Скоба на калитке не поддалась сразу. Виктор дёрнул сильнее, и ржавый крючок выскочил с таким звуком, будто кто-то внутри коротко кашлянул.
Во дворе было пусто и слишком светло. Трава поднялась до колен, лопухи закрыли тропинку к сараю, под яблоней лежали зелёные паданцы. После похорон прошло две недели, и июльская зелень уже успела взять своё. На крыльце, где мать обычно ставила резиновые тапки, остался только прямоугольник чистого дерева. Тапки, видно, кто-то убрал тогда же, когда выносили венки.
Виктор поставил сумку на ступеньку, вынул из кармана связку ключей и не сразу нашёл нужный. Ключи ему отдала нотариус, перевязанные красной банковской резинкой. После поминок, когда Виктор уехал обратно в город, Нина Егоровна отнесла их туда вместе с найденными на столе бумагами, чтобы связка не ходила по рукам. Мать при жизни носила эти ключи на синем шнурке, завязанном морским узлом, хотя моря не видела ни разу. Шнурка не было.
Замок повернулся туго. В сенях пахло сухой землёй, мышами и холодной золой. Виктор открыл внутреннюю дверь, шагнул в кухню и замер, потому что на столе стояла кружка.
Обычная эмалированная кружка, белая с отбившейся кромкой. В ней засохли две чайные полосы. Рядом лежала ложка, аккуратно положенная на блюдце. Он помнил эту привычку. Мать не оставляла ложку в кружке, говорила, что так делают в столовой, а дома можно и по-человечески.
Виктор снял куртку, хотя было прохладно, и повесил её на спинку стула. Потом открыл окно. Рама пошла с рывком. С улицы вошёл запах нагретой крапивы.
Он приехал не вспоминать. Наследство ещё только открыли, продавать дом сейчас он не мог, но хотел заранее прикинуть цену и не растягивать дело. В понедельник должен был прийти оценщик из районного агентства, во вторник Виктор собирался встретиться с человеком, который уже смотрел участок по фотографиям. До этого нужно было понять, что вывезти, что оставить и где у матери лежат документы на новый счётчик. Работы было на два дня без лишних разговоров.
В комнате за печкой он нашёл стопку квитанций, очки в футляре, коробку с пуговицами и старый телефон, завернутый в носовой платок. Телефон был разряжен. Виктор положил его на подоконник и пошёл искать розетку с удлинителем.
Во дворе скрипнула калитка.
— Есть кто живой?
Голос был женский, низкий. Виктор вышел на крыльцо. У яблони стояла Нина Егоровна, соседка справа. Он узнал её не сразу. Раньше она была крупнее, ходила быстро, в резиновых сапогах и с ведром. Теперь держала в руке маленькую лейку, а на голове у неё был платок, завязанный не под подбородком, а сзади, как для работы в огороде.
— Я, — сказал Виктор.
— Вижу, что вы. Поздоровались бы, что ли.
— Здравствуйте, Нина Егоровна.
Она кивнула, будто отметила не приветствие, а правильный порядок слов.
— Я к цветам. Галя просила поливать, пока силы были. Потом уже я сама ходила. Можно?
Виктор хотел сказать, что теперь просить некого. Не сказал. Посторонился.
Нина Егоровна прошла к крыльцу, поднялась тяжело, но без помощи. В сенях сняла с гвоздя маленький ключ.
— Это от веранды, — сказала она, не оборачиваясь. — У меня такой же есть. Не пугайтесь. Галя сама дала.
— Я не пугаюсь.
— По лицу не скажешь.
Она открыла дверь на веранду. Там на узком столике стояли герани в жестяных банках из-под краски. Земля потрескалась, листья повисли, но две красные шапки ещё держались. Нина Егоровна стала поливать осторожно, под корень, чтобы не размыть сухую корку.
— Их можно забрать, если хотите, — сказал Виктор. — Я цветы не повезу.
— А дом повезёте?
Он не понял и посмотрел на неё.
— Дом тоже не повезёте, — сказала она. — А продаёте.
— Мне в городе жить. Здесь дом пустой будет.
— Пустой он только две недели стоит. А до того я заходила, пока Галя болела. Зимой печь проверяла. Весной замок смазывала. Не сам же он держался.
Виктор почувствовал, как привычное раздражение поднимается быстро и сухо. Он спал в поезде сидя, автобус от станции опоздал на сорок минут, а теперь чужой человек стоял в его материнском доме и говорил так, будто он пришёл сюда без права.
— Я вам за это заплачу, — сказал он.
Нина Егоровна перестала лить воду.
— За что?
— За то, что присматривали.
— Поздно платите.
— Раньше мне никто не говорил, что надо.
Она поставила лейку на пол. Веранда была тесная, они стояли почти плечом к плечу. За мутным стеклом шевелились лопухи.
— Вам много чего говорили, Виктор.
— Мне? Она трубку брала через раз. То давление, то спит, то не приезжай, то потом. Я в отпуск брал дни, билеты сдавал.
— Когда это?
— В позапрошлом году. В марте. Потом в августе. Потом уже она сама сказала, чтобы не ездил. Дословно сказала.
Нина Егоровна посмотрела на него внимательно, без жалости.
— Дословно она много чего умела.
Виктор вышел с веранды первым. На кухне нашёл в шкафу чистую тряпку и начал протирать стол, хотя стол не нуждался в этом. Ему хотелось занять руки.
— Чай будете? — спросил он.
— Если без церемоний.
Церемоний не получилось. Газ в баллоне был перекрыт, спички лежали в жестяной коробке, чай в пачке слежался комом. Виктор поставил чайник, потом долго искал сахар. Нина Егоровна молча достала из нижнего шкафчика банку с синей крышкой.
— Она его туда прятала, чтобы муравьи не лезли, — сказала соседка.
— Я помню.
— Не всё, видно.
Он обернулся резко.
— Вы хотите мне что-то сказать, так говорите.
Нина Егоровна села на табурет у окна. Табурет скрипнул. Она положила ладони на колени и посмотрела не на Виктора, а на двор.
— В тот март вы приехали с рулеткой.
— С какой рулеткой?
— Жёлтой. На поясе. Вы тогда после больницы её привезли. Она ещё по комнате ходила с палкой. Вы всё мерили. Окна, проём, кухню. У крыльца землю шагами считали.
— Я хотел понять, сколько будет стоить ремонт. Её надо было забирать к себе, дом закрывать.
— Может, и хотели.
— Не может, а хотел. У меня жена ей комнату освобождала. Я разговаривал с врачом. Здесь ей одной нельзя было.
— А ей здесь было можно, пока она сама ходила в магазин, топила печь и знала каждую доску?
— Нина Егоровна, вы понимаете, что после перелома ей нельзя было одной?
— Понимаю. Я ей суп носила. Таблетки раскладывала. Ночью свет у неё в окне видела и заходила, когда она вставала.
Соседка сказала это спокойно, и от спокойствия Виктору стало хуже. Он взял кружки, ополоснул их, налил кипяток. Чай получился бледный.
— Тогда в марте вы в сенях по телефону говорили, — продолжила Нина Егоровна. — Думали, она уснула.
Виктор поставил кружку перед ней.
— Я много с кем говорил.
— С женой, наверное. Вы сказали, что участок уйдёт хорошо, только с матерью нельзя затягивать.
На кухне стало слышно, как в чайнике остывает металл. Виктор помнил тот звонок смутно, как помнят рабочие разговоры, в которых сам себе кажешься правым. Жена спрашивала, потянут ли они ремонт и перевозку. Он отвечал быстро, потому что в сенях было холодно, а в комнате мать спала после обезболивающего. Или он думал, что спала.
— Я имел в виду не то.
— Знаю.
— Если знаете, зачем говорите?
— Потому что она не знала.
Виктор сел напротив. На клеёнке между ними был выцветший рисунок с лимонами. Мать купила её лет семь назад и сказала по телефону, что теперь на кухне почти юг.
— Она слышала?
— Слышала. Не всё. Этого хватило.
Он хотел возразить, что надо было спросить, выяснить, что мать сама отрезала разговоры, не дала объяснить. Но перед ним сидела женщина, которая наливала воду в мамины цветы, знала, где сахар, где ключ от веранды и в какие ночи мать после перелома вставала. С ней нельзя было спорить как с человеком, который пришёл со стороны.
— Она потом ко мне пришла, — сказала Нина Егоровна. — Палку забыла, представляете? Держалась за забор. Села у меня в кухне и говорит, Нина, пусть уже не приезжает, пока я живая. Не хочу, чтобы он смотрел, куда шкаф вынести. Вот так и сказала.
Виктор посмотрел на стену над плитой. Там висел календарь за этот год, открытый на июнь. Лист дальше не перевернули. На полях мать отмечала дни, когда надо платить за свет, когда приезжала фельдшер и когда соседская внучка приносила яйца. Почерк стал крупным, буквы расходились, но цифры были ровные.
— Она мне это не сказала.
— Она гордая была. И вредная. Всё вместе.
— А вы почему молчали?
Нина Егоровна подняла глаза.
— Я вам кто?
Вопрос был без злости. Виктор не нашёл ответа.
— Вы приезжали потом, — сказала она. — В августе. Она знала. Неделю окна мыла, простыню новую стелила. Потом за день до вашего поезда позвонила и сказала, что давление и не надо. После звонка сидела на крыльце до темноты. Это уже не про вас одного было. Она себя наказала тоже.
— Я билет сдал.
— Сдали. И дальше жили. Все дальше живут.
Он встал, подошёл к окну. За стеклом на соседском дворе сушилось бельё, прижатое деревянными прищепками. На верёвке висела мужская рубашка, детская футболка, два полотенца. Всё было чужое, обычное, настоящее. А здесь, в доме матери, каждая вещь вдруг оказалась не вещью, а чьим-то недосказанным движением.
— Она болела долго? — спросил он.
— Последний месяц тяжело. До этого терпела. Фельдшер приходила, лекарства были. Не надо сейчас себя добивать тем, что её бросили на полу без воды. Такого не было.
— Это вы меня успокаиваете?
— Это я правду говорю. Успокаивать вас мне поздно.
Виктор усмехнулся, но смех не вышел.
— Она умерла ночью?
— Под утро. Я пришла в шесть, потому что у неё свет горел. Она в кресле сидела. Плед на коленях. На столе вода. Не мучилась, думаю.
— Думаете?
— Я врачом не работала. Но лицо было спокойное.
Слово лицо ударило его сильнее, чем он ожидал. На похороны он успел в тот же день. Сидел в автобусе шесть часов, потом в чужой машине от райцентра, вошёл в дом, где уже стояли люди, и мать лежала слишком прибранная, не похожая на себя. Он смотрел на платок, на сжатые пальцы, на восковую неподвижность, а лицо не мог принять как материнское. Теперь оказалось, что кто-то видел её раньше, до этой чужой прибранности.
Нина Егоровна допила чай и поднялась.
— Герани я заберу, раз вам не надо. Только не сегодня. Поясница не даст.
— Забирайте.
— И коврик у крыльца мой. Я ей давала на зиму, чтобы не скользко.
— Хорошо.
Она вышла в сени, потом вернулась.
— Вы дом продавайте, если надо. Дом не человек. Только не говорите себе, что она не хотела вас видеть потому, что не любила. Она любила. Просто в тот раз вы пришли как хозяин после неё, а она ещё была хозяйкой.
Когда соседка ушла, Виктор долго стоял посреди кухни. Телефон на подоконнике чуть зарядился и показал чёрный экран с трещиной в углу. Он включился не сразу. Потом высветил дату, старую заставку с яблоней и запросил код. Код Виктор не знал.
Он обошёл дом заново, теперь медленнее. В комнате матери открыл шкаф. Платья висели плотно, пахли мылом и сухой полынью. На нижней полке лежал пакет с лекарствами, подписанный рукой Нины Егоровны. У кровати стояли валенки, подшитые кожей. В ящике комода нашёлся конверт с его детскими грамотами. За грамоты он не помнил мать сентиментальной. Она всегда говорила, что бумага пылится, а дело само видно. Но грамоты лежали по годам, каждая в отдельном файле.
Виктор сел на край кровати. Пружины тихо вздохнули. Он достал верхнюю грамоту, где его фамилия была выведена чернилами за третье место в районной олимпиаде по математике. Мать тогда не поехала на награждение, потому что у них телилась корова. Он обижался целый вечер. Потом она поставила перед ним тарелку жареной картошки с луком и сказала, что третье место лучше первого, потому что первому все завидуют, а третьего любят просто так. Он смеялся. Она тоже.
В кармане завибрировал телефон. Звонил оценщик.
— Виктор Сергеевич, добрый день. Завтра остаётся в силе? Я буду в вашем посёлке после обеда, могу заехать около трёх.
Виктор посмотрел на грамоту в руках.
— Завтра не надо.
— Перенесём?
— Да. Я сам позвоню.
— На неделю позже устроит?
— Я сказал, сам позвоню.
Он отключился и сразу пожалел о резкости. Оценщик был ни при чём. Завтрашний приезд не запирал его в угол, не отнимал последнего шанса, не решал судьбу без него. Просто раньше Виктору было удобно думать, что дела подгоняют его, а не он сам торопит дела.
К вечеру он вынес из кухни два мешка мусора. В одном были пустые бутылки из-под лекарств, старые губки, засохшие пачки крупы. Во второй попали только газеты и коробки. Грамоты он убрал обратно. Кружку с отбившейся кромкой вымыл и поставил на полку, не в мешок.
На следующий день Нина Егоровна пришла за геранями. Виктор увидел её из окна и вышел навстречу.
— Я сам донесу.
— Не уроните?
— Постараюсь.
Он взял две банки сразу. Земля была тяжёлая после вчерашней воды. Нина Егоровна шла впереди, открыла свою калитку плечом. У неё во дворе пахло укропом и мокрым железом. У сарая стоял старый велосипед с корзиной, в корзине лежали кабачки.
— Сюда ставьте, под навес. Солнце им сейчас не надо.
Виктор поставил банки на лавку. Одна герань задела рукав, и сухой лист отломился.
— Ничего, — сказала Нина Егоровна. — Живое всегда сыплется.
Он хотел уйти, но задержался у калитки.
— У вас ключ мой есть?
— От вашего дома?
— От маминого.
Нина Егоровна посмотрела на него и медленно вытерла руки о фартук.
— Есть.
— Пусть пока будет у вас.
— Пока что?
Виктор не сразу ответил. За забором, в материнском дворе, трава лежала примятой полосой от его вчерашних шагов к сараю и обратно.
— Пока я сам не пойму, что с домом делать.
Нина Егоровна кивнула. Не одобрила, не простила, не сказала доброго слова. Просто кивнула, как человек, которому поручили не память, а ключ.
Виктор вернулся в соседний двор. У крыльца поднял коврик, вытряхнул из него песок и положил обратно ровно, чтобы край не заворачивался. Потом сел на ступеньку. В доме за его спиной было тихо. На веранде остались светлые круги от цветочных банок, и в этих кругах пыль казалась не грязью, а местом, где что-то долго стояло и было нужным.
Спасибо, что читаете наши истории
Если вы увидели в этой истории что-то своё, напишите об этом в комментариях — мы ценим такую откровенность. Поделитесь текстом с теми, кому он может понравиться. При желании поддержать наш авторский труд можно через кнопку «Поддержать». Спасибо каждому, кто уже откликнулся и помогает нам. Поддержать ❤️.