Лида открыла дверь в халате и прежде, чем поздороваться, посмотрела мне за плечо — как будто я могла притащить ещё что-то, от чего потом не отмахнёшься.
— Проходи, Нина. Осторожно только. У нас тут, сама видишь, завал.
Завал у неё и правда был. Коробки стояли вдоль стены неровной полосой, у самой двери — два полосатых баула, на кухне — стопка кастрюль, перевязанная бельевой верёвкой, на табуретке — одежда, сложенная в кучки и снова расправленная. Квартира уже не жила, а терпела. Через неделю Лида переезжала к дочери, и пока всё это двигалось к выходу, в комнатах как будто не хватало воздуха — не от пыли, а от чужого ожидания.
Я сняла пальто, повесила на крючок и сразу взяла с подоконника пустую банку из-под кофе.
— Это куда?
— Пока сюда. Я в неё нитки сложила.
— Нитки — в коробку.
— А банку — в коробку, — сказала Лида и прошла мимо меня на кухню.
Я усмехнулась, но без веселья. Лида всегда отвечала так, что спорить с ней было неудобно: вроде не упирается, а всё равно остаётся при своём. Мы с ней тридцать лет сидели в одной поликлинике. Я — в регистратуре, она — в процедурной. Потом пенсия, потом умер её муж, потом Ольга годами уговаривала мать продать эту квартиру и перебраться к ним, в новый дом на окраине. Лида согласилась не сразу, и я знала, как это у неё бывает: снаружи кивает, а внутри держит всё обеими руками.
— С чего начнём? — спросила она.
— С верхних полок. Потом уже мелочь.
Лида сняла очки и потёрла переносицу.
— Ты всегда начинаешь с того, что проще выбросить.
— А у тебя всё проще не бывает.
Она ничего не сказала. Только взяла со стола пачку старых конвертов, перетянутых резинкой, и положила рядом со мной. Я раскрыла их быстро: рецепты, счета, какие-то списки, письма от сестры, уже пожелтевшие по краям. Всё это надо было разложить, отделить, сложить по-новому. Я делала это машинально, ровно, как привыкла всю жизнь: если вещь не нужна — в сторону, если сломана — значит сломана, если лежит без дела годами — зачем она тогда занимает место?
Из одного конверта выпал детский рисунок: жёлтая рыба, кривой дом, сверху карандашом выведено: «Маме от Миши».
— Это ещё что за сокровище? — спросила я.
Лида не обернулась.
— Сын в первом классе рисовал. Я его к зеркалу прикалывала.
— А потом?
— Потом он вырос, а я забыла, куда.
— Значит, и не надо его таскать, — сказала я быстрее, чем подумала. — Бумага она и есть бумага.
Лида повернулась ко мне. Не резко. Просто так, что стало неловко.
— Тебе бы всё по линейке.
— А тебе бы всё в ящик с надписью «потом».
Она сжала губы. Пару секунд мы молчали, и я уже пожалела, что сказала это именно так. Но Лида не спорила, только молча взяла рисунок и положила его в открытую коробку у стены — не аккуратно, а как попало, будто ей вдруг захотелось сделать назло и мне, и самой себе.
Мы перебирали вещи до обеда. Из комнаты на кухню и обратно ходили с коробками, узлами, пакетами. Лида доставала то платье в тёмный горошек, которое не надевала лет десять, то старую скатерть, то сломанную мясорубку, которую всё собиралась кому-то отдать. Я говорила: это — вон, это оставить, это можно соседке Ларисе, это только место занимает. Лида кивала, но не всегда, и с каждым кругом становилась всё тише.
Потом она вытащила из шкафа деревянную шкатулку с тугим замком и поставила её передо мной.
— Вот. С этим что делать будешь?
Я открыла крышку. Внутри лежали пуговицы, ключи без замков, сломанная заколка, два значка и кусок синей ткани, завернутый в бумагу.
— Это уже ни к чему, Лида.
— Ты всё знаешь, да?
— Я просто вижу, что это хлам.
Она усмехнулась, но глаза у неё не смеялись.
— Хлам, — повторила она. — Хорошо устроилась.
Я достала бумагу, развернула ткань и увидела маленький лоскут с неровным белым швом.
— Это от занавески, — сказала Лида. — Миша тогда болел. Всё время сидел на кухне, у окна. Я шторы шила, а он из этого кусочка корабль вырезал. Спрятал, потом принёс. Сказал: «Парус для моего стола».
Я поглядела на лоскут. Ничего в нём не было — обычная ткань, потёртая, даже цвет уже не угадывался. Но Лида держала его так, будто он мог обжечь.
— Ну и что, — сказала я уже не так уверенно. — Положи обратно в шкатулку, если не выбрасывать.
— В шкатулку? — она коротко засмеялась. — В шкатулку у тебя всё помещается.
— Лида, я же не за этим приехала.
— А зачем? Чтобы мне тут разложить всё по списку и уехать довольной?
Она сказала это тихо, но в голосе вдруг было столько злого, что я замолчала. Я-то думала, мы спокойно доведём дело до конца, а потом Ольга всё увезёт, всё расставит, и Лида попривыкнет. Но сейчас она стояла у стола в своём халате, усталая, с красными пальцами, и смотрела на меня так, будто я не помогаю, а лезу в её жизнь сапогами.
На кухне хлопнула дверь. Вернулась Ольга — с пакетом пирожков, коробкой из-под обуви и лицом, которому уже заранее надоели все эти уговоры. Она кивнула мне, матери чмокнула щёку, а потом сразу поставила на стол бумаги.
— Мам, я с перевозчиками договорилась. Завтра в десять. И давай без сюрпризов, ладно? Что не берём — сегодня в сторону. Что берём — тоже сегодня. Я не могу потом по три раза ездить.
Лида села на стул.
— А меня спросить нельзя было?
— Мам, мы это уже сто раз проходили.
— Проходили ты, а не я.
Ольга потёрла лоб.
— Мне на работе пришлось с утра уйти. Я ещё к вам на другой конец города через пробки тащилась. И завтра я не могу опять бегать за каждым чайником.
— За каким чайником? — Лида вскинула подбородок. — Это не чайник.
— Да какая разница?
— Тебе — никакой.
Вот тут и стало по-настоящему тесно. Не от коробок — от слов. Ольга села на край табурета, достала из коробки список и быстро пробежала глазами строки, словно там было что-то важнее самого разговора. Лида отвернулась к окну. Я видела её спину и понимала, что ей сейчас не только обидно — ей ещё и стыдно. Стыдно за то, что вещи вокруг неё разбирают чужими руками, стыдно за собственное упрямство, за то, что она вдруг оказалась в положении ребёнка, которому велели не мешать.
Ольга протянула руку к шкатулке.
— Это тоже в пакет?
Лида резко накрыла крышку ладонью.
— Не трогай.
— Мам, да что там такого?
— Не трогай, я сказала.
Ольга отдёрнула руку, будто обожглась.
— Хорошо. Только не надо потом говорить, что я всё выбрасываю.
— А ты не выбрасываешь?
Ольга встала слишком быстро, стул заскрипел.
— Знаешь что, я лучше на улице покурю. Хоть там никто не объясняет, как мне жить.
Она вышла, хлопнув дверью не сильно, но достаточно, чтобы в комнате стало совсем тихо. Я осталась с Лидой одна.
Она долго молчала. Потом подняла с подоконника маленькую кастрюльку с отбитой эмалью внутри.
— Эту тоже, по-твоему, вон?
— Да я не про неё сейчас.
— А я про неё.
Лида поставила кастрюльку обратно, потом вдруг села и прикрыла лицо ладонью. Не расплакалась — просто посидела так несколько секунд, пока я не отвела взгляд. С ней это было редко. Лида не любила ни жалость, ни лишние слова, но сейчас в её молчании было больше обиды, чем если бы она начала кричать.
— Ты думаешь, мне это всё легко? — спросила она, не убирая ладони. — Думаешь, я цепляюсь просто так? У меня тут всё… как будто если выбросишь, то уже и не вспомнишь.
— Да кто ж тебе велит выбрасывать всё подряд.
— Ты только так и говоришь.
Я хотела ответить резко, но не успела. Ольга вернулась без сигареты, с холодным лицом и молча начала складывать в коробку то, что стояло на столе. Фотографии. Документы. Скатерти. Сверху — фикус в пластиковом горшке, который всё это время стоял на подоконнике и никому не мешал.
— Это не брать, — сказала Лида.
— Почему? — Ольга уже устала спорить, но всё равно остановилась.
— Потому что он тут стоит.
— Мам, мы и шкаф не возьмём. И диван не возьмём. И старый телевизор.
— Шкаф — не он.
— Да что за разговор.
Лида поднялась, подошла к окну и погладила лист фикуса двумя пальцами.
— Миша его принёс, когда из института вылетел. В сердцах. Сказал: «Пусть пока живёт».
Ольга отвернулась.
— Мам, ну вот опять.
— Что — опять?
— Всё у тебя почему-то обязательно с историей. А мне как это тащить? В дом, где и так не повернуться?
Лида не ответила. Она только сняла с крючка у двери хозяйственную сумку, ту самую, с которой ходила на рынок, и открыла её.
— Этот рисунок не клади сверху, — сказала она мне. — И синюю ткань туда же.
— Лида…
— Потом разберу.
Я видела, что она врёт и сама это понимает. Но спорить больше не стала. Она сложила в сумку шкатулку, рисунок, лоскут ткани и булавку с зелёным камнем. Не потому, что решила унести всё и не расставаться. Просто, наверное, так было легче не смотреть на это открытое горло коробок у стены.
Ольга закрыла список и устало сказала:
— Ладно. Хватит на сегодня. Завтра приедем с машиной, и всё. Только, мам, пожалуйста, не начинай ночью что-то перекладывать.
Лида не ответила.
Вечером коробки стали выше и ровнее. Шкаф ещё стоял, его должны были разбирать на следующий день. На кухне остались три стопки: что поедет, что отдастся и то, к чему Лида пока не притронулась. Фикус стоял у окна, уже без коробки рядом, и казалось, что он занимает места больше, чем все остальные вещи вместе.
Я собиралась уходить, когда Лида вдруг сказала:
— Нина, у тебя дома тоже всё так?
— Как?
— По коробкам. По ящикам. По «на потом».
Я посмотрела на её лицо и вдруг поняла, что она спрашивает не из вежливости. Ей было важно услышать, что у меня тоже есть этот беспорядок, только спрятанный.
— Есть, — сказала я после паузы. — И у меня тоже не всё выкинуто.
Лида кивнула. Не победно, не с облегчением — просто кивнула, как будто отметила что-то про себя и не собиралась обсуждать дальше.
Я вышла в коридор, надела пальто. У двери остановилась, оглянулась: Лида стояла у окна и держала в руках фикус. Ольга уже загружала в сумку какие-то бумаги. Они не смотрели друг на друга, но и не расходились.
— Завтра не забудьте паспорт, — сказала Ольга, не поднимая головы.
— Я не забуду, — ответила Лида.
У меня дома тоже стояли коробки — не настоящие, а те, что копятся годами и потом вдруг вылезают наружу, когда открываешь не тот шкаф. На кухне теснилась красная кастрюлька с облупленной крышкой, рядом — хлебница с трещиной в боку, на табуретке лежала старая шапка мужа. Я вошла в квартиру, сняла обувь и не стала сразу включать свет, постояла в темноте, слушая, как тикают часы на кухне.
Потом открыла верхнюю полку, достала красную кастрюльку и поставила её на стол. Потом — хлебницу. Потом снова убрала одну миску, потом другую. Без порядка, без решения, как будто проверяя, что у меня вообще есть под рукой, а что только пылится.
Из комнаты тянуло прохладой. Я посмотрела на кастрюльку, на облупленную крышку, потом на шкаф и не стала ничего говорить вслух. Просто закрыла дверцу чуть сильнее, чем нужно, и села рядом на табурет.
На столе остались красная кастрюлька, открытая хлебница и пачка старых рецептов, до которых я так и не дошла.
Как можно поддержать авторов
Если текст вам понравился, дайте нам знать — отметьте публикацию и напишите пару тёплых строк в комментариях. Расскажите о рассказе тем, кому он может пригодиться или помочь. Поддержать авторов можно и через кнопку «Поддержать». От души благодарим всех, кто уже поддерживает нас таким образом. Поддержать ❤️.