— Почём корень?
Вера держала кассету с перцами обеими руками и не сразу поняла, что спрашивают у неё. Слово было правильное, огородное, но до сих пор оно жило внутри её работы. Корень можно было прищипнуть, заглубить, подсушить перед пересадкой. За корень у неё ещё не спрашивали.
Мужчина стоял за калиткой и не заходил без разрешения. На нём была куртка с потёртыми рукавами и новые резиновые сапоги, ещё с магазинной складкой на голенищах. Видно было, что участок он купил недавно и пока больше слушал, чем знал.
— Перец по пятьдесят, — сказала Вера и сама услышала, как тихо вышло. — Томаты по сорок пять. Бархатцы по двадцать.
Он кивнул так спокойно, будто это была обычная цена на обычную вещь.
— Мне бы для сырого места. Там у меня низина, солнце после обеда. Высокие не хочу, подвязывать некому.
Вера поставила кассету на стол из двух досок, протёрла ладонь о край старой кофты и достала из-под плёнки ящик с низкорослыми томатами.
— Вот эти возьмите. Только сразу в открытый грунт не сажайте. Две ночи под дугами подержите. И не заливайте. У вас низина, земля и так холодная.
Мужчина нагнулся к табличке, где Вера карандашом вывела название сорта. Бумажки она вырезала из белых крышек от сметаны и втыкала в землю узкими полосками. Раньше такие надписи были только для неё, чтобы не перепутать ранние с поздними. Теперь они смотрели на улицу.
— А вы давно этим занимаетесь?
— Давно, — сказала Вера. — Для себя.
Она хотела добавить, что не питомник это никакой, что просто места в теплице не хватает, что дети берут, соседки берут, а нынче она решила немного продать. Но мужчина уже считал стаканчики.
— Давайте десять томатов и шесть перцев. И бархатцев по краю грядки. Жена просила, чтобы красиво, а я в них ничего не понимаю.
За забором проехала машина, подняла мелкую пыль. Вера накрыла рукой перцы, хотя пыль до них не долетела. Она боялась не за рассаду, а за то, что сейчас надо будет взять деньги.
Мужчина протянул две купюры.
— У вас сдача найдётся?
— Найдётся, — сказала Вера.
Она открыла жестяную коробку из-под печенья, которую утром поставила на нижнюю полку стола. Коробка была чистая, с выцветшими розами на крышке. Руки у Веры чуть испачкали край землёй. Она отсчитала сдачу, отдала ему, а купюры положила внутрь, не в карман, не под салфетку на кухне, а именно в коробку, где уже лежал листок с ценами.
Мужчина взял ящик и задержался.
— Я к вечеру ещё зайду, если жена цветы выберет. Вы дома будете?
— Буду.
Он ушёл по улице, осторожно неся рассаду перед собой. Вера закрыла калитку и постояла возле стола. В теплице было тепло от утреннего солнца, а из открытого мешка с грунтом тянуло влажным торфом. Запах был обычный, покупной, с мелкой пылью, которая липла к пальцам. Вера знала этот запах лучше духов.
На картонке у калитки было написано «Рассада». Ниже она вывела «томаты, перец, баклажан, цветы». Слово «продаю» не написала. Не смогла.
Ещё зимой, когда она покупала семена, кассеты и мешки земли, продавщица в магазине сказала, что всё подорожало и к марту ещё поднимется. Вера тогда молча убрала сдачу в кошелёк. Дома разложила пакетики на кухонном столе и долго считала, сколько ей нужно посеять.
Для Лены томаты, перцы, огурцы. Для Павловой матери, потому что у той второй год ничего не всходило. Для соседки Клавы двадцать корней помидоров и бархатцы, без них Клава огород не признавала. Для Галины с угла немного баклажанов, она всегда просила «пару штучек», а потом выходило восемь. Ещё себе. Ещё запас, потому что у кого-то кошка уронит ящик, у кого-то рассада вытянется, у кого-то внучка забудет открыть занавеску.
Так было много лет. Вере было шестьдесят пять. Она сеяла с запасом и сама потом говорила, что всё равно лишнее. Ей приносили пустые стаканчики, банку прошлогоднего варенья, иногда шоколадку. Чаще просто звонили.
— Вер, ты мне там не забудь.
Или Лена говорила в трубку, не спрашивая, удобно ли сейчас Вере.
— Мам, посади как обычно. Мы приедем, заберём. Ты же знаешь, я на рынке всё перепутаю.
Вера знала. Она знала, какой томат у Лены не сгорит в теплице, какой перец не сбросит цвет, если май будет холодный, какие бархатцы отойдут после пересадки даже у Клавы, которая поливала их то через день, то заливала на неделю вперёд. Знала и молчала, потому что знание это будто не считалось отдельным делом. Раз умеешь, значит тебе и делать.
В марте она поставила ящики на подоконники, на табуретки, на старую гладильную доску. Внук, заехавший после училища, засмеялся.
— Баб, у тебя тут как ферма.
— Питомник, — сказала Вера неожиданно для себя.
Он не заметил, как она это сказала. Снял куртку, попросил чаю и уткнулся в телефон. А слово осталось.
Питомник.
Смешное слово для её двора, где теплица стояла боком к улице, а калитка закрывалась на крючок. Но через неделю Вера купила ещё один мешок грунта, тонкую плёнку и простой карандаш с мягким грифелем. Потом достала из сарая две ровные доски. Стол сделал сосед Сергей, не бесплатно, а за рассаду и триста рублей. Он сначала отмахнулся от денег, но Вера положила купюры на доску.
— Бери, Серёж. Мне надо, чтобы стол стоял, а не качался.
Сказать это соседу оказалось легче, чем сказать Лене.
Лена позвонила за два дня до первой продажи. Вера в это время пикировала баклажаны и держала телефон плечом.
— Мам, мы в субботу заедем, — сказала Лена. — Павел багажник освободит. Нам помидоров побольше, теплицу доделали. И перцев не жалей. А ещё свекрови на грядку, у неё свои опять тонкие.
Вера вынула из земли маленький баклажан, придерживая комочек ложкой. Корешок был белый, целый.
— Лен, я нынче часть продаю.
В трубке что-то щёлкнуло, будто Лена прикрыла ладонью микрофон.
— Как продаёшь?
— Так. Рассада хорошая. Люди спрашивали.
— Мам, ну ты скажи, сколько тебе на землю надо. Я переведу. Чего ты выдумываешь?
Вера посадила баклажан в новый стаканчик и прижала землю вокруг стебля.
— Не выдумываю. Я вам отложу, конечно. Только не как раньше, сколько влезет.
Лена помолчала.
— Мы же свои.
— Свои.
После этого разговора Вера ещё час ходила между кухней и теплицей, то переставляя ящики, то забывая, зачем пришла. Она сама себе казалась жадной и неловкой. Не чужие ведь. Дочь всю неделю на работе, вечером уроки с младшим, муж на сменах. Разве трудно посадить лишние двадцать корней?
Трудно было не посадить. Трудно было признать, что эти двадцать корней тоже стоят земли, света, места у окна, ночных вставаний, когда обещали заморозок, и её рук, которые к вечеру не сразу разгибались.
Клава пришла после обеда, когда солнце уже сдвинулось к сараям и перцы под плёнкой стали темнее.
— Вер, а Вер, — позвала она с улицы. — Это ты что устроила?
Она открыла калитку сама, как всегда. Клава жила через два дома, знала Верин двор ещё со времён, когда Николай был жив и делал в теплице деревянные форточки. На голове у Клавы была косынка, в руке пакет с пустыми стаканчиками.
— Рассада, — сказала Вера.
— Вижу, что рассада. А цены зачем? Своих пугать?
Вера почувствовала, как лицо у неё стало горячим. Клава уже наклонялась к томатам и выбирала те, что покрепче.
— Мне, как обычно, двадцать. Только я деньги потом занесу. Пенсия в понедельник.
Раньше Вера сказала бы «бери». Потом сама бы донесла ей бархатцы, потому что Клава забыла бы. Сейчас она смотрела на Клавины пальцы, которые шустро отодвигали бирки.
— Клав, я пока без долга. Мне грунт ещё покупать.
Клава выпрямилась.
— Вот оно как.
— Так.
Они стояли друг против друга у стола, где в кассетах ровными рядами сидели томаты. Вера слышала, как в теплице капает с внутренней стороны плёнки. Утром она полила слишком щедро.
— Я ж тебе стаканчики принесла, — сказала Клава уже тише.
— Спасибо. За стаканчики бархатцев дам пять штук. А томаты деньгами.
Клава посмотрела на неё с обидой, но не ушла. Порыскала в кармане, вытащила мятые купюры.
— Давай десять тогда. Остальные потом докуплю, если не разберут.
Вера выбрала ей не худшие, как на секунду испугалась сама, а те, что хотела бы посадить себе. Поставила в ящик, добавила пять бархатцев и объяснила, какие томаты лучше у южной стенки. Клава слушала, плотно сжав губы.
— Перестанешь разговаривать, что ли? — спросила Вера.
— А ты перестанешь продавать?
Вера не ответила.
Клава усмехнулась, взяла ящик.
— Ладно. Погляжу, какие у тебя нынче золотые помидоры вырастут.
На следующий день покупателей было трое. Женщина с улицы за оврагом взяла баклажаны и долго расспрашивала, почему прошлогодние цвели, а завязи не было. Вера объяснила про холодные ночи и пустоцвет, сказала не торопиться с высадкой и не кормить навозом от души, как они любят. Другая женщина пришла с мужем и всё сравнивала с рыночной рассадой.
— Там дешевле.
— Там, может, и дешевле, — сказала Вера. — Только я эти не перекармливала. Они после пересадки не лягут, если не залить.
Женщина взяла три, потом ещё семь. Муж молча подал деньги.
К вечеру у Веры в коробке лежало столько, сколько она раньше тратила и старалась не записывать. Она не стала пересчитывать при открытой калитке. Закрыла двор, занесла коробку на кухню и уже там разложила купюры по столу. Получалось на два мешка грунта, на новую лейку с длинным носиком и ещё оставалось.
Она сидела перед деньгами, как перед чужими. На плите остывал суп. В раковине лежали стаканчики из-под рассады, которые надо было отмыть. Вера поднялась, убрала деньги обратно в коробку и поставила её на полку рядом с пакетиками семян. Потом вынула снова, потому что на полке она выглядела спрятанной, и оставила на столе.
В субботу Лена приехала раньше, чем обещала. Вера как раз проветривала теплицу. Машина остановилась у калитки, Павел открыл багажник, а младший внук выскочил и сразу полез к бочке смотреть, нет ли там жуков.
— Мам, у тебя правда целая торговля, — сказала Лена.
Она сказала это не зло, но Вера услышала за словами усталость и недоверие. Лена была в городской куртке, под глазами у неё лежали тени от недосыпа. Вера видела это и всё равно не захотела сразу оправдываться.
— Целой нет. Маленькая.
— Где наши?
Вера показала на два ящика у теплицы.
— Вот. Двенадцать томатов, шесть перцев, огурцы четыре. Цветы положила.
Лена посмотрела в ящики и быстро подняла глаза.
— Мам, этого мало. У нас грядки с двух сторон теплицы. Я же говорила.
— Ты говорила «как обычно».
— Ну да. Как обычно.
Павел стоял у багажника и делал вид, что закрепляет коврик. Внук принёс в ладонях мокрый камешек и хотел что-то показать, но увидел Ленино лицо и отступил к бочке.
— Остальное заказали, — сказала Вера.
Лена оглянулась на стол. На нескольких кассетах стояли бирки с фамилиями.
— Заказали. Чужие люди.
— Да.
— А мы, значит, потом на рынке купим.
Вера взяла пустой ящик, чтобы не стоять с руками по швам.
— Если надо, я скажу, что брать. Только эти я обещала.
Лена тихо засмеялась, без веселья.
— Мам, ты меня как покупательницу сейчас учишь?
Вера хотела сказать, что нет, что она просто не может всех спасти своей теплицей. Слова показались длинными и обидными.
— Я тебе как дочери лучшее отложила, — сказала она. — Но не всё.
Лена отвернулась. Павел подошёл ближе.
— Лен, давай эти посадим, а остальное докупим. Ничего.
— Конечно, ничего. Маминой рассады теперь по талонам.
Вера вздрогнула, но ящик из рук не выпустила.
— Лена.
Дочь посмотрела на неё. Вера увидела, что Лена сама уже пожалела, но назад не брала. У них обеих была такая привычка.
— Что?
— Я зимой не для талонов сеяла. Я просто больше не могу делать вид, что это само выросло.
Павел опустил глаза. Лена молчала. Потом подхватила один ящик, понесла к машине и поставила в багажник так резко, что несколько листьев дрогнули.
Вера подошла и поправила стаканчики, чтобы не помялись. Лена отступила.
— Не надо, я сама.
Они уехали быстро. Внук помахал из заднего окна, но Лена не оглянулась.
После их отъезда Вера долго не заходила в дом. Она прошлась по теплице, убрала сухой лист, подвязала бечёвку на двери, хотя та и так держалась. Потом села на низкую скамейку у стола. Двор вдруг стал слишком тихим.
К вечеру пришла Клава. Вера увидела её через сетку калитки и подумала, что сейчас будет разговор про Лену. В посёлке всё доходило быстро.
— Не разберут ещё десять? — спросила Клава вместо приветствия.
— Разберут, если тебе не надо.
Клава достала из кармана деньги, аккуратно сложенные пополам.
— Надо. Те хорошие. Я их поставила у стены, как ты сказала. И соседка моя спрашивала, где брала.
Она говорила суховато, будто благодарить было неловко. Вера приняла деньги.
— Соседке скажи, чтобы приходила завтра с утра. Баклажанов мало осталось.
— Скажу.
Клава выбрала томаты уже не сама, а ждала, пока Вера поставит их в ящик.
— Вер, — сказала она на выходе. — Ты не думай, я тогда сгоряча. Просто непривычно.
— Мне тоже.
Клава кивнула и пошла домой, неся ящик перед собой, как тот первый мужчина.
В воскресенье пошёл мелкий дождь. Не сильный, но холодный, майский, от которого земля темнела пятнами. Вера перенесла стол под навес у сарая и поставила у калитки табличку поближе к дороге. Покупателей всё равно было больше, чем она ждала. Люди подходили по одному и парами, кто-то знал её, кто-то пришёл по совету. У одного мужчины рассада вытянулась в тонкие нитки, и он принёс её показать. Вера не стала смеяться. Сказала, что часть ещё можно заглубить, а часть лучше не мучить. Он взял у неё восемь крепких томатов и слушал так внимательно, что Вере пришлось повторить про закалку два раза.
К обеду она устала. Поясница ныла, под ногтями въелась земля, волосы у висков выбились из заколки. Но это была не та усталость, после которой хотелось спрятать руки под столом и сказать, что ничего особенного она не сделала. Это была усталость от работы, которую видели.
Лена приехала после дождя. Одна. Машину оставила за воротами, в калитку вошла не сразу, сначала постояла у таблички.
— Мам, можно?
Вера удивилась вопросу.
— Заходи.
Лена прошла к столу. В руках у неё был чистый пакет со стаканчиками, вымытыми и сложенными один в один.
— Это тебе. Павел вчера помидоры посадил. Сказал, крепкие.
— Пусть на ночь прикроет.
— Прикрыл.
Они обе посмотрели на теплицу. По плёнке стекали редкие капли.
— Свекровь просила узнать, остались ли низкие томаты, — сказала Лена. — Я ей сказала, что если остались, надо заплатить. Она сначала фыркнула, а потом спросила, сколько.
Вера молчала.
Лена вынула из кармана деньги и положила на край стола.
— Это за наши.
— Лен.
— Мам, возьми. Я правда не подумала. Мне казалось, ты это всё равно делаешь. Ну, как варенье сварить или носки связать. А Павел вчера с этими корнями возился полдня и сказал, что он бы половину сломал ещё на подоконнике.
Она усмехнулась, но глаза отвела.
Вера не сказала, что варенье тоже само не варится. Не сказала, что носки давно никто не просил, потому что проще купить. Она взяла деньги, пересчитала и положила в коробку. Потом отсчитала сдачу и протянула Лене.
— Тут лишнее.
— Оставь.
— Нет.
Лена взяла сдачу. На этот раз не спорила.
Вера достала из кармана карандаш и чистую полоску пластика. Написала «Лена» и воткнула бирку в кассету с шестью томатами, которые берегла в глубине теплицы на случай, если у дочери что-нибудь не примется. Рядом поставила ещё четыре перца.
— Это свекрови?
— Это тебе. На замену. Деньги уже взяла, значит надо отдать как положено.
Лена провела пальцем по листу томата, осторожно, не задевая стебель.
— Я донесу?
— Донесёшь.
С улицы позвали.
— Хозяйка, у вас баклажаны остались?
Вера подняла голову. У калитки стояла женщина в плаще, прикрывая ладонью сумку от дождевых капель.
— Остались, — ответила Вера.
Она вдавила Ленину бирку поглубже в крайний стаканчик, чтобы ветер не выбил, и открыла калитку шире.
Спасибо, что читаете наши истории
Если эта история откликнулась, пожалуйста, отметьте её лайком и напишите пару слов в комментариях — нам очень важно знать, что вы чувствуете. Если захочется поддержать нашу команду авторов, это можно сделать через кнопку «Поддержать». Отдельное спасибо всем, кто уже однажды нас поддержал — вы даёте нам силы писать дальше. Поддержать ❤️.