— Мам, ты только не сердись, — сказала Катя, и по этой фразе Тамара сразу поняла, что речь пойдёт не о здоровье и не о внуках.
Она держала телефон плечом, а перед собой раскрыла тетрадь в клетку. На столе лежали квитанции, чек из продуктового и листок из поликлиники с двумя названиями лекарств. Один препарат она должна была купить ещё весной. Врач тогда сказал спокойно, без испуга.
— Не срочно, но лучше не тянуть.
Тамара и не тянула. Она просто откладывала. Сначала до пенсии, потом до Мишиной получки, потом до того понедельника, когда станет посвободнее. Понедельников за лето набралось достаточно, чтобы листок потемнел по сгибу.
— Я слушаю, — сказала она.
— У нас поездка срывается. Не прямо поездка, база под Псковом на выходные. Скидка хорошая, дети так просились. Нам бы тысяч семь до следующей недели. Я отдам.
Тамара посмотрела на последнюю страницу тетради. Там стояли строчки за август и сентябрь, ровные, почти бухгалтерские. Миша, колонки. Катя, база. Миша, резина. Катя, куртка Лёше. Она не сразу заметила, что свои строки писала иначе. Ботинки потом. Лекарство потом. Калуга потом. Даже не суммы, а отговорки.
— Мам, ты здесь?
— Здесь.
Она взяла ручку и вместо ответа провела черту под сентябрём. Чернила легли толсто, в одном месте расплылись.
— Катюш, я сегодня не скажу. Мне надо посчитать.
На том конце стало тихо.
— Ты чего считать-то будешь? Если нет, так и скажи.
Раньше Тамара в этом месте начинала оправдываться. Объясняла бы, что есть, только надо снять, что на карте неудобно, что она завтра зайдёт в банк. Теперь она ответила не сразу.
— Я и говорю. Сегодня не скажу.
Катя вздохнула не с обидой, а скорее растерянно.
— Ну ладно. Только бронь до вечера.
Телефон погас. Тамара положила его экраном вниз, хотя никто не мог из него выглянуть и упрекнуть. На кухне было слышно, как в ванной капала вода. Кран надо было закрывать до упора, с нажимом, и Тамара всякий раз обещала вызвать мастера после пенсии.
Она снова открыла тетрадь с начала года. Эту тетрадь ей подарили на работе, когда провожали из расчётного отдела. На обложке были золотые листья, уже стёртые по краям. Сначала Тамара записывала туда только коммунальные платежи, потом продукты, потом всё подряд, потому что цены менялись незаметно, а деньги исчезали так, будто в квартире появилась ещё одна дверь.
Январь. Мише на самокат для младшей, хотя у младшей был самокат от старшей. Февраль. Кате на новый стеллаж, потому что старый совсем позорный. Март. Мише на первый взнос за телефон, потому что прежний разбил. А рядом её рукой, помельче, стоматолог осенью.
Она не считала детей жадными. Миша мог приехать в воскресенье и без разговоров отвезти тяжёлые банки на дачу к её сестре. Катя приводила внуков, мыла посуду, ругалась на Тамару за соль и сама потом солила суп. Просто у них давно сложилось так, что у детей всё было срочнее. Сломанный экран, скидка до вечера, поездка, подарок, который нельзя упустить. У Тамары многое было без срока. Ботинки без срока, если не идти далеко. Лекарство без срока, если не болит прямо сейчас. Поездка к однокурснице в Калугу без срока, если можно созвониться.
Она достала из шкафа осенние туфли. Правый каблук стёрся под углом, подошва у носка отходила тонкой щелью. Тамара нажала пальцем, щель открылась, как рот. В этих туфлях она ходила на поминки мужа, на выпускной старшей внучки из детского сада, в поликлинику, на рынок. Они ещё держались, если не попадать под дождь.
Слово держались вдруг показалось ей неприятным. Так говорили про всё, что уже давно просило замены.
На следующий день она пошла не в банк, а в аптеку. Очередь была небольшая. Перед ней мужчина выбирал тонометр для матери и всё повторял продавцу, что нужен простой, без этих ваших сложностей. Тамара держала в руке листок с назначением и чувствовала себя так, будто пришла без очереди, хотя стояла как все.
— Вам оба препарата? — спросила фармацевт.
Тамара хотела сказать, что один, а второй потом. Даже рот уже приготовился к привычной фразе. Она увидела на стекле своё отражение, платок сбился на затылке, воротник плаща загнулся внутрь.
— Оба, — сказала она.
Сумма получилась неприятная. Не страшная, не невозможная, а именно неприятная, потому что такую сумму она вчера почти перевела бы Кате, не спрашивая себя дважды.
После аптеки она зашла в обувной. В отделе пахло новой кожей и картоном от коробок. Молодая продавщица поставила перед ней две пары. Одни были красивые, мягкие, но с тонкой подошвой. Другие проще, тёмно-серые, с устойчивым каблуком и молнией сбоку.
— Эти вам удобнее будут, — сказала продавщица и присела рядом, чтобы помочь с застёжкой.
— Я сама, — сказала Тамара.
Она застегнула молнию, встала, прошла до зеркала. Нога вдруг оказалась не виноватой, не капризной, а просто ногой, которой надо ходить. Тамара сделала ещё несколько шагов. Ничего не тёрло.
— Беру.
Она произнесла это быстро, пока не начала считать, кому теперь не хватит.
Дома её уже ждал пропущенный звонок от Миши. Потом второй. Потом короткое сообщение.
Мам, набери, когда сможешь.
Миша ответил сразу.
— Мам, у тебя всё нормально?
— Нормально.
— Катя сказала, ты какая-то странная.
Тамара села на табурет, сняла одну новую туфлю и поставила рядом со старой. Разница была такой простой, что даже смешно.
— Я не странная. Я расходы смотрю.
— А что случилось?
— Ничего не случилось. В том и дело.
Он помолчал.
— Слушай, я как раз хотел попросить. Мне на объектив не хватает. Там на работе один продаёт почти новый. Я понимаю, не к спеху, но если можешь…
Фраза не к спеху легла точно на тот листок из поликлиники. Тамара закрыла глаза, но ненадолго.
— Не могу, Миш.
— Совсем?
— Сейчас нет.
— Понял.
В его голосе не было ни злости, ни обиды. Была привычка к другому ответу, и она на секунду зашаталась.
— Ты если из-за Катькиной базы, так я тут ни при чём, — добавил он уже бодрее.
— Я не из-за базы. Я лекарства купила и обувь.
Миша как будто не нашёл, куда поставить эти слова.
— Ну… правильно.
— Да.
— А что за лекарства?
— Обычные. По назначению.
Он кашлянул.
— Мам, ты говори вообще-то, если надо.
Тамара едва не ответила привычно, что ничего не надо. Но посмотрела на коробки из аптеки, которые лежали на краю стола.
— Хорошо. Буду говорить.
Вечером пришла Катя. Без детей, в короткой куртке, с мокрыми от дождя волосами у висков. Она принесла хлеб и творог.
— Это тебе. Не начинай только, что у тебя всё есть.
Тамара поставила чайник. Катя сняла обувь и заметила коробку у двери.
— Купила?
— Купила.
— Хорошие.
Она сказала это осторожно, словно Тамара могла передумать и отнести покупку обратно.
За чаем Катя вертела ложку в пальцах.
— Мам, мы, наверное, правда часто просим.
Тамара положила перед ней тарелку с хлебом.
— Часто.
Катя покраснела, быстро и некрасиво, как краснеют взрослые люди, когда их застали не на подлости, а на удобной привычке.
— Я же отдаю.
— Не всегда. Но дело не только в этом.
Катя открыла рот и закрыла. На кухне стало слышно, как чайник щёлкнул и затих.
— Я не хочу ругаться, — сказала Тамара. — И считать вам каждый рубль не хочу. Но теперь у меня в начале месяца будут мои лекарства, обувь, дорога, если я куда-то собралась. А потом уже помощь.
— Дорога куда?
— В Калугу. К Нине. Мы с ней с весны договариваемся.
Катя удивилась.
— Ты мне не говорила.
— Я сама себе не говорила толком.
Катя посмотрела на неё с беспомощной улыбкой. В этой улыбке было и смущение, и остаток детского желания, чтобы мама опять всё уладила сама и не менялась на глазах.
— А с базой тогда что?
— Если вам очень надо, съездите подешевле или позже. Я в этом месяце не дам.
Катя кивнула. Не сразу, но кивнула.
— Лёша будет ныть.
— Будет.
Они обе почему-то засмеялись. Недолго. Смех вышел не весёлый, но живой.
В субботу Миша приехал менять прокладку в кране. Принёс маленькую коробочку с резиновыми кольцами, долго возился под раковиной, ругался шёпотом, потом позвал Тамару проверить. Вода перестала капать.
— Вот, — сказал он. — Бесплатный ремонт от сына.
— Бесплатный не бывает, — сказала Тамара. — Я тебя супом кормить буду.
— Это я переживу.
За обедом он рассказал, что объектив купил кто-то другой. Рассказал спокойно, даже с облегчением. Потом спросил, какие именно лекарства ей назначили. Тамара принесла коробки. Он сфотографировал названия, потом убрал телефон.
— Я не для контроля. Просто чтобы знать.
— Знай, — сказала она.
Катя пришла позже с детьми. Лёша действительно ныл, что база сорвалась, но быстро занялся старым конструктором в комнате. Младшая внучка примерила Тамарины новые туфли, прошла в них от шкафа до дивана и чуть не упала.
— Нельзя, — сказала Катя. — Это бабушкины.
Тамара услышала в этом слове не запрет, а признание. Бабушкины. Не временно купленные для всех, не вещь, которую можно вернуть ради более срочного, а её.
В понедельник она снова открыла тетрадь. На новой странице написала октябрь и долго сидела с ручкой над первой строкой. Раньше там обычно появлялись коммунальные платежи. Они никуда не денутся, их надо платить, и Тамара это знала. Но впервые ей захотелось увидеть другой порядок.
Она написала лекарства и поставила сумму. Ниже обувь. Ещё ниже Калуга. Потом уже квартира, свет, продукты, подарки внукам, помощь детям, если останется.
Слово если вышло маленьким, но ясным.
Она позвонила Нине. Та ответила не сразу, с шумом улицы в трубке.
— Тамар, ты?
— Я. Скажи, в конце месяца тебе удобно?
— Для чего?
— Я приеду.
Нина молчала ровно столько, чтобы Тамара успела испугаться собственной смелости.
— Наконец-то, — сказала Нина. — Я уж думала, ты меня до зимы обещаниями кормишь.
Тамара посмотрела на новую страницу тетради. Первая строка уже подсохла, чернила не размазывались.
— Нет, — сказала она. — В этот раз я сначала билет куплю.
Спасибо, что читаете наши истории
Если история тронула вас, расскажите нам об этом в комментариях — такие слова мы перечитываем не раз. Поделитесь ссылкой с теми, кто любит хорошие тексты. При желании вы можете поддержать авторов через кнопку «Поддержать». Наше искреннее спасибо всем, кто уже помогает нам продолжать эту работу. Поддержать ❤️.