Первый звонок прошёл по столу, как ложка по пустой кастрюле.
Лидия поставила чашку на подоконник и не двинулась. Телефон лежал рядом с раскрытым журналом из поликлиники. На обложке улыбалась женщина в белом свитере, а внутри были упражнения для шеи, советы про давление и кроссворд, где Лидия уже третий день не могла вспомнить слово из семи букв. Звонок замолчал. В комнате сразу стало слышно, как у соседей сверху бегает стиральная машина.
Она протянула руку, перевернула телефон экраном вниз и сама испугалась этого движения.
Потом пошла на кухню, будто там оставила что-то срочное. Ничего срочного там не было. В маленькой кастрюле остывала гречка, на доске лежала половина луковицы, которую надо было убрать в пакет, иначе с утра вся кухня будет пахнуть луком. Лидия открыла пакет, сунула туда луковицу, завязала слишком туго и стала развязывать снова.
Телефон зазвонил второй раз.
— Ну вот, — сказала она пустой кухне.
Дочка звонила обычно после восьми. Сначала быстро, пока шла от остановки к дому.
— Мам, ты не представляешь, что у нас сегодня было.
Потом в подъезде, где хлопала тяжёлая дверь.
— Подожди, сейчас лифт, связь пропадёт.
Потом уже дома, когда она снимала сапоги, командовала детям, отвечала мужу, включала чайник и возвращалась к матери, как к включённой лампе.
Лидия знала всё. В каком кабинете у Маши села батарейка в мышке. Что сказал начальник, когда отчёт не открылся. Почему Игорь опять купил не тот творог. Как Сашка получил замечание на физкультуре, а Варя не хочет делать английский. Она знала фамилию воспитательницы, которая смотрит так, будто ты ей должна, знала, где у них протекает кран, какие шторы Маша хотела в спальню и сколько стоил детский пуховик.
Про свой день Лидия иногда успевала сказать две фразы.
— Я сегодня до рынка дошла.
— Угу, мам, молодец. Ой, подожди, Варя, не трогай ножницы.
Или так.
— У меня опять в колене…
— Ты мазь купила, которую я говорила? Мам, я тебе потом ссылку скину. Слушай, а у нас Игорь вчера…
Лидия не обижалась сразу. Долгое время ей казалось, что так и надо. У Маши работа, дом, дети, вечная спешка. Мать для того и мать, чтобы выслушать. Не чужая же.
Третий звонок застал её в прихожей. Лидия уже надела старый плащ и держала в руке матерчатую сумку. В сумке лежали очки, кошелёк, тонкая кофта и талончик в Дом культуры, купленный ещё неделю назад. На афише было написано «Вечер городского романса». Соседка Тамара позвала.
— Пойдём, Лида. Там наши поют. Не артисты, конечно, но посидим.
Лидия тогда согласилась и почти сразу пожалела. Вечер был Машин. Если не ответить, дочка встревожится. Если ответить, уже никуда не пойдёшь. Маша только начнёт с отчёта, а потом одно за другое, и вот уже девять, потом половина десятого, потом Лидия вешает трубку с горячим ухом и пустой головой.
Телефон замолчал. На экране осталось три пропущенных.
Лидия взяла его, написала «Я занята, перезвоню позже» и долго смотрела на слова. Они были сухие, как записка на дверях кабинета. Она стёрла «занята», написала «не могу говорить», стёрла и это. Наконец отправила одно сообщение.
«Всё хорошо. Позже».
Ответ пришёл сразу.
«Что случилось?»
Лидия сунула телефон в сумку и вышла.
На лестнице пахло жареным луком. У Горбуновых всегда жарили поздно, потому что сын возвращался после смены. Лидия спустилась медленно, держась за перила. Внизу у почтовых ящиков Тамара поправляла шарф перед маленьким зеркальцем из пудреницы.
— Я уж думала, ты передумала.
— Почти.
— А я нет. Я сегодня борщ не доварила, представляешь? Мужу сказала, что взрослый человек сам найдёт хлеб и сметану.
Тамара засмеялась, и Лидия тоже улыбнулась, хотя у неё в сумке снова завибрировал телефон.
В Доме культуры было тепло и тесно. В гардеробе пахло влажной шерстью и пылью от тяжёлых штор. Люди переговаривались вполголоса, кто-то искал место поближе к проходу. На сцене стоял микрофон, за ним пианино с поднятой крышкой. Лидия сидела рядом с Тамарой и сначала не слышала песен. Она слышала телефон. Не звук, она выключила звук ещё у входа, а само знание, что он лежит в сумке и собирает Машино беспокойство.
После третьего романса Тамара наклонилась к ней.
— Ты как будто на вокзале сидишь.
— Дочка звонит.
— Что-то случилось?
— Нет. Просто звонит.
Тамара посмотрела на сцену. Мужчина в сером костюме пел, закрыв глаза, и держал руку у груди так старательно, что Лидии стало неловко за него.
— Просто звонит, — повторила Тамара. — Это тоже бывает много.
Лидия хотела ответить, что Тамаре легко говорить. У неё сын в другом городе, звонит по воскресеньям, и то не всегда. Но промолчала. Нечестно было бы. Каждому своя мера.
После концерта Тамара купила в буфете два стакана чая. Пирожные там были с плотным масляным кремом, и Лидия отказалась.
— Ты давай бери, — сказала Тамара. — Один раз живём, а крем всё равно переживёт нас обеих.
Они стояли у высокого столика без стульев. Лидия пила чай из пластикового стакана, обжигая пальцы через тонкую стенку, и вдруг поняла, что за весь вечер никто ни разу не попросил её подождать, послушать, подтвердить, что чужая обида справедлива. Никто не требовал немедленного участия. Пели плохо, местами даже фальшиво, но она сидела среди людей, и её молчание никому не служило.
Домой она вернулась в половине одиннадцатого. На телефоне было одиннадцать пропущенных, четыре сообщения от Маши и одно от Игоря.
«Лида, Маша волнуется. Вы в порядке?»
От зятя это выглядело серьёзно. Он обычно писал только к праздникам и когда надо было узнать номер счётчика в её старой квартире, пока они там делали ремонт.
Лидия сняла плащ, повесила на крючок, переобулась. На кухне включила свет. Гречка в кастрюле взялась плотным комом. Она поставила чайник и только потом набрала дочь.
Маша ответила сразу, почти на первом гудке.
— Мам! Ты где была?
— В Доме культуры.
— В каком Доме культуры?
— В нашем. На концерте.
На той стороне несколько секунд молчали. Потом Маша сказала уже тише.
— Ты не могла написать нормально? Я чуть с ума не сошла. У тебя возраст, давление. Я Игоря уже хотела к тебе посылать.
— Я написала, что всё хорошо.
— «Всё хорошо. Позже» — это не сообщение. Это вообще ни о чём. Мам, ну правда.
Лидия смотрела, как в чайнике поднимаются мелкие пузырьки. Раньше на этом месте она бы извинилась. Сказала бы, что телефон в сумке, что звук не услышала, что не хотела пугать. Потом Маша выдохнула бы и начала рассказывать, как Варя устроила истерику из-за колготок, а начальник опять поменял сроки. Всё вернулось бы на место.
— Маша, я устала.
— От чего?
Вопрос прозвучал не грубо. Скорее искренне. Так искренне, что Лидии стало больно.
— От наших разговоров.
— В смысле?
— В прямом.
— Мам, ты сейчас серьёзно? Я тебе мешаю звонками?
В голосе дочери сразу появился тот высокий край, после которого Лидия обычно уступала. Не из страха. Просто не хотела добавлять Маше ещё одну беду. Маша и так всё время была на пределе, всё время с кем-то боролась, то с детьми, то с работой, то с Игорем, то с самой собой.
— Не мешаешь, — сказала Лидия. — Но я не могу каждый вечер по два часа слушать всё, что у тебя накопилось. Я слушаю, а потом сижу, как после смены.
— После какой смены?
— После чужой.
Маша резко выдохнула. Где-то рядом у неё звякнула посуда.
— Понятно. То есть я тебя нагрузила.
— Да.
Слово вышло короткое и некрасивое. Лидия даже закрыла глаза.
— Я не хотела так сказать, — добавила она.
— Но сказала, — ответила Маша.
— Потому что это правда.
Маша молчала. Лидия слышала в трубке телевизор, детский голос, Игорево далёкое «что там?». Ей захотелось попросить прощения и забрать всё назад. Сказать, что просто давление, что концерт её разморил, что завтра они поговорят как обычно. Она почти так и сделала.
Но на столе лежал серый талончик из Дома культуры. Тамара засунула его ей обратно в сумку.
— На память, — сказала. — А то будешь думать, что никуда не ходила.
Лидия взяла талончик двумя пальцами и разгладила край.
— Я люблю тебя, Маш. И внуков люблю. И слушать тебя могу. Только не каждый вечер и не так, будто меня самой нет.
— Я разве так?
— Ты не специально.
— Я спрашиваю иногда.
— Спрашиваешь. «Как ты?» И пока я отвечаю, у тебя уже кто-то пролил сок или Игорь не так посмотрел.
— Ну у меня правда там всё время что-то.
— Я знаю.
— Ты не знаешь.
— Не знаю, — согласилась Лидия. — Потому и слушала. Думала, тебе легче. А мне потом тяжело. Я ложусь, и у меня в голове твой начальник, Варины колготки, Сашкина физкультура, ваш кран, Игорев творог. А мой день куда девается?
Маша не ответила.
Чайник отключился. Лидия налила кипяток в чашку с уже лежавшим там пакетиком. Чай сразу потемнел у дна и остался светлым сверху.
— У тебя что сегодня было? — спросила Маша.
Лидия сначала не поняла.
— Сегодня?
— Ну да. Кроме концерта.
Вопрос был неуклюжий, как новый ботинок. Лидия могла бы обрадоваться слишком заметно, но удержалась.
— Утром ходила в поликлинику за рецептом. Очередь была маленькая, но врач задержалась. Потом на рынке купила яблоки. Дома хотела пуговицу пришить к синей кофте и не нашла подходящих ниток. Вот.
— И всё?
— А тебе мало?
— Нет, — тихо ответила Маша. — Просто я не умею про такое спрашивать.
Лидия села за стол. У неё вдруг ослабли плечи.
— Учиться недолго.
— Ты обиделась на меня?
— Да. Но не только обиделась. Устала больше.
— Почему раньше не сказала?
Лидия усмехнулась без веселья.
— Потому что мать. У нас это слово иногда как табуретка. На неё всё ставят.
Маша молчала так долго, что Лидия решила, связь пропала.
— Мам.
— Да.
— Я сейчас не знаю, что сказать.
— И не надо сразу.
— Я правда думала, тебе нормально. Ты же сама всегда спрашивала.
— Спрашивала.
— Значит, я привыкла.
— Мы обе привыкли.
Это было самое честное из всего разговора. Не Маша одна виновата. Лидия сама каждый вечер садилась у окна, пододвигала телефон ближе, откладывала книгу, выключала конфорку под кастрюлей и начинала первой.
— Ну рассказывай.
Так удобнее было чувствовать себя нужной. Так не надо было признавать, что после смерти мужа вечера стали длинными, а заботиться стало почти не о ком. Потом Маша родила второго, вышла на новую работу, начала ссориться с Игорем из-за всего, что раньше проходило между ними молча, и Лидия стала не просто матерью, а местом, куда складывали день. Сначала это согревало. Потом стало давить. А сказать было стыдно. Будто она сдала какую-то старую должность.
— Давай так, — сказала Лидия. — По будням созваниваемся через день. Если что-то срочное, конечно звони. Если не срочное, пиши. И когда говорим, давай не больше получаса.
— По расписанию теперь?
В Машином голосе снова мелькнула обида, но уже слабее.
— По силам.
Маша сопела в трубку.
— А если мне очень надо?
— Тогда скажешь, что очень надо.
— А ты можешь сказать, что не можешь?
— Постараюсь.
— У тебя завтра что?
Лидия посмотрела на календарь у холодильника. Там красным кружком было обведено слово «бассейн». Тамара записала её в группу для начинающих. Лидия не плавала с молодости и уже три раза думала отказаться.
— Бассейн.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Мам, ты же воду не любишь.
— Я не люблю, когда брызгают в лицо. Это другое.
Маша неожиданно фыркнула. Лидия тоже улыбнулась.
— Ладно, — сказала дочь. — Завтра тогда не буду звонить.
— Можешь написать.
— Напишу. Только ты ответь, что дошла.
— Отвечу.
— И мам.
— Что?
— Расскажешь потом, как бассейн?
Лидия посмотрела на свой чай. Верх наконец стал таким же тёмным, как низ.
— Расскажу, — сказала она. — Только ты спроси не между делом.
Они попрощались неловко, без обычного долгого хвоста. Маша не успела рассказать про начальника, Лидия не спросила про колготки. После коротких гудков в квартире стало просторно и непривычно.
Лидия убрала гречку в контейнер, помыла чашку, вытерла стол. Телефон она не понесла в комнату, как делала всегда, а оставила на кухонном подоконнике. Потом достала из сумки талончик, положила его между страницами журнала на кроссворде и вписала наконец слово из семи букв.
«Перерыв».
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Спасибо за ваше внимание к этому тексту. Оставьте, пожалуйста, отзыв — даже несколько строк в комментариях помогают нам становиться лучше. Если хотите, поделитесь рассказом в соцсетях или с близкими. Поддержать авторов вы также можете через кнопку «Поддержать». Спасибо всем, кто уже поддерживает наш канал. Поддержать ❤️.