— Кастрюлю эту лучше вниз, — сказала Лариса. — Ты каждый раз за ней тянешься, а плечо у тебя уже не то.
Инна стояла у открытого шкафа с дуршлагом в руках и не сразу поняла, что держит его слишком крепко. Нижняя полка у неё была занята сковородами, эмалированной миской и пакетом с крупой, который она всё забывала пересыпать. Кастрюля наверху стояла много лет. Инна доставала её редко, но знала, где она стоит, и этого ей хватало.
— Поставлю потом, — сказала она.
— Зачем потом. Давай сразу нормально.
Лариса взяла кастрюлю сама, наклонилась, сдвинула сковороды и поставила её вниз. Потом вытерла ладонь о полотенце, висевшее на ручке духовки, и повесила полотенце на крючок у мойки.
— Здесь оно сохнет, — сказала Инна.
— У духовки оно пачкается.
На крючке уже висело Ларисино полотенце, белое с тонкой синей полосой, привезённое вместе с халатом, таблетками, тапочками и толстой книгой. Книгу Лариса открывала вечером на одной и той же странице и больше смотрела поверх очков, чем читала.
Ремонт у Ларисы начался с ванной, а расползся на коридор. Мастер снял плитку, нашёл мокрую стену, позвал другого мастера, тот сказал сушить неделю. Лариса сначала собиралась ночевать у подруги на соседней улице, но у подруги как раз приехала внучка с грудным ребёнком. В гостиницу она идти отказалась. Инна предложила свободную комнату и сама удивилась, как быстро решилась.
— Неделя, — сказала тогда Лариса по телефону. — Ну десять дней. Ты же одна.
Инна тогда кивнула в пустой кухне, хотя сестра её не видела.
Первые два дня было даже весело. Лариса пришла с двумя сумками и тортом в пластиковом коробе, сразу сняла у двери ботинки, вымыла руки и спросила, где у Инны нормальный нож. За ужином они вспоминали двор возле старого дома, мать, которая умела одной фразой разогнать их по углам, отца в майке у радиоприёмника. Смеялись над тем, как Инна в пятом классе спрятала двойку по географии в наволочку, а Лариса нашла и заставила переписать весь параграф.
— Я тебя спасала, — сказала Лариса.
— От кого.
— От мамы.
— От себя ты меня спасала.
Инна тоже засмеялась, потому что тогда это ещё звучало легко.
На третий день Лариса переставила специи ближе к плите, потому что так рука сама берёт. На четвёртый отнесла Иннины домашние тапки к батарее в комнате, сказав, что у входа им не место. На пятый позвонила мастеру из Инниной кухни и громко объясняла, что у неё не сарай, чтобы ждать неизвестно чего. Потом, не кладя трубку, показала Инне пальцем на чайник. Инна включила чайник и поставила перед сестрой чашку.
Ей было стыдно за это движение. Не за чашку, конечно. Чай она бы всё равно поставила. Стыдно было за палец в воздухе и за то, что рука сама пошла к выключателю.
Сын Антон заехал вечером, привёз таблетки от давления и пакет яблок. Лариса встретила его у двери так, будто жила здесь давно.
— Разулся бы, пол грязный с улицы.
— Тётя Лара, я на коврике стою.
— На коврике тоже не надо топтаться.
Антон глянул на мать. Инна сделала вид, что режет хлеб. Он остался на чай, послушал про ремонт, про мастера, который руками водит, а дела нет, потом ушёл, задержав мать в коридоре.
— Мам, ты как.
— Нормально.
— Точно.
— Антон, ну что ты.
Он посмотрел на Ларисин пакет у стены, на две пары очков на тумбочке, на полотенца, которых стало больше, чем крючков.
— Звони, если что.
— А что может быть.
Инна сказала это слишком быстро. Антон не стал спорить.
В субботу утром Лариса затеяла пирог с капустой. Инна не пекла пироги лет десять, потому что одной много, а к приходу Антона проще было купить. Лариса нашла муку, раскритиковала сухие дрожжи, отправила Инну за свежими.
— Возьми у дома, в маленьком магазине.
— Там не всегда бывают.
— Бывают. Просто спросить надо.
Инна надела куртку. Уже у лифта вспомнила, что хотела утром постирать бельё, но вернулась только через двадцать минут с дрожжами, молоком и пачкой масла, которую Лариса не просила, но потом сказала, что правильно.
На кухне стало тесно. Лариса раскатывала тесто прямо на Инниной клеёнке, посыпанной мукой. Инна шинковала капусту. Нож был острый, новый, подаренный Антоном, и Лариса всё время просила не рубить так крупно.
— Помельче, Ин. Это же не щи.
— Я знаю.
— Знаешь, а режешь как попало.
Инна положила нож. Лариса подняла глаза.
— Что.
— Ничего.
— Опять это твоё ничего.
Слово «опять» упало между ними как крышка на пустую кастрюлю. Инна взяла нож и продолжила. Капуста хрустела, часть падала на стол, Лариса смахивала её ладонью обратно в миску.
К обеду пирог подрумянился только с одного края. Духовка у Инны грела неровно, она знала это и обычно разворачивала противень через пятнадцать минут. Лариса не дала.
— Не открывай. Осадишь.
— У меня справа сильнее жарит.
— Да подожди ты.
Когда пирог достали, один край оказался тёмный, другой бледный. Лариса цокнула языком.
— Вот видишь, духовку надо было давно менять.
Инна молча взяла прихватку и переставила противень на плиту. Потом открыла окно. Со двора потянуло тёплым воздухом, внизу кто-то хлопнул дверцей машины.
— Не открывай, сквозняк, — сказала Лариса.
Инна закрыла окно.
После обеда Лариса легла в комнате, а Инна пошла на кухню мыть посуду. На столе остались мучные разводы, капустные прожилки и маленький тёмный кусок пирога, который Лариса отрезала и отложила к краю. Инна завернула его в салфетку, постояла, потом развернула и выбросила. Пирог был не виноват.
Ссора началась вечером из-за наволочек.
Инна загрузила в машинку постельное бельё. Лариса услышала из комнаты, пришла в халате, завязанном поверх ночной рубашки.
— Ты зачем сейчас стираешь.
— Чтобы утром развесить.
— Ночью машинка шумит. Соседи же.
— У меня режим тихий.
— Тихий, не тихий, какая разница. Днём надо было.
Инна насыпала порошок, закрыла отсек и нажала кнопку запуска. Внутри коротко щёлкнул замок, потом зашуршала вода. Лариса протянула руку и нажала отмену. Машинка пискнула, шорох воды оборвался.
Инна почувствовала, как в ней от этого короткого писка что-то встало поперёк дыхания. Не злость даже, а прежняя детская невозможность продолжать начатое, если Лариса уже решила иначе.
— Зачем ты нажала.
Лариса удивилась.
— Я же сказала. Соседи.
— Это моя машинка.
— Господи, Инна.
— И моя квартира.
Лариса поправила пояс халата.
— Ну началось.
— Что началось.
— Ты всегда так. Молчишь, молчишь, а потом будто я тебя обижаю.
Инна провела пальцем по краю отсека для порошка. Рука у неё дрожала, и она сунула её в карман халата.
— А ты всегда знаешь, как правильно.
— Потому что чаще всего знаю.
— Вот именно.
Они стояли в узкой ванной, где двум взрослым женщинам было трудно разойтись. За спиной Ларисы висело Иннино полотенце, сдвинутое к самой стене. На крышке корзины лежала Ларисина расчёска, рядом коробка с её таблетками. В зеркале над раковиной отражались две похожие линии рта.
— Я у тебя временно, — сказала Лариса уже тише. — Потерпи.
— Я терплю.
— Так не надо делать из этого подвиг.
Инна вдруг засмеялась. Смех вышел неприятный, короткий.
— Я всю жизнь его не делаю. Ты говоришь, я терплю. Ты решаешь, я соглашаюсь. Ты сердишься, я думаю, как бы тебе стало удобнее сердиться.
Лариса нахмурилась.
— Не выдумывай.
— Помнишь, как ты за меня в музыкальную школу ходила отказываться.
— Тебя туда мама записала. Ты рыдала каждый вторник.
— Я хотела сама сказать.
— Тебе было девять.
— А сейчас мне шестьдесят.
Лариса открыла рот и закрыла. В ванной снова тихо пискнула машинка, будто напомнила о себе.
— Я не прошу тебя быть младшей, — сказала Лариса.
— А я всё равно становлюсь.
Слова вышли проще, чем Инна боялась. Она даже не сразу поняла, что сказала их вслух. Лариса смотрела не на неё, а на стиральную машинку. За круглым стеклом люка темнел мокрый ком белья. Немного воды осталось в складках, и ткань тяжело сползла вниз.
— Я тогда думала, если не буду командовать, нас разнесёт, — сказала Лариса.
— Когда тогда.
— После больницы. Когда мама лежала. Ты ничего не помнишь.
— Помню.
— Ты помнишь, что тебе разрешали не помнить.
Это могло бы стать новой ссорой. Инна уже почувствовала, как слова поднимаются, готовые ударить. Но Лариса вдруг села на край ванны, осторожно, как садятся в чужом доме, где не знаешь, выдержит ли тонкий акриловый борт.
— Я уроки проверяла, деньги считала, к соседке за картошкой ходила. Мне тринадцать было. Я потом долго не могла остановиться. Всё казалось, если я отпущу, кто-нибудь опять ляжет и не встанет.
Инна прислонилась к косяку. В коридоре горела лампа, на полу стояли сестрины тапки, поставленные носками строго к стене.
— Ты мне этого никогда не говорила.
— А что говорить. Все жили.
— Я тоже жила.
Лариса кивнула, но не сразу.
— Ты жила. Только я всё время видела тебя маленькой. Не знаю почему.
— Потому что так удобнее.
— Может быть.
Они помолчали. Машинка щёлкнула замком, отпуская люк.
— Стираю, — сказала Инна.
Лариса подняла голову.
— Сейчас.
— Сейчас.
— Соседи…
Инна посмотрела на неё. Лариса не договорила и махнула рукой.
— Ладно. Только люк потом приоткрой, а то запах будет.
Инна нажала кнопку запуска. Машинка снова щёлкнула замком, вода пошла внутрь с ровным шорохом. Лариса встала, хотела выйти, задержалась у двери.
— Я завтра к себе съезжу. Посмотрю, что там эти мастера насушили.
— Поедем вместе, если хочешь.
— Не надо. Я сама.
Инна усмехнулась.
— Хорошо.
Лариса услышала усмешку и тоже, кажется, поняла.
— Если захочу, скажу, — поправилась она.
На следующий день они почти не разговаривали до обеда. Лариса уехала к себе, вернулась с серой пылью на рукаве и плохими новостями. Стена сохла медленно, мастер обещал ещё пять дней. Раньше Лариса сразу начала бы ругать мастера, погоду, дом и старые трубы. Теперь она только сняла куртку и повесила её на спинку стула.
— Пять дней, — сказала она.
Инна разливала суп по тарелкам из маленькой кастрюли. Лариса подошла к шкафу, потянулась к верхней полке за большой кастрюлей, не нашла её и посмотрела вниз.
— Ты вернула.
— Нет. Ты переставила.
Лариса помолчала.
— Тебе так неудобно.
— Мне привычно.
Лариса взяла пустую кастрюлю с нижней полки, нашла к ней крышку и задержала в руках.
— Куда поставить.
Инна показала на верхнюю полку.
— Туда, где была.
Лариса поставила пустую кастрюлю наверх. Не совсем туда, чуть левее. Инна могла бы поправить, но не стала.
— Полотенце у духовки пусть висит, — сказала она. — Моё.
— А моё.
— Твоё на крючке.
Лариса усмехнулась.
— Раздел имущества.
— Раздел полотенец.
Суп ели молча. Не обиженно, просто устали. За окном соседский мальчик катался по двору на самокате, колёса стучали на стыке плит. Лариса положила ложку.
— Я когда говорю резко, ты мне говори.
— Сначала скажу спокойно.
— А если не услышу.
— Тогда громче.
Лариса кивнула.
— Постараюсь.
Вечером Инна подошла к приоткрытой машинке. Утром, перед Ларисиной поездкой, она только открыла люк, а развесить решила после обеда. После разговора про пять дней вспомнила не сразу. Бельё лежало отжатым и холодным. Лариса сидела на кухне с книгой и не читала, потом пришла в ванную, взяла наволочку за один угол, но не стала командовать, как развешивать. Инна держала другой угол. Они встряхнули ткань над ванной, и наволочка раскрылась между ними белым прямоугольником.
— Ровнее надо, — сказала Лариса.
Инна посмотрела на неё.
— Лар.
— Всё, молчу.
Она прикусила губу, но не ушла. Они повесили наволочку на сушилку вместе. Один край всё равно провис. Лариса протянула руку и остановилась.
— Можно поправлю? — спросила она.
— Можно.
Она поправила. Инна отступила на шаг и выключила свет в ванной не сразу, а когда сестра вышла первой.
Как можно поддержать авторов
Если текст вам понравился, дайте нам знать — отметьте публикацию и напишите пару тёплых строк в комментариях. Расскажите о рассказе тем, кому он может пригодиться или помочь. Поддержать авторов можно и через кнопку «Поддержать». От души благодарим всех, кто уже поддерживает нас таким образом. Поддержать ❤️.