— Не держится оно на честном слове, — сказал отец и носком ботинка качнул крайнюю доску.
Доска ответила сухим скрипом. Лена стояла в дверях с чашкой остывшего кофе и смотрела, как он присел, держась ладонью за перила. Из электрички он приехал в серой ветровке, с рюкзаком за плечами и вязаной шапкой, хотя день с утра был тёплый. Рюкзак он поставил на траву и первым делом обошёл дом, будто не к дочери приехал, а на чужой участок, который ему поручили осмотреть.
— Я и не говорю, что держится, — сказала Лена. — Поэтому и позвала.
Отец кивнул, но не посмотрел на неё.
— Доски снять придётся. И нижний брус. Иначе осенью опять поведёт.
— Пап, я думала, мы сегодня хотя бы верх заменим.
— Верх заменишь — будет видимость ремонта.
Он произнёс это не с упрёком, а как говорят про плохо затянутый кран. Но Лена сразу поставила чашку на подоконник слишком резко.
— Ну, давай без этого. Я не звала тебя на экзамен.
Отец выпрямился не сразу. Колено у него, видно, затекло, и он несколько раз переступил на месте.
— А я не на экзамен приехал.
За домом коротко застрекотала газонокосилка. Сосед Миша стриг свой клочок травы, и оттуда тянуло тёплым бензином. Лена достала из сарая ящик с инструментами, старую ножовку и пакет с саморезами. Отец взял из ящика молоток, повертел в руке и отложил.
— Нормальный есть?
— Этот нормальный.
— Рукоятка ходит.
— Она всегда ходила.
— Вот именно.
Она хотела ответить, что всё у него «вот именно», но пошла за вторым молотком. Его оставил прежний хозяин дачи, он лежал в сарае под банками с краской. Отец одобрительно хмыкнул, хотя молоток был весь в засохших потёках.
Работали молча. Лена выдёргивала гвозди гвоздодёром, отец снимал доски и складывал у забора. Под ними открылась тёмная земля и два подгнивших обрезка, на которых держалась ступень. Один рассыпался, когда отец ткнул его отвёрткой.
— Видишь, — сказал он. — Тут не ступень была, а привычка.
Лена села на корточки рядом с ним.
— А ты давно это понял?
Он не понял или сделал вид, что не понял.
— Когда доска скрипит, слышно.
— Я не про доску.
Отец положил отвёртку на землю. У него были широкие пальцы, с белыми полосками в уголках ногтей. В детстве Лене казалось, что такими руками можно только чинить и тащить тяжёлое. Обнять ими кого-нибудь она не представляла.
— Лена, — сказал он, — не надо работу с домом смешивать.
— У тебя всё работа была. Даже когда ты домой приходил.
Он поднял голову. В его лице не появилось ничего нового, только он перестал щуриться от солнца.
— Ты думаешь, я не знаю?
— Не знаю. Мы про это никогда не говорили.
— Потому и не говорили, что ты не спрашивала.
— Я ребёнком была.
Он отвёл взгляд на разобранные доски.
— А я думал, ты уже не ребёнок. После того как мы с матерью разъехались, ты сама двери закрывала. Я приезжал, а ты из комнаты не выходила.
— Я ждала, что ты постучишь.
— Я стучал.
— Один раз. Потом ты звонил в коридор и спрашивал, как учёба.
— Потому что не знал, о чём ещё спрашивать.
Лена хотела сказать, что это было его дело — знать. Но увидела, как он поднял трухлявый обрезок и стал ломать его на части, хотя ломать там уже было нечего. Она помнила эти звонки. Отец говорил ровно, будто звонил диспетчеру, а она отвечала коротко и ждала, когда он положит трубку первым. Потом она научилась не ждать.
— Я тоже могла сама позвонить, — сказала она. — Уже потом. Не только на Новый год.
— Могла.
Это прозвучало не победой, а усталым согласием.
Они снова взялись за работу. Отец измерил расстояние рулеткой, велел Лене принести из сарая два сухих бруса. Она принесла, но один оказался короче.
— В магазин надо, — сказал он.
— Тут до магазина четыре километра. Машина у меня в ремонте.
— У Миши спросим.
— Не надо Мишу дёргать.
— Тогда сделаем из двух.
— Ты же сам сказал, будет видимость ремонта.
Отец посмотрел на неё и вдруг усмехнулся.
— Я сказал про верх.
Сосед Миша всё-таки подвёз их до строительного рынка. В машине они с отцом сидели сзади, между ними лежали два бруса, завёрнутые в плёнку. Миша рассказывал, что в посёлке опять хотят менять трансформатор, Лена отвечала ему, а отец смотрел в окно. Когда машина остановилась у калитки, он первым взял брусья и, не дожидаясь, пока Лена откроет дверь, понёс их к дому.
После обеда стало жарче. Лена сделала бутерброды с сыром, разлила чай по стаканам. Отец сел на перевёрнутый ящик в тени яблони, держа стакан обеими руками.
— Мать тебе что-нибудь про меня говорила? — спросил он.
— Разное.
— Плохое?
— Она не запрещала мне с тобой видеться.
— Я не про это.
Лена помолчала. Мать обычно говорила не о нём, а о том, что надо самой решать, где учиться и как жить. Это раздражало Лену ещё сильнее. Она хотела, чтобы кто-нибудь назвал виноватого.
— Говорила, что ты не умеешь просить прощения, — ответила она.
Отец кивнул.
— Верно говорила.
— И ты не просил.
— Нет.
Он отпил чаю и поставил стакан на землю.
— Я думал, если не лезть, тебе будет легче. А потом стало стыдно лезть. Вот и вся умность.
— Мне было не легче.
— Вижу.
Лена отвернулась к дому. На окне висела занавеска, которую она всё собиралась сменить. Ветер дёргал её за край, и в комнате на секунду мелькала полоса света.
— Я не знаю, что теперь с этим делать, — сказала она.
— Я тоже.
Он сказал это спокойно. Не обещал, что теперь всё наладится, не стал вспоминать, сколько раз она сама не отвечала на его сообщения. Лена почувствовала облегчение от того, что ему нечем её успокоить.
К вечеру нижний брус встал на место. Отец долго подгонял его рубанком, потом позвал Лену держать второй край. Она держала, пока он сверлил, и древесная пыль летела ей на ладони. Когда подняли первую ступень, она легла ровно, без прежнего наклона.
— Встань, — сказал отец.
Лена ступила на доску. Та не качнулась.
— Ну вот, — сказала она. — Держится.
— Пока да.
Она посмотрела на него. Отец будто хотел добавить что-то ещё, но только поднял с земли карандаш, которым размечал брус, и сунул за ухо.
Оставалась последняя доска. Её надо было подрезать с одного края, и Лена уже потянулась за ножовкой.
— Давай я, — сказал отец.
— Давай вместе.
Она поставила доску на козлы, а он придержал её ладонью. Пилить было неудобно, пришлось по очереди. Отец начал, быстро устал и молча передал ей ножовку. Лена допилила. Потом они вдвоём уложили доску на место.
Когда он собрал инструменты, Лена вынесла из дома старую табуретку и поставила у стены под навесом.
— Оставь тут свой рюкзак, — сказала она. — Не тащи каждый раз туда-сюда.
Отец застыл с рюкзаком в руке.
— Каждый раз?
Лена взяла у него молоток и положила на табуретку.
— Краску на перила ещё надо купить.
Он кивнул. Потом снял с крыльца щепку, которая прилипла к подошве, и положил её в траву.
— Тогда рулетку не убирай, — сказал он. — Пригодится.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Спасибо, что провели с нами это время. Поделитесь, пожалуйста, своим взглядом на историю в комментариях и, если не сложно, перешлите её тем, кому она может понравиться. Поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы от всего сердца благодарим тех, кто уже помогает нашему каналу жить и развиваться. Поддержать ❤️.