Нина Андреевна ещё не допила утренний чай, а уже стояла во дворе с секатором в одной руке и зелёным ведёрком в другой, будто собиралась не бархатцы подрезать, а оборонять подъезд. Ведёрко было старое, с облупившейся ручкой, но она его не меняла: в нём и воду носила, и сорняки складывала, и обрезки веток потом уносила к мусорке.
Она присела у клумбы у третьего подъезда, поставила ведёрко на асфальт и потянулась к настурции. Накануне вечером всё было ровно: кирпичный бордюр, петунии у лавочки, бархатцы вдоль края, а теперь у одного угла земля была разрыта, два стебля лежали переломанные, и в самом центре клумбы виднелась свежая вмятина, будто кто-то с размаху наступил и даже не задумался.
Нина Андреевна выпрямилась так резко, что заныло под лопаткой.
— Ну ясно, — сказала она пустому двору.
Двор с виду был тихий, но это только с виду. Где-то хлопнула дверь, у первого подъезда гремела тележка с продуктами, на детской площадке скрипели качели, а возле мусорных контейнеров уже орали голуби, деля корку. У лавочки у второго подъезда сидели трое подростков. Илья — худой, с веснушками, в серой толстовке и с рюкзаком на одном плече. Маша — рыжая, коротко стриженная, в кедах с ободранным носом. Лера — с длинной косой и вечно нахмуренными бровями. Рядом с ними стоял велосипед, маленький, детский, с кривым рулём. И ещё один подросток, совсем младше остальных, вертелся у седла, то садясь, то спрыгивая, словно не мог решить, имеет ли право тут находиться.
Нина Андреевна сразу почувствовала укол злости. Не потому что увидела их впервые — они и раньше болтались у лавки, но обычно просто сидели, щёлкали семечки, что-то спорили, иногда смеялись слишком громко. Сейчас ей показалось, что всё в их компании стоит не там, где надо: велосипед у клумбы, суета у бордюра, смех не ко времени.
Она нагнулась, потрогала землю пальцем. Сырая. Значит, вечером поливала нормально. Значит, дело не в ней.
— Опять, — сказала она вслух, уже идя к лавочке.
Подростки увидели её не сразу. Первым поднял голову Илья. Потом Маша убрала телефон в карман. Лера перестала качать ногой.
— Это кто у нас по клумбе ходил? — спросила Нина Андреевна без приветствия.
— Не мы, — сказал Илья, хотя голос у него сразу стал жёстче, чем нужно. — Мы тут сидим.
— Сидите. А земля сама по себе разворотилась? — Нина Андреевна ткнула секатором в сторону клумбы. — У меня за ночь тут не крот объявился, а ноги человеческие.
— Вы чего сразу на нас? — буркнула Маша.
— А на кого мне? На голубей? — Нина Андреевна усмехнулась, но без веселья. — На вас смотрю каждый вечер: то на лавке разляжетесь, то по двору шарахаетесь. Мусор за собой не уберёте. Крики до ночи. Теперь ещё и цветы топчете.
— Мы не топтали, — сказал Илья.
— Конечно, — поджала губы Нина Андреевна. — Клумба сама решила лечь.
Мальчишка с велосипедом глянул на неё исподлобья и вдруг дёрнул руль, будто хотел сразу уехать. Но Илья коротко сказал ему:
— Стой.
Тот замер.
Нина Андреевна увидела у края клумбы свежую узкую полосу от колеса. Ещё одна вмятина была чуть дальше, у бархатцев. И рядом — след от кроссовки, мелкий, будто кто-то спрыгнул с велосипеда, чтобы что-то поднять.
Она на секунду сбилась, но тут же снова сжала губы.
— Ага. Колесом, значит, проехались. Очень удобно.
— Мы не ехали по ней, — резко сказала Лера. — Он врезался. Но уже потом.
— Он — это кто? — Нина Андреевна обернулась к малышу.
Тот спрятал руки за спину.
Илья нехотя ответил:
— Коля. Из пятого дома. У него велосипед без тормоза толком.
— И вы это так спокойно говорите? — Нина Андреевна повернулась к ним всем. — Без тормоза — и катайся во двор, под окна? Замечательно.
— Мы ему говорили не ехать сюда, — пробормотала Маша. — Он всё равно полез.
— И вы, значит, за ним смотрели?
Илья поднял подбородок.
— Да мы не няньки.
Это было сказано грубее, чем он, наверное, хотел. Нина Андреевна и сама почувствовала, что в ответ хочется уколоть посильнее, но остановилась. Малыш с велосипедом уже стоял красный, готовый расплакаться, и это её не смягчило — только ещё больше разозлило, что всё вокруг приходится выяснять через нервы.
— Значит так, — сказала она. — Пока я тут не пойму, кто что сделал, с места не двигаетесь.
— А мы и не собираемся, — буркнула Лера, но Илья на неё взглянул, и она замолчала.
К ним сзади подошла Валя из второго подъезда с авоськой. Из пакета торчали батон и пучок укропа. Валя всегда появлялась в чужой неприятности как на бесплатное представление.
— Что у вас тут? — спросила она, даже не глядя на подростков. — Опять клумбу разворошили?
— А ты не спеши, — сказала Нина Андреевна.
— Да я и не спешу. И так вижу, кто у нас тут сидит без дела.
Маша фыркнула:
— Мы сидим не без дела.
— А с делом? — Валя прищурилась.
Илья не ответил. Он только нагнулся и поднял с земли обломок стебля.
— Смотрите, — сказал он. — Тут не ногой переломано.
Нина Андреевна забрала у него стебель, повертела. Край и правда был ровный, не смятый. Не от удара, а от среза. Она машинально посмотрела в сторону мусорки и вспомнила вчерашний вечер: Пётр Сергеевич из четвёртого подъезда тащил от машины длинную рейку, ругался на свою собаку Жорку и пинком отгонял её от контейнеров. Жорка тогда носился по двору без поводка, хозяин орал на него через весь двор, а Нина Андреевна на это лишь махнула рукой. Подумала: опять у него свои порядки.
Теперь от этой памяти стало не легче, а хуже. Получалось, что она набросилась на подростков слишком быстро. И всё равно отступать ей было мерзко.
— Срез, — повторила она. — И что?
— Да ничего, — сказал Илья. — Мы хотели доской подпереть, чтобы совсем не развалилось.
— Доской? — Нина Андреевна усмехнулась. — Вы все тут добрые до смешного. Сначала ломаете, потом бежите подпирать.
Лера резко вскинула голову.
— Мы не ломали.
— А кто тогда?
— Да кто угодно, — бросила она. — У вас тут двор не музей.
Илья посмотрел на неё так, будто хотел остановить, но уже поздно. Нина Андреевна услышала в её тоне то, чего не любила больше всего: не оправдание, а досаду. Как будто виновата не только клумба, но и сам этот разговор.
— У нас тут, между прочим, люди живут, — сказала Нина Андреевна. — Не одно ваше поколение.
— А мы не на Луне, — ответила Лера.
— Хватит, — сказал Илья, и в голосе у него прорезалась злость. — Мы сейчас вообще не про это.
— А про что? — Нина Андреевна шагнула ближе. — Про ваши хорошие намерения? Так поздно.
Малыш с велосипедом шмыгнул носом и вдруг выдал тонким голосом:
— Я только хотел объехать. Там щель была.
— Тихо, Коля, — быстро сказал Илья.
— Нет, пусть говорит, — Нина Андреевна перевела взгляд на него. — Что за щель?
Коля замялся, потом ткнул пальцем в сторону клумбы.
— Тут камень выпал. Я хотел обратно. А колесо… оно само.
— Само, — повторила Нина Андреевна.
И тут Маша вдруг не выдержала:
— Да он вообще ни при чём. Он сначала в мусорку врезался, потом уехал бы, если бы мы его не остановили. А доску мы взяли, потому что она у контейнеров валялась, и если б не мы, её бы уже кто-нибудь сломал об колено.
— Вы взяли чужую доску? — спросила Нина Андреевна.
— Да не чужую, — огрызнулась Маша. — Лежала она там ничья. И у вас же тут валяются палки, всё подряд. Мы хотели хоть что-то нормально сделать.
Слова у неё были злые, неуклюжие, без всякой вежливости. И это, пожалуй, было правдивее, чем если бы она сейчас начала жалеть клумбу вместе с Ниной Андреевной.
Валя тут же вставила:
— Вот видишь. Берут, что плохо лежит. Потом ещё и оправдываются.
— А ты бы помолчала, — сказала Лера, не оборачиваясь.
— Что? — Валя даже подняла брови. — Я тут, между прочим, не себе на уме.
Нина Андреевна почувствовала, что разговор сейчас уйдёт в обычную дворовую грызню, и остановила его ударом ладони по секатору.
— Никто меня тут учить не будет, — сказала она. — Ни вы, ни вы.
И всё же ей уже было не так легко держаться на прежнем праве. Слишком много встало на свои места: и доска у мусорки, и вмятина от колеса, и стебель, срезанный не ногой, и то, что Коля, перепугавшись, действительно, возможно, влетел сюда случайно. Но легче от этого не стало. Скорее наоборот. Потому что первой вспышкой она успела обвинить именно их, при Валином взгляде, при Колиных глазах, при всём дворе, который теперь наверняка уже что-то себе придумал.
Пётр Сергеевич появился почти сразу, как будто только и ждал, когда можно будет высунуться. Он шёл от своего подъезда в майке и домашних штанах, с Жоркой на коротком поводке. Собака тянула его к клумбе, хозяин сердито дёргал назад.
— Ну что тут опять? — сказал Пётр Сергеевич. — Во дворе покоя нет.
— Это ты мне про покой? — Нина Андреевна повернулась к нему так резко, что он даже на шаг остановился. — Твоя собака вчера тут рылась, а ты её звал через весь двор, будто это игра такая.
— Он не рылся, а искал, — буркнул Пётр Сергеевич.
— Что искал?
— Не ваше дело.
Илья коротко усмехнулся. Пётр Сергеевич это услышал и сразу вскинулся:
— Чего улыбаешься?
— Да ничего.
— Вот именно, ничего.
Нина Андреевна уже хотела осадить Петра Сергеевича, но тот сам ткнул подбородком в клумбу.
— Если у вас цветы такие нежные, то нечего их по двору распускать. Тут собака пройдёт — уже трагедия.
Это было сказано так, что Нина Андреевна почувствовала, как в груди поднимается не просто досада, а стыд, и от этого стыда она снова стала жёсткой, почти злой.
— Ты вечно только и знаешь, что всем мешать, — сказала она. — Свои розы на балкон поставил и доволен. А у меня тут каждый лепесток посчитан.
Пётр Сергеевич скривился:
— Да кто их считает?
— Я считаю.
Он махнул рукой, как будто спорить с ней было ниже его достоинства, но уходить не стал. Жорка, пользуясь паузой, дёрнулся к клумбе, и Коля испуганно отшатнулся.
— Да убери ты его! — вырвалось у него.
Пётр Сергеевич тут же повернулся к мальчишке:
— Ты мне тут не командуй.
Коля сжался. Илья шагнул вперёд, но Маша удержала его за рукав.
— Ладно, — сказала она тихо, без прежней бравады. — Давайте уже что-то делать.
Нина Андреевна посмотрела на них. Все стояли не как союзники, а как люди, которых случайно загнали в один угол: она — со своим секатором и обидой, Пётр Сергеевич — с собакой и вечным раздражением, подростки — с грязными руками, но уже без желания спорить, Валя — с авоськой и взглядом, в котором было больше любопытства, чем участия.
— Перчатки есть? — спросила она наконец.
— У меня в пакете старые лежат, — сказала Валя, неохотно, будто делала одолжение не людям, а самой земле.
— Не новые, правда, — добавила она.
— Мне и не надо новые, — отрезала Нина Андреевна.
И всё же первая работа вышла грязной и неловкой. Илья пошёл к мусорке за камнями, Маша таскала обломанные палочки, Лера пыталась подсунуть доску под край, но она всё время упиралась не туда. Пётр Сергеевич стоял в стороне и только иногда бурчал, что всё это ерунда. Валя пару раз уронила камень себе на ногу и чертыхнулась так, что Коля шарахнулся к велосипеду.
— Держи ровнее, — сказала Нина Андреевна Илье.
— Да я держу.
— Не держишь. Если бы держал, не криво бы.
— Так она сама съезжает.
— Сама ничего не съезжает.
Илья промолчал, но губы у него сжались. Нина Андреевна увидела это и поняла, что перегибает, но уже не могла сказать мягче.
Он достал из кармана складной ножик, чтобы подрезать торчащий корень, и она сразу напряглась.
— Осторожно, — сказала она. — Мне ещё твоих пальцев не хватало.
— Да не маленький.
— Видно.
Лера хмыкнула, но в её смехе уже не было насмешки. Скорее усталость.
Через какое-то время они всё же укрепили край клумбы: доска встала неровно, два камня пришлось подложить косо, один колышек треснул, и Нина Андреевна сказала, что переделывать не будет, пусть пока так. Коля стоял рядом и виновато держал велосипед за руль, не подходя ближе.
— Смотри, — сказала ему Нина Андреевна уже тише. — Сюда не лезь. Видишь бордюр? Объезжай. Не хочешь — веди пешком.
Он кивнул, не поднимая глаз.
— Я не хотел.
— Хотел — не хотел, а цветы теперь мои.
Это прозвучало жёстко, но мальчишка только кивнул ещё раз. Видно было, что он и так уже всё понял, без её напоминаний.
Когда основное было сделано, Илья вытер ладони о штаны и сказал:
— Завтра доска может опять повести. Надо будет ещё камень подложить.
— Завтра посмотрим, — ответила Нина Андреевна.
— Мы можем подойти после школы, — сказала Маша.
Нина Андреевна хотела буркнуть, что не обязаны, но вместо этого только кивнула.
— Подойдёте — увидим.
Валя, взяв авоську, уже собиралась уходить, но обернулась и пробормотала:
— Ну и бардак у вас.
— У всех бардак, — сказала Лера.
— Не у всех такой, — отрезала Валя, но не очень уверенно.
Они разошлись не сразу. Пётр Сергеевич ещё минуту стоял, держа Жорку на поводке, будто ждал, не скажет ли кто-нибудь чего лишнего. Потом всё же дёрнул собаку к своему подъезду. Жорка на ходу обернулся и чихнул в сторону клумбы.
Нина Андреевна подняла ведёрко, подошла к краю и вылила в землю воду из канистры. Земля потемнела, листья поднялись, один кустик бархатцев, который она с утра успела спасти, выпрямился, но накренился в сторону доски.
Илья заметил это и молча подвинул камень. Нина Андреевна сделала вид, что не видит, как он переставляет подпорку чуть левее.
— Не ровняй слишком, — сказала она. — А то опять уйдёт.
Он коротко кивнул.
К вечеру двор стал шумнее. Кто-то тащил пакеты, кто-то спорил у мусорки, кто-то кликал ребёнка с балкона. Коля уже сидел на велосипеде, но не ехал, только держался за руль и смотрел на клумбу, будто боялся на неё дышать. Маша и Лера спорили между собой, где лучше ставить второй камень. Илья молча подбирал с земли мелкие обломки. Нина Андреевна стояла рядом и вдруг заметила под лавкой красный значок с велосипеда — маленький, с отломанным краем. Подняла его, повертела в пальцах и сунула в карман.
На следующий вечер они пришли снова. Не втроём, а вчетвером, с Колей и с куском сетки, которую Маша держала, будто это была не сетка, а жёсткая снасть. Илья нёс молоток, Лера — колышки, Коля — несколько камней в обеих ладонях. Подошёл и Пётр Сергеевич, покосился на них, покряхтел, но молоток у Ильи всё-таки взял.
— Эту штуку вы не умеете держать, — проворчал он.
— А вы, значит, умеете? — спросила Нина Андреевна.
— Я, может, ещё и не такое умею.
Сетка легла криво. Один угол всё время сползал, другой цеплялся за гвоздь. Илья чертыхнулся, Маша засмеялась, потом тут же прикусила губу. Коля стоял рядом и подавал камни слишком торопливо, так что один уронил себе на ботинок и зашипел сквозь зубы.
— Тихо, — сказала Нина Андреевна. — Не мельтеши.
— Я и не мельтешу, — обиделся он.
— Ещё как мельтешишь.
Но в этом уже не было прежней злости. Просто работа, неловкая и скрипучая.
Когда сетку наконец натянули, она вышла кособокой, с провисом у края. Илья сразу это увидел.
— Косо, — сказал он.
Нина Андреевна посмотрела, подумала и ответила:
— Держится.
Он кивнул, не споря.
Потом все разошлись по своим подъездам. Маша с Лерой ушли, перешёптываясь, Коля повёз велосипед медленно, ногой по асфальту, Пётр Сергеевич, так и не сказав ничего лишнего, унёс молоток. Нина Андреевна осталась у клумбы одна. Взяла ведёрко, налила воды и полила новый кустик, аккуратно, под корень. Потом ещё раз оглядела кривую сетку, доску с камнями, землю, которую уже никто сегодня не топтал.
Из окна первого этажа крикнули, чтобы она не лила на дорожку. Она не ответила.
Постояла немного, сжав ручку ведёрка, и только потом пошла к подъезду. У самого входа остановилась, посмотрела через плечо на двор и сказала негромко, скорее себе:
— Завтра опять кто-нибудь влезет.
И, не дожидаясь никакого ответа, поднялась по ступенькам, оставив ведёрко у стены.
Спасибо, что читаете наши истории
Если вы увидели в этой истории что-то своё, напишите об этом в комментариях — мы ценим такую откровенность. Поделитесь текстом с теми, кому он может понравиться. При желании поддержать наш авторский труд можно через кнопку «Поддержать». Спасибо каждому, кто уже откликнулся и помогает нам. Поддержать ❤️.