— Только не говорите при ней, что мы за два часа управимся, — сказала Ирина, когда Павел заглушил машину у калитки.
Он уже потянулся к багажнику, где лежали пустые ящики, банки с крышками и детские резиновые сапоги, купленные на вырост.
— А что, не управимся?
— Управимся. Но она потом еще неделю будет вспоминать, как мы приехали и сразу всё поняли лучше нее.
Павел усмехнулся, но спорить не стал. Из дома вышла Нина, их мать. Не торопясь, чтобы никто не заметил, что ей больно спускаться с крыльца, она придержалась за перила и поправила на голове платок. Платок был не дачный, а городской, с мелкими синими цветами. Такой она надевала на рынок или в поликлинику. На грядках он смотрелся почти нарядно.
— Ну что стоите, гости дорогие, — сказала она. — Пока солнце низко, надо огурцы снять. Потом листья колются сильнее.
Внуки высыпали из машины первыми. Двенадцатилетний Сашка сразу схватил два ведра, Лиза, младшая, потащила за собой сапоги и чуть не уронила их в пыль. Нина перехватила сапоги, присела перед девочкой и стала натягивать их ей на носки.
— Баб Нин, а у тебя правда кабачок как поросенок?
— Не как поросенок, а как приличный кабачок. Поросенок был бы с хвостом.
Лиза засмеялась и побежала к теплице, пока взрослые выгружали ящики.
Ирина не была на даче с начала июня. Всё лето складывалось так, что выходные уходили на чужие дела. То у Сашки соревнования, то у Лизы ангина, то у нее самой срочный отчет. Мать по телефону говорила одно и то же.
— Живу. Поливаю. Вы там не дергайтесь.
В июле Ирина однажды сказала ей, что если урожай пропадет, ничего страшного, купят овощей на рынке. Мать тогда помолчала.
— Купишь, — коротко ответила она.
Ирина решила, что Нина обиделась на слово «купишь». Теперь, выйдя за дом, она поняла, что дело было не в слове.
Соседний участок за низким забором стоял желтый, словно его давно не поливали и уже не собирались поливать. Стебли фасоли висели сухими веревками, у смородины листья скрутились краями внутрь. У Нины же огород был не веселой картинкой, а живым, устоявшим местом. Между рядками лежала скошенная трава. Огурцы прятались под широкими листьями, помидоры в теплице висели густо, не все ровные, некоторые с трещинкой у плодоножки, зато крепкие. У дальней гряды желтели тыквы, а на старой яблоне, которую еще отец прививал лет пятнадцать назад, держались тяжелые зеленоватые яблоки.
— Мам, — сказал Павел уже другим голосом. — У тебя тут целое хозяйство.
— Не целое, — ответила Нина. — Половина не взошла. Морковь плешивая. Свекла ничего. Картошку посмотрим.
Она говорила без жалобы. Просто называла, что есть.
Сбор начался шумно. Сашка, которому дома надо было по три раза напоминать вынести мусор, здесь работал с охотой. Он залезал в огуречные заросли почти по пояс, отдувался, вытаскивал один за другим шершавые огурцы и складывал их в ведро, будто доставал из воды рыбу. Лиза сначала искала самый маленький помидор, потом самый смешной, потом такой, который «не стыдно подарить деду Коле через забор». Дедом Колей она называла соседа по даче, хотя тот был не дед ей и даже не особенно стар.
Нина ходила рядом, подсказывала, куда ставить ноги, какие плоды не рвать и почему нельзя тянуть огуречную плеть.
— Он же держится, как человек за поручень, — сказала она Лизе. — Потянешь за руку, ему больно.
— Огурцу?
— И огурцу.
Ирина резала ножницами гроздья помидоров и вдруг увидела на материнской руке тугую эластичную повязку. Повязка уходила под рукав старой рубашки.
— Что с рукой?
— Ничего. Потянула.
— Когда?
— Да когда. Летом.
— Мам.
Нина взяла у нее помидор, посмотрела, не лопнул ли снизу, и положила в отдельную миску.
— Этот на сок. Не дави.
На этом разговор кончился. В Нининой семье некоторые разговоры всегда кончались хозяйственным указанием. Раньше Ирина сердилась на это, теперь просто заметила, как мать убрала больную руку за спину.
К одиннадцати ящики стояли вдоль сарая. Огурцы в одном, помидоры в двух, яблоки пока на земле под деревом, на старой простыне. Солнце поднялось, в теплице стало душно, и Нина выгнала оттуда всех.
— Попьете и к картошке. Там, может, и нечего будет, но посмотреть надо.
Павел вынес из дома кувшин с водой. Вода была из холодильника, с плавающими кружками огурца и несколькими листьями смородины. Сашка выпил залпом и сказал, что это лучше газировки. Нина сделала вид, что не услышала, но уголок рта у нее дрогнул.
У калитки скрипнула задвижка. Вошла соседка Валя, плотная женщина в выцветшем халате, с пустым эмалированным ведром.
— Нин, я за яблоками потом подойду, если останутся. У меня в этом году сгорело всё к черту.
— Подойдешь, — сказала Нина. — Только не с этим ведерком. Возьми нормальное.
Валя поставила ведро у забора и посмотрела на ящики.
— Ого. Всё-таки вытянула.
— Да что вытянула. Так, детям на радость.
— Детям на радость, — повторила Валя и повернулась к Ирине. — Вы бы ее летом видели. В четыре утра уже у колонки. Пока давление есть. Мы-то плюнули, а она свои бочки набьет, потом кружкой под корень. Еще травой все закрыла, как одеялом.
Нина резко подняла голову.
— Валя.
— А что Валя. Пусть знают. Сергея увезли в больницу, помогать некому. Вы все городские, у вас свои дела, понятно. А она больной рукой таскала шланг, пока окончательно ее не сорвала.
Павел перестал пить. Сашка прислонил ведро к ноге.
— Мам, почему ты не сказала? — спросила Ирина.
Нина помолчала. На лице у нее появилось то выражение, которое дети знали с детства. Сейчас будет не ответ, а закрытая дверь.
— А что сказать. Жарко всем было.
Валя поняла, что сказала лишнее, но отступать не стала.
— Нина, гордость гордостью, а они свои. Я тебе еще тогда говорила.
— Ты за яблоками пришла или воспитывать?
— За яблоками. Потом приду.
Соседка ушла, оставив ведро у забора. Нина наклонилась к миске с лопнувшими помидорами, но Ирина опередила ее.
— Я сама.
— Там сок потечет.
— И потечет.
Она понесла миску к летней кухне. За спиной Павел тихо сказал Сашке, чтобы тот взял не ведро, а маленькую корзину. Картошку будут копать аккуратно.
В летней кухне было прохладнее. На столе стояли банки, простерилизованные и перевернутые на чистом полотенце. Рядом лежали крышки, нож, соль, укропные зонтики. Нина все подготовила до их приезда. Даже в этой работе она заранее взяла половину на себя.
Ирина поставила миску, открыла окно и увидела через сетку, как мать стоит у грядок одна. Не присела, не вытерла лицо, не оперлась на лопату. Просто стояла и смотрела на огород, словно проверяла, все ли на месте после чужого разговора.
Ирине стало неловко за июльскую фразу про рынок. Она сказала ее не со зла. Хотела облегчить, снять с матери обязанность. А получилось так, будто весь этот кусок жизни можно заменить пакетом овощей, купленным по дороге домой.
Картошка оказалась мелкая, но не пустая. Павел подкапывал кусты, Сашка руками разгребал землю и радовался каждой картофелине так, будто находил монету. Лиза сперва боялась брать их из земли, потом вошла во вкус и стала складывать самые круглые в отдельную кучку.
— Эти бабушке, — объявила она.
— Мне зачем круглые?
— Они красивые.
— Красота в супе не видна.
— А я перед супом посмотрю.
Нина засмеялась. Смех у нее был короткий, сдержанный, но настоящий. Павел поднял голову и тоже улыбнулся. Ирина поймала этот момент и подумала, что дети запомнят не урожай как таковой, а именно эту землю на ладонях, бабушкино «не топчи», теплую картошку в траве, смешок после трудного лета.
После обеда Нина попыталась встать мыть банки. Ирина положила ладонь на край стола перед ней.
— Мам, сиди.
— Да я только сполосну.
— Ты уже всё лето споласкивала, поливала и спасала. Посиди.
Нина посмотрела на нее внимательно. В обычный день она бы ответила колко. Теперь не ответила. Только подвинула к себе чашку чая.
Павел в сарае нашел старые доски и подпер яблоневую ветку, которая легла почти до земли. Сашка держал доску, Лиза подавала веревку и путалась в узлах. Нина из окна давала советы, но не выходила. Это было новым и оттого немного неудобным для всех. Никто не знал, как правильно заботиться о человеке, который всегда сам заботился обо всех и еще сердился, если ему мешали.
К вечеру двор стал похож на небольшую заготовительную станцию. На крыльце стояли банки с помидорами, под навесом сохли сетки с луком, у сарая ждали мешки с картошкой. Лиза уснула на раскладном кресле, положив грязную ладонь под щеку. Сашка сидел на ступеньке и ел огурец, макая его в соль прямо из блюдца. Нина не ругалась. Только сказала, чтобы блюдце потом вымыл.
Павел сел рядом с матерью.
— Надо было мне приезжать. Хоть по средам после работы.
— Ты бы приехал, а я бы тебя супом кормила до ночи.
— Мам, я серьезно.
— И я серьезно. Ты в городе крутишься. Дети растут. У Иры работа.
— А у тебя что, не работа?
Нина подняла на него глаза. Не благодарные и не сердитые, а усталые от того, что очевидное наконец произнесли вслух.
— У меня привычка, Паш.
— Плохая привычка.
— Нормальная.
Он хотел возразить, но не нашел слов, которые не звучали бы поздно. Тогда взял ведро с падалицей и понес к компостной куче. Это было лучше слов.
Ночью пошел слабый дождь. Он не мог уже ни спасти, ни погубить урожай. Просто стучал по крыше, смывал пыль с листьев и темнил тропинку к теплице. Ирина долго не спала на старом диване в проходной комнате. За стеной мать покашливала во сне. В детстве этот звук казался ей частью дачи, как поезд за лесом или скрип калитки. Теперь она слышала в нем возраст, который раньше удобно было не замечать.
Утром Нина встала раньше всех, как всегда, но в сенях ее остановил Павел. Он уже был в рабочих штанах.
— Куда?
— Посмотреть после дождя.
— Я посмотрю.
— Ты не знаешь, где что.
— Узнаю. Сашка со мной.
Сашка, еще сонный, но гордый, вышел следом в сапогах на босу ногу. Нина хотела сказать, что так простудится, но Ирина протянула мальчику носки.
— Сначала носки. Потом подвиг.
Мать фыркнула. Это было почти согласие.
Они работали до полудня. Собрали яблоки, сняли последние кабачки, связали лук. Валя пришла с большим ведром, как велено, и ушла с яблоками и двумя банками помидоров, хотя сопротивлялась для порядка. Дети бегали между домом и садом, спорили, чей кабачок тяжелее, и в конце концов потребовали взвесить оба на напольных весах. Нина объявила ничью, потому что устала слушать спор.
Когда пришло время собираться, Ирина вынесла к машине сумки и вдруг увидела, что Павел не укладывает инструменты, а тащит от сарая широкую пластиковую бочку. Новую. Синюю, с плотной крышкой.
— Когда успел?
— Утром с Сашкой в поселок съездили. За хомутом для шланга.
— И купили бочку?
— Хомут тоже купили.
Они поставили бочку у угла теплицы, где с крыши сарая стекала вода. Павел выровнял кирпичи, Сашка держал крышку, Лиза принесла из дома бабушкину старую кружку и положила сверху, потому что «так надо будет черпать». Нина стояла на крыльце и молчала.
— Не надо было тратиться, — сказала она наконец.
— Надо, — ответил Павел. — Одной бочки мало.
Ирина взяла лейку, подошла к крану у старой бочки и наполнила ее. Вода глухо ударяла в жестяное дно. Рука быстро почувствовала тяжесть, но Ирина не поставила лейку на землю. Донесла до грядки с поздней свеклой и полила под корень, как Нина учила Лизу накануне.
Мать спустилась с крыльца.
— Там много не лей. После дождя не надо.
— Я немного.
— И под листья не попадай.
— Не попаду.
Нина подошла ближе, остановилась рядом. Они обе смотрели, как темнеет земля вокруг свекольных макушек.
— Мам, — сказала Ирина. — В среду я приеду после работы.
Нина не ответила сразу. Поправила ручку на пустом ведре, которое стояло у дорожки, и только потом подняла глаза.
— Тогда огурцы не трогай. Я тебе покажу, какие оставлять.
Ирина кивнула. Лиза подбежала, сунула бабушке в карман самый ровный огурец из тех, что утаила для себя, и побежала к машине.
Нина нащупала огурец в кармане, вынула, посмотрела на него и положила обратно. Потом взяла у Ирины лейку за дужку, но не отобрала. Просто подхватила второй рукой, с другой стороны, и они вместе донесли ее до следующей грядки.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Если вам близка эта история, поставьте лайк и напишите, что задело вас больше всего — живые отклики очень нас поддерживают. Расскажите о рассказе тем, кому он может понравиться. А ещё при желании можно помочь авторам через кнопку «Поддержать». Огромное спасибо каждому, кто уже помогает нашему проекту. Поддержать ❤️.