сейчас туда.
Валентина Сергеевна не знала, что ответить. Кладбище было в другой стороне, мамина могила тоже. Они с Тамарой ездили туда по очереди, чтобы не встречаться. Это даже звучало нелепо, если произнести.
Автобус пришёл старенький, с высоким шагом. Водитель подождал, пока Валентина Сергеевна заберётся с коробкой. Она поблагодарила. Он буркнул: «Держитесь там, у нас яма после поворота». И правда, после поворота всех подбросило, у школьника из рюкзака выкатилась линейка.
Тамара жила на краю посёлка, в половине дома с отдельным входом. Калитка была открыта. Во дворе под плёнкой стояли ящики, грядки накрыты чёрным материалом, возле крыльца сушились резиновые сапоги, перевёрнутые вверх подошвами. Валентина Сергеевна остановилась у калитки и вдруг заметила, что не купила хлеба. Сметана без хлеба выглядела странно, как приглашение, от которого заранее отказываются.
— Валя? — Тамара вышла из теплицы в старой мужской рубашке, с закатанными рукавами. Волосы у неё были заправлены под косынку, на щеке светлела полоска земли. — Ты чего там? Заходи, не стой.
— Боялась наступить. У тебя тут всё занято.
— Это я ещё мало поставила. В прошлом году было хуже.
Они поцеловались в воздух возле щёк. Раньше обнимались, но теперь обе сделали вид, что так удобнее из-за коробки.
— Я тебе отложила двадцать четыре помидора, восемь перцев, астры. Ещё базилик, если возьмёшь. Он взошёл дружно, жалко выбрасывать.
— Возьму, — сказала Валентина Сергеевна. — Если не тяжело.
— Тяжело будет тебе тащить. Сейчас коробку укрепим.
Тамара говорила деловито, почти как продавец на хорошем рынке. Она принесла из сарая вторую коробку, подложила на дно газеты, стала переставлять стаканчики. Каждый росток держала не за стебель, а за ком земли. Валентина Сергеевна смотрела на её руки. На одном ногте треснул лак, у основания большого пальца был заклеен пластырь. Ничего особенного. Такие руки бывают у людей, которые утром забыли поесть, потому что надо открыть парник, пока солнце не ушло.
— Сколько с меня? — спросила Валентина Сергеевна, хотя этот вопрос приготовила ещё дома.
Тамара выпрямилась.
— Ты чего, Валя?
— Ну семена, земля. Всё сейчас стоит.
— Не говори ерунды.
Слова вышли резче, чем надо. Возле сарая капала вода с крыши в пустой тазик. Валентина Сергеевна слышала каждый удар. Она могла бы обидеться, как заранее умела. Сказать: «Я просто спросила». Поджать губы, забрать коробки, уйти на автобус. Всё было разложено внутри по полкам.
Вместо этого она поставила банку сметаны на лавку и сказала:
— Том, я ехала к тебе как в учреждение. Забрать, расписаться и обратно. Даже записку себе написала, чтобы не задерживаться. А в электричке одна женщина землянику поливала из моей бутылки, и я подумала, что совсем уже стала деревянная. Не из-за неё. Из-за нас.
Тамара смотрела на неё, держа в ладони стаканчик с перцем. Стебелёк качался от ветра.
— Я тоже хороша, — сказала она не сразу. — Написала тебе про рассаду и три раза стирала. Хотела написать нормально, а получилось бухгалтерией. Всё боюсь, что ты мне припомнишь.
— Я припоминаю, — честно сказала Валентина Сергеевна. — И ты мне тоже. Только устала. Маме бы смешно было, что мы сервант до сих пор делим, которого уже нет.
Тамара фыркнула, но не весело, а будто выдохнула через смех.
— Он, между прочим, был ужасный. Ты его защищала из принципа.
— Он был удобный.
— Он был кривой.
— Удобно кривой.
Они обе замолчали. В тишине за забором кто-то завёл триммер, потом тут же заглушил. Тамара поставила перец в коробку и потерла ладонью край лавки, размазывая землю.
— Пойдём чаю выпьем? — спросила она. — На пять минут. Автобус всё равно через сорок.
Валентина Сергеевна посмотрела на коробки. Раньше она бы сказала, что некогда, что дома дела, что электрички потом реже. Дела были. Электрички правда ходили с промежутками. Но пирожок с капустой давно закончился, а утро оказалось длиннее, чем она рассчитывала.
— Пойдём. Только я руки сполосну.
На кухне у Тамары было тепло от плиты. На подоконнике стояли ещё стаканчики с рассадой, на холодильнике висел календарь с котятами, март не был перевёрнут. Тамара заметила её взгляд и сняла лист.
— Всё забываю. Апрель уже командует.
Они пили чай с сушками и сметаной, которую Тамара открыла сразу, как будто не принять гостинец было бы грубо. Говорили сначала про сорта, про фитофтору, про то, что укроп лучше сеять под зиму. Потом Тамара рассказала, что у неё давление шалит по утрам, но врач попался толковый. Валентина Сергеевна сказала про свою коленку, которая не любит лестницы. Никаких больших слов они больше не произнесли. Большим словам, видно, хватило двора.
Перед уходом Тамара вынесла коробки к калитке и сунула сверху пучок тонкого ревеня, завёрнутый в пакет.
— Не спорь. Нарос. Кисель сваришь.
— Я тебе в субботу привезу хосту, — сказала Валентина Сергеевна. — У меня разрослась. Если хочешь.
— Хочу. Только не тащи одна, я сама подъеду.
— Подъезжай. Посмотрим, куда её посадить.
Слово «посмотрим» осталось между ними очень простым, без обещания исправить все годы. Но Тамара кивнула, будто поняла именно эту простоту.
Обратно Валентина Сергеевна ехала с двумя коробками. В автобусе ей помог поставить их водитель, в электричке какой-то студент молча убрал рюкзак с сиденья. Помидоры слегка дрожали на стыках рельсов, перцы держались важнее, астры выглядели растрёпанными путешественницами. Валентина Сергеевна проверяла их после каждой станции и перестала сердиться, когда на колени сыпалась земля.
Солнце к вечеру стало ниже, платформы проходили мимо в жёлтом свете. Люди в вагоне утомились, говорили тише. Женщины с тележками считали пакеты, мужчина в рабочей куртке задремал, прижав к груди рулон сетки. Валентина Сергеевна достала телефон и набрала сообщение Тамаре: «Села. Всё доехало нормально. Базилик живой».
Подумала и добавила: «Чай был кстати».
Ответ пришёл через минуту: «Береги перцы. Они капризные».
Валентина Сергеевна положила телефон в сумку, потом снова достала и написала: «В субботу жду. Хосту выкопаю утром».
На своей станции она вышла последней, чтобы никого не задеть коробками. У турникетов дежурный помог ей приподнять одну, хотя она не просила. Дорога домой была всё та же: лужи, плакат про субботник, ларёк с хлебом. На скамейке у школы синего совка уже не было.
В квартире она не стала раздеваться сразу. Расстелила на кухонном столе газеты, перенесла стаканчики к свету, сняла с одного помидора прилипший кусочек листа. Земля на столе рассыпалась тёмными точками. Валентина Сергеевна сходила за тряпкой, вернулась, но вытирать не стала.
Она взяла карандаш и на деревянной палочке написала: «Томины перцы». Воткнула палочку в крайний стаканчик, поправила её, чтобы держалась ровно, и только тогда включила чайник.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Спасибо, что провели с нами это время. Поделитесь, пожалуйста, своим взглядом на историю в комментариях и, если не сложно, перешлите её тем, кому она может понравиться. Поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы от всего сердца благодарим тех, кто уже помогает нашему каналу жить и развиваться. Поддержать ❤️.