Трость вошла наконечником в щель между плитами, и Лариса качнулась вперёд всем телом, как будто кто-то тихо потянул её за плечо.
Она успела ухватиться за стойку остановочного павильона. Стойка была холодная, с налипшими обрывками объявлений. Автобус, на котором она приехала, уже ушёл, оставив после себя ровный дизельный гул и несколько человек, которые быстро разошлись кто куда. Лариса постояла, выровняла дыхание и посмотрела на дорогу к поликлинике.
Раньше этот кусок она проходила не замечая. От остановки мимо бывшего универмага, потом вдоль длинного дома с аркой, через пустырёк, где весной торговали рассадой, и дальше к белому четырёхэтажному зданию. Минут десять, если не задерживаться у аптеки. Теперь дом с аркой показался не домом, а стеной, пустырёк растянулся, как поле, а поликлиника стояла где-то в конце города.
Колено не болело остро. Врач на выписке сказал, что всё идёт как надо. Шов чистый, отёк обычный, ходить обязательно, но без геройства. Лариса дома даже посмеялась над этим словом. Какое уж там геройство, если она по кухне передвигается от стола к раковине с такой осторожностью, будто несёт воду в полной ложке.
Дочь хотела взять отгул и отвезти её на такси.
— Мам, ну что ты доказываешь.
— Ничего я не доказываю. Мне надо научиться самой.
Это звучало разумно, пока Лариса сидела на табурете и застёгивала босоножку с липучкой. На улице разумность быстро выветрилась.
У остановки не было лавочки. Её убрали ещё летом, когда меняли плитку, и потом не вернули. Люди тогда ворчали, но недолго. Сидеть там всё равно было шумно, рядом урна, ветер гонял пакеты. Лариса тоже говорила соседке Вале, что нечего устраивать посиделки у дороги.
Теперь она стояла на этом месте и считала шаги до ближайшего предмета, на который можно было бы хотя бы опереться. У аптеки имелся высокий подоконник, но до аптеки надо было дойти.
Трость стучала по плитке чужим звуком. Лариса сначала старалась идти так, чтобы никто не смотрел. Потом перестала. Люди обходили её, кто осторожно, кто раздражённо. Молодой мужчина с рюкзаком едва не задел локтем.
— Извините, — бросил он, уже не оборачиваясь.
Ей хотелось ответить что-нибудь спокойное, но воздух уходил на шаги. Она дошла до угла универмага и остановилась у закрытой витрины. В стекле отразилась женщина в лёгком пальто, с тростью, с белой повязкой под чулком. Лариса узнала своё пальто, сумку, даже заколку, но походка была чужая.
У аптеки кто-то поставил у стены пластиковый ящик из-под воды. Лариса опустилась на него боком. Ящик прогнулся и щёлкнул. Из двери сразу выглянула продавщица.
— Женщина, вы осторожнее. Он не для этого.
— Я только минуту.
— У нас уже один так сел, потом товар весь рассыпался.
Лариса поднялась. Продавщица не была злой. Просто ящик действительно был не для этого. Город, как выяснилось, тоже был не для этого.
До поликлиники она дошла мокрая под воротником, хотя день стоял нежаркий. В фойе пахло хлоркой от только что вымытого пола. На банкетке у гардероба сидели трое, между ними лежали пакеты и свёрнутые зонты. Свободного места не было.
— Девушка, — сказала Лариса гардеробщице, хотя та была лет на пять старше её, — тут можно где-нибудь сесть.
— Там, к терапевтам, — кивнула гардеробщица. — Если повезёт.
К ортопеду вела узкая лестница на второй этаж. Лифт работал, но перед ним стояла женщина с ходунками и мужчина, придерживавший её за локоть. Лариса осталась ждать. Женщина посмотрела на её трость и усмехнулась одним углом рта.
— Первый раз.
— После операции.
— Тогда вы ещё добрая. Потом будете всех заранее ненавидеть.
Мужчина сказал ей тихо.
— Галь, ну чего ты.
— А чего. От остановки ни одной лавки. Спроси у неё, правда ведь.
Лариса кивнула. В лифте они ехали молча. На втором этаже женщина с ходунками долго разворачивалась, и Лариса вдруг поняла, как много места нужно человеку, который не может просто повернуться на каблуке.
Ортопед похвалил шов, велел разрабатывать ногу и назначил процедуры через день. Лариса сидела на стуле, держала в руках направление и думала не о процедурах, а о дороге обратно. Через день. Три раза в неделю. И каждый раз этот пустырёк, эта плитка, этот аптечный ящик.
— Болит больше обычного, Лариса Михайловна.
Врач смотрел поверх очков.
— Нет. Просто я не думала, что от остановки так далеко.
— Такси пока берите.
— А кто не может.
Он снял очки.
— Понимаю. Только я скамейки не ставлю.
Сказал не резко, даже виновато. И это почему-то задело сильнее, чем если бы он отмахнулся.
Дома Лариса положила направление на кухонный стол. Дочь позвонила вечером, спросила, как добралась.
— Нормально.
— Мам.
— Плохо добралась. Но добралась.
— Я же говорила.
Лариса потерла переносицу. У неё на столе лежала старая школьная линейка, которой она поддевала край блистера с таблетками, когда пальцы не слушались. Она подвинула линейку к себе и вдруг представила дорогу от остановки до поликлиники как черту на бумаге. Одно деление, второе, третье. Между ними пусто.
— Настя, ты можешь завтра распечатать мне карту района.
— Зачем.
— Хочу посмотреть.
— Мам, ты только не начинай войну.
— Мне сейчас воевать неудобно. Я медленно хожу.
На следующий приём Лариса вышла раньше на сорок минут. В сумке лежала распечатанная карта, ручка и лист в клетку. Она отмечала места, где останавливалась. У остановки. У витрины. У аптеки. У забора детского сада, где низкий бетонный бордюр был слишком низким, чтобы сесть, и слишком высоким, чтобы без боли поставить ногу. На пустыре вообще ничего не было, только две молодые рябины в круглых лунках и следы шин на земле.
Возле арки её догнала та самая женщина с ходунками. Мужчины рядом сегодня не было.
— Вы одна.
— А он работает, — сказала женщина. — Я тоже не сахарная.
Её звали Галина Петровна. В регистратуре так потом крикнули фамилию, и Лариса запомнила отчество как часть больничного пространства, где люди становились громкими фамилиями и номерами кабинетов. На улице она сказала бы просто Галина, но они пока не были знакомы настолько.
Галина Петровна остановилась рядом с ней у рябин.
— Тут бы лавку.
— Я как раз отмечаю.
— Кому.
— Пока себе.
— Себе не поставят.
Она сказала это без насмешки, как сообщают погоду.
В поликлинике Лариса спросила у администратора, кому принадлежит дорожка от остановки. Администратор была молодая, с тугим хвостом и маленьким серебряным крестиком на цепочке. Она посмотрела на карту так, будто Лариса принесла ей схему чужой квартиры.
— Это не наша территория. У нас только крыльцо и площадка.
— А пациенты идут от остановки.
— Я понимаю. Но писать надо в район.
— Куда именно.
Девушка порылась в ящике и дала листок с адресом приёмной. На листке был уже отпечатан режим работы, видно, такие вопросы задавали не впервые.
— Только вы приложите фотографии, — добавила она. — И подписи, если сможете. Так лучше проходит.
Слово «проходит» Ларисе понравилось. Не решается, не удовлетворяется, не рассматривается, а проходит. Как человек с тростью проходит участок, где ему не на что присесть.
Фотографии сделал соседский мальчишка Егор, который вырос у неё на глазах и теперь учился в колледже на строителя. Он сначала хотел снимать красиво, с перспективой, чтобы поликлиника виднелась в конце.
— Не надо красиво, — сказала Лариса. — Сними, что сесть некуда.
— Так пусто же.
— Вот пусто и сними.
Они прошли маршрут в воскресенье утром. Егор шагал впереди, потом вспоминал и возвращался, потому что Лариса не поспевала. У аптеки он сфотографировал ящик, на который она садилась.
— Это же не лавка, — сказал он.
— Именно.
На пустыре они встретили мужчину в кепке. Он шёл к поликлинике, хотя в воскресенье она не принимала, и нёс в прозрачном пакете домашний бульон в банке и свёрнутую ночную рубашку.
— Сегодня закрыто, — сказала Лариса.
— Мне к жене в стационар, он за поликлиникой, в больничном корпусе. Там через двор пускают.
Он остановился, посмотрел на Егора с телефоном.
— Вы что, снимаете.
— Лавки хотим просить.
Мужчина переступил с ноги на ногу.
— Просите. У меня жена после химии тут на бордюре сидела. Плащ подкладывал. Только кому это надо.
— Нам, — сказал Егор неожиданно сердито.
Лариса достала лист для подписей. Мужчина подписался печатными буквами, прижав пакет локтем к боку.
Подписи собирались не быстро. В очереди люди охотно говорили, что скамейки нужны, но ручку брали с опаской.
— А это не против кого.
— За лавки.
— Всё равно потом вызовут куда-нибудь.
— Кого.
— Да нас же.
Лариса не спорила. Она сама всю жизнь не любила подписывать непонятное. Работала в расчётном отделе на молочном комбинате, привыкла, что у каждой подписи есть последствия, даже если бумага выглядит простой. Поэтому сверху листа написала крупно и без украшений, что жители и пациенты просят установить места для отдыха на пешеходном пути от остановки до поликлиники. Ни одного лишнего слова.
Галина Петровна подписалась первой и потом сидела рядом, когда Лариса ждала после процедуры, приложив к колену охлаждающий пакет, который дала медсестра после физиотерапии.
— Я думала, вы бросите.
— Я тоже.
— Почему не бросили.
Лариса посмотрела на свой лист. Там было уже двадцать три подписи, неровные, крупные, мелкие, одна с пятном от чернил.
— Потому что мне через месяц трость уберут. А дорога останется.
Галина Петровна ничего не ответила. Только подвинула к ней пакет с сухарями.
В районной приёмной пахло пылью от папок и дешёвым кофе из автомата у окна. Лариса пришла за пятнадцать минут до начала и всё равно оказалась шестой. Стулья стояли вдоль стены, но садиться на них и вставать было трудно, сиденья низкие, ножки скользили по плитке. Перед ней мужчина жаловался на подвал, за ним женщина на ночной шум во дворе. Все держали бумаги так крепко, будто они могли сбежать.
Принимал заместитель начальника отдела благоустройства, сухой человек лет сорока пяти. На столе у него лежали две стопки папок, между ними чашка с остывшим чаем. Лариса заметила чай, потому что ей очень хотелось пить, но она боялась потом искать туалет.
— Скамейки на транзитном маршруте, — прочитал он из её заявления.
— На пути к поликлинике.
— Понимаю. Но там есть ограничения. Жители первых этажей часто против. Скамейки ставят, потом жалобы на шум.
— Я не прошу под окнами.
Она развернула карту. Егор отметил на ней три места красными кружками. Первый кружок был у остановки, сбоку от павильона. Второй у пустыря, возле рябин. Третий у забора поликлиники, не под окнами жилого дома.
— Тут сети могут идти.
— Проверьте.
Он поднял глаза.
— Это не быстро.
— Я уже поняла.
Она сказала это спокойно. Если бы дочь сидела рядом, потом обязательно спросила бы, зачем она так, нельзя ли помягче. Но Лариса не чувствовала в себе злости. Ей было трудно держать ногу согнутой под столом. Вся её сила уходила на то, чтобы не вытащить её в проход.
Заместитель полистал подписи.
— У вас тут пациенты не все жители района.
— Поликлиника районная.
— Да. Но формально…
Он не договорил. Наверное, сам услышал, как это звучит. Взял фотографии, задержался на аптечном ящике.
— Это кто сидит.
— Никто. Ящик.
— Вижу, что ящик.
— На нём сидят, когда уже не могут идти.
Он отложил снимок отдельно.
— Хорошо. Я направлю на обследование. Оставьте телефон.
— Вы мне письменно ответите.
— Конечно.
Лариса вышла из кабинета не победившей, а уставшей. На улице она села на гранитный край клумбы у администрации, хотя там тоже не полагалось сидеть. Охранник на крыльце посмотрел и отвёл глаза.
Письменный ответ пришёл через две недели. Настя принесла конверт из ящика.
— Читать? — сразу спросила она.
— Я сама.
Лариса разрезала край кухонным ножом. В письме сообщалось, что обращение рассмотрено, обследование проведено, установка малых архитектурных форм будет учтена при формировании перечня работ. Она дочитала до конца и положила лист на стол.
— Это отказ.
— Это не отказ, — сказала Лариса. — Это они ещё не поставили.
Настя села напротив. У неё после работы оставалась складка между бровями, как у Ларисы в молодости после месячного отчёта.
— Мам, а ты не устала.
— Устала.
— Может, я дальше напишу.
Лариса хотела согласиться. Очень хотела. Пусть Настя пишет правильно, прикладывает файлы, звонит уверенным голосом. Но тогда вся дорога снова превратится в чужую заботу о ней, а она только начала понимать, что дело не в ней одной.
— Помоги распечатать ещё три фотографии.
— Куда теперь.
— К главе управы на встречу.
— Ты серьёзно.
— Я медленно, но серьёзно.
К встрече она подготовилась лучше. Попросила у ортопеда короткую справку не о себе, а о том, что пациенты после операций и люди с нарушением опоры нуждаются в местах для краткого отдыха по пути от остановки. Врач сначала нахмурился.
— Мне бы не хотелось писать в администрацию.
— Вы не в администрацию. Вы мне. Как врач.
Он подумал и написал на бланке три строки. Без громких слов. Лариса прочитала и сказала спасибо.
Егор распечатал фотографии крупнее. Галина Петровна принесла ещё подписи, собранные во дворе своего дома. Среди них были две одинаковые фамилии с разным почерком, муж и жена. Муж, сказала она, уже год выходит только до магазина, потому что дальше некуда сесть.
На встрече глава управы не принимал один. С ним сидели тот же заместитель, женщина из отдела ЖКХ и человек в свитере, которого представили как инженера. Лариса говорила недолго. Она не рассказывала про операцию подробно, не вспоминала, как держалась за витрину. Разложила карту, фотографии, справку и подписи.
— У нас три конкретных места. Не под окнами. Не на газоне. Там, где люди уже останавливаются, только сейчас садятся на что придётся.
Инженер взял карту.
— У рябин можно попробовать. Там земля муниципальная.
— У забора поликлиники сложнее, — сказала женщина из ЖКХ. — Там надо смотреть проезд.
— Посмотрите.
Глава управы чуть улыбнулся.
— Вы бухгалтер.
— Была.
— Видно.
Лариса не поняла, похвала это или способ её уменьшить. Решила не выяснять.
— Когда ждать ответ.
— Дайте нам десять рабочих дней.
— Хорошо.
Она записала срок в блокнот. Заместитель заметил это и почему-то выпрямился.
Через десять рабочих дней позвонили. Не глава, конечно. Молодой голос назвал отдел благоустройства и сообщил, что две скамейки, у остановки и у рябин, включены в текущий ремонт, третью у забора поликлиники рассмотрят после согласования с транспортниками. Лариса попросила повторить. Голос повторил устало, но вежливо.
— Когда поставят.
— До конца месяца должны.
— Должны или поставят.
На другом конце помолчали.
— В плане стоит до конца месяца.
Она поблагодарила. Потом сидела на кухне и смотрела на трость, прислонённую к батарее. Колено уже гнулось лучше. Иногда дома она забывала трость у двери и вспоминала только в комнате. Было странно, что дело, начатое из-за её боли, продолжалось, когда боль отступала.
Первую скамейку поставили в дождь. Лариса увидела её из автобуса и чуть не проехала свою остановку. Рабочие в оранжевых жилетах крепили металлические ножки к плитке, один держал над шуруповёртом край куртки, чтобы вода не попадала в инструмент. Доски были светлые, почти жёлтые. Рядом стояла вторая скамейка, ещё перевёрнутая, с торчащими болтами.
Лариса вышла, раскрыла зонт и подошла ближе.
— Вам чего, мать.
Рабочий сказал без грубости, просто громко из-за дождя.
— Посмотреть.
— Садиться пока нельзя. Крепим.
— Я подожду.
Он глянул на её трость, на колено, на зонт.
— Вон под козырёк встаньте, а то промокнете.
Под козырьком уже стоял мужчина с пакетом лекарств и девочка лет семи в жёлтых сапогах. Девочка прыгала через тонкую струйку воды, сбегавшую с крыши павильона. Мужчина сказал ей.
— Не мешай женщине.
— Она не мешает, — ответила Лариса.
Когда рабочие ушли к пустырю, скамейка осталась мокрой и новой. На неё никто не садился. Люди привыкли проходить мимо пустого места, и новая вещь ещё не стала частью дороги.
Лариса провела ладонью по спинке. Вода собралась на пальцах. Она достала из сумки бумажный платок, вытерла край сиденья и села первой. Нога сразу перестала просить, чтобы её пожалели. Просто получила своё короткое право на покой.
Мужчина с пакетом лекарств посмотрел на неё, потом сел с другого края. Между ними осталось место ещё для одного человека.
— Теперь дойдём, — сказал он.
Лариса поставила трость сбоку, чтобы не перегораживать проход. Дождь стучал по козырьку остановки, автобус уехал, а дорога к поликлинике впервые не казалась ей одним длинным местом без ответа.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Если вам близка эта история, поставьте лайк и напишите, что задело вас больше всего — живые отклики очень нас поддерживают. Расскажите о рассказе тем, кому он может понравиться. А ещё при желании можно помочь авторам через кнопку «Поддержать». Огромное спасибо каждому, кто уже помогает нашему проекту. Поддержать ❤️.