— Чужого человека в дом?
Галя держала трубку плечом, потому что обе руки были заняты простынёй. Простыня зацепилась за угол больничной кровати, взятой напрокат, и никак не хотела идти ровно. Пётр лежал на боку, молчал, терпел, но по его шее было видно, как ему хочется повернуться обратно и чтобы всё это закончилось.
— Не чужого, а помощницу, — сказала Галя. — Она у соседки после инсульта работала.
— Гал, ну ты даёшь, — сказала в трубке Лариса, Петина сестра. — Он тебе кто, посторонний мужчина?
Галя выдернула простыню резче, чем надо. Пётр охнул.
— Прости, Петь.
— Нормально, — сказал он в подушку.
Лариса что-то спрашивала, но Галя не сразу разобрала. В комнате работал маленький компрессор от противопролежневого матраса, тихо гудел у стены. До выписки она не знала, что такие вещи бывают в обычной квартире, рядом с книжным шкафом и фотографиями детей в школьных рамках.
— Я говорю, семья для этого и существует, — повторила Лариса громче. — Сегодня тяжело, завтра легче. Мы все через это проходили.
Галя хотела спросить, через что именно Лариса проходила, если её муж после аппендицита сам на третий день ходил в магазин за минералкой. Но Пётр лежал рядом, и спорить так, будто его здесь нет, было стыдно.
— Я не отказываюсь, — сказала она. — Я прошу четыре часа во вторник и четыре в пятницу.
— За деньги.
— Да.
В этом «да» оказалось всё, за что её теперь можно было не любить. Не бедность, не болезнь, не старость, а деньги, отданные чужой женщине за то, что вроде бы должна была делать жена.
Пётр вернулся из больницы двенадцать дней назад. Операция была на кишечнике, тяжёлая, с осложнениями, потом реанимация, потом отделение, где Галя сидела на пластиковом стуле у стены и училась различать трубки, пакеты и назначения. Дома трубок уже не было, но слабость осталась. Пётр не мог резко вставать, ел маленькими порциями, забывал, когда пил лекарство, боялся кашлянуть и долго собирался, прежде чем попросить помочь ему дойти до туалета.
В первый день после выписки все приезжали. Сын Костя привёз складной стул для душа, поставил его в ванную и сам испугался, как тесно стало между стиральной машиной и раковиной. Невестка принесла контейнеры с котлетами. Лариса раскрыла пакеты с одноразовыми пелёнками и сказала, что теперь главное — режим. Пётр лежал бледный, с серой щетиной, и всем благодарно кивал.
На третий день котлеты закончились. На пятый Костя позвонил из машины и сказал, что забежит в субботу, если младшая не заболеет окончательно. На седьмой Лариса прислала сообщение, что ей самой надо к кардиологу и она, конечно, мысленно с ними. На десятый день Галя проснулась в четыре утра от того, что Пётр звал её шёпотом. Он хотел пить и не мог дотянуться до кружки, потому что она поставила её на тумбу не с той стороны.
Она поднялась слишком быстро и ударилась коленом о край кровати.
— Господи, Петь, ну ты же видел, где кружка.
Он замолчал так, что лучше бы ответил.
В шесть утра она сидела на кухне, держала в руке таблетницу и не могла вспомнить, дала ему ночное обезболивающее или только собиралась. На столе лежала инструкция, исписанная её пометками. Утро, день, вечер, ночь. До еды. После еды. Не совмещать. Запивать. Отменить при температуре. Все слова были понятные, но вместе они делали из неё человека, которому нельзя закрыть глаза.
Тогда она и позвонила Зине с пятого этажа. У той мать два года назад лежала после инсульта, и Галя помнила не саму болезнь, а как Зина однажды спустилась к подъезду с мокрыми волосами и в разных тапках. Зина дала номер женщины по имени Надя.
— Она не медсестра, — предупредила Зина. — Уколы не делает. Но помыть, перестелить, посидеть, поднять правильно, покормить — это умеет. И не сюсюкает.
Галя записала номер на полях инструкции. Потом долго смотрела на него, будто это было не спасение, а расписка в собственной несостоятельности.
Первый разговор с Надей оказался коротким. Надя спросила, какой вес у больного, ходит ли до туалета, есть ли ходунки, кто рядом ночью, какие дни нужны. Говорила спокойно, без сочувственных вздохов.
— Четыре часа два раза в неделю, — сказала Галя и услышала, как странно это звучит. Будто она покупала себе не помощь, а воздух.
Надя назвала сумму. Галя посчитала в уме. Придётся отложить ремонт окна на кухне и отказаться от поездки в санаторий, за которую она уже внесла задаток. Санаторий был смешным словом в комнате, где Пётр учился садиться без боли.
— Подходит.
После звонка Галя пошла к Петру. Он лежал с закрытыми глазами, но не спал.
— Я договорилась, — сказала она.
— С кем?
— Будет женщина приходить. Помогать.
Пётр открыл глаза и посмотрел не на неё, а на потолок.
— Ясно.
— Что ясно?
— Ничего.
— Петь.
Он помолчал.
— Мне стыдно.
Галя села на край стула. На кровать садиться было нельзя, матрас сразу начинал шуршать и сползать.
— А мне страшно, — сказала она. — Я тебя вчера чуть не уронила.
Вчера он встал к раковине умыться. Ноги дрожали, рука искала стену, а Галя держала его под локоть и вдруг поняла, что он тяжелее, чем вся её решимость. Он стал оседать, она подхватила его за пояс, больно потянула себе спину и закричала не от страха даже, а от злости. Потом оба молчали. Он сидел на стуле для душа, а она стояла рядом с полотенцем, и вода капала с его подбородка на грудь.
— Я не хочу на тебя орать, — сказала она теперь. — Вот и всё.
Пётр повернул голову. Лицо у него стало чужое после больницы, но глаза были прежние, внимательные и немного насмешливые, когда он хотел спрятать неловкость.
— А за деньги можно не орать?
— За деньги можно выспаться два раза в неделю и не делать из тебя мешок, который надо перетащить.
Он усмехнулся, но сразу поморщился.
— Лариска будет шуметь.
— Уже шумит.
В субботу родственники приехали «посмотреть, как устроились». Это сказала Лариса, хотя все понимали, что она приехала посмотреть на Надю ещё до её первого визита. Костя привёз упаковку воды и стоял в прихожей, не снимая куртки, потому что ему надо было дальше в секцию к младшей. Невестка Ира прошла на кухню, открыла холодильник и начала переставлять контейнеры. Лариса сняла сапоги, надела Галины тапки без спроса и пошла в комнату к брату.
— Петечка, ну как ты?
Галя услышала это «Петечка» из кухни и закрыла глаза. До операции Лариса называла брата Петькой, когда сердилась, и Петром, когда просила занять денег. Теперь он стал Петечкой, и от этого в комнате сразу сделалось теснее.
Пётр отвечал тихо. Галя наливала чай, ставила чашки на поднос, резала батон. Ира подошла ближе к раковине.
— Галь, а правда, сиделку берёте?
— Помощницу.
— Ну да.
Ира сказала это не осуждающе, скорее осторожно, но Галя уже слышала во всяком «ну да» продолжение.
За столом Лариса дождалась, когда Костя сядет, и заговорила так, будто вопрос обсуждался давно и всеми, кроме Гали.
— Я считаю, не надо торопиться с чужими людьми. Сейчас мошенников полно. Потом вещи пропадут, лекарства перепутает, ещё что-нибудь.
— Она по рекомендации, — сказала Галя.
— Рекомендации тоже разные бывают.
Костя помешал чай. Ложка звякнула о край стакана.
— Мам, может, правда пока сами? Я по выходным буду приезжать.
— По выходным ты уже приезжаешь, — сказала Галя. — На двадцать минут.
Он покраснел.
— Ну у меня работа, дети.
— У меня тоже есть работа.
— Ты же в отпуске.
Галя посмотрела на сына. Он сказал это не со зла. Для него отпуск был словом из трудового кодекса, а не ночами, когда она вскакивала от каждого шороха.
— Отпуск закончится через неделю, — сказала она. — Потом я буду работать из дома. И ухаживать. И готовить. И стирать. И следить за лекарствами. И ночью вставать.
Лариса положила ладонь на стол.
— Галочка, но он же твой муж.
Галя вдруг увидела, что у Ларисы аккуратно накрашены ногти. Нежно-розовый лак, тонкий серебристый ободок у края. Лариса всегда умела приходить в чужую беду собранной, с сумочкой, где лежали салфетки, валидол и советы.
— Именно, — сказала Галя. — Муж. Не пациент на моей смене.
В комнате что-то стукнуло. Все замолчали. Галя вскочила первой.
Пётр пытался дотянуться до ходунков. На пол скатилась пластиковая бутылка. Он сидел на краю кровати, белый от усилия.
— Ты куда?
— В туалет, — сказал он с раздражением. — У вас там заседание.
Костя подбежал помогать, но встал не с той стороны и схватил отца под мышки. Пётр вскрикнул.
— Не так, — резко сказала Галя. — Подожди. Руку сюда. Петь, на счёт три.
Она показала Косте, как держать. Сама подставила Петру ходунки, убрала с дороги коврик, который Лариса утром подвинула к кровати «чтобы ногам теплее». Пётр поднялся, сделал два коротких шага, остановился. На его виске выступил пот.
В этот момент Галя уже не спорила. В ней не осталось слов для доказательств. Был только коридор, слишком узкий для двух взрослых и ходунков, дверь в туалет, которую надо было заранее открыть, и Костя, растерянный от того, что помогать оказалось не общим чувством, а точным движением.
Когда Пётр вернулся в кровать, Лариса уже снимала Галины тапки.
— Мы поедем, наверное. Ты не обижайся. Я просто переживаю.
— Я знаю.
— Семья должна держаться вместе.
Галя кивнула.
— Тогда приходи во вторник с десяти до двух.
Лариса замерла.
— Во вторник я не могу.
— В пятницу.
— У меня запись.
— В четверг вечером?
— Гал, ну ты же понимаешь, у меня тоже жизнь.
Галя не ответила. Лариса сама услышала своё слово и быстро стала застёгивать пальто.
Надя пришла во вторник ровно в десять. Невысокая, широкая в плечах, в простой тёмной куртке. У двери достала из пакета сменные тапочки и бутылочку антисептика.
— Где руки помыть?
Галя провела её в ванную, потом в комнату. Пётр лежал напряжённый, как перед осмотром.
— Здравствуйте, Пётр, — сказала Надя. — Я Надя. Командовать буду только по делу.
Он хмыкнул.
— Уже хорошо.
Галя стояла у шкафа и не знала, куда деть себя. Она заранее разложила чистое бельё, полотенца, пелёнки, лекарства. На кухне сварила гречку, хотя Надя сказала, что готовить не надо. Всё равно казалось, что чужая женщина сейчас увидит её дом с изнанки. Пыль за батареей, перекошенную дверцу тумбы, Петины носки, которые сушились на спинке стула.
Надя ничего не рассматривала. Она спросила, где чистая вода, где пакет для мусора, можно ли отодвинуть кресло. Потом показала Петру, как повернуться, чтобы не тянуть живот. Говорила с ним не как с ребёнком и не как с начальником, а просто.
— Сейчас будет неприятно, но быстро. Дышим. Не геройствуем. Если больно, говорим.
Пётр слушался. Даже слишком. Галя почувствовала укол обиды и тут же устыдилась. С ней он спорил, ворчал, отказывался пить кисель, сердился на подушку. С Надей он был послушный и вежливый.
— Вам лучше выйти, — сказала Надя, не оборачиваясь. — Не потому что мешаете. Просто человеку легче, когда родные не видят его беспомощным.
Галя хотела возразить, но Пётр повернул голову.
— Иди, Гал.
Она вышла на кухню. Там было тихо. Не надо было прислушиваться к каждому шороху, потому что в комнате был другой взрослый человек, который знал, что делать. Галя села на табурет и впервые за много дней не стала пить чай стоя.
Через полчаса Надя позвала её. Пётр лежал на свежей простыне, умытый, побритый электрической бритвой, с расчёсанными волосами. В комнате было открыто окно на щёлку. Компрессор у стены всё так же гудел, но звук перестал казаться единственным звуком в квартире.
— Ему надо поесть через двадцать минут, — сказала Надя. — Я помогу. Вы пока сходите.
— Куда?
— Куда хотите. В аптеку, в магазин, вокруг дома. Только не бегом.
Галя посмотрела на Петра. Он отвёл глаза.
— Иди, — повторил он. — Купи себе этот творог, который ты любишь.
— Тебе нельзя творог.
— Вот себе и купи.
На улице было мокро после ночного снега. У подъезда дворник скалывал ледяную корку у ступенек. Галя дошла до аптеки, купила лекарство по списку, потом зачем-то зашла в хозяйственный и долго выбирала резиновые перчатки. Не медицинские тонкие, а плотные, с ребристой ладонью. Те, что лежали дома, порвались, и она всё стирала голыми руками.
На обратном пути ей позвонила Лариса.
— Ну как ваша женщина?
— Работает.
— И ты её одну с Петей оставила?
— Да.
— Смелая ты.
Галя остановилась у подъезда. По козырьку капала вода, и дворник отодвинулся, чтобы она прошла.
— Ларис, приезжай в пятницу с десяти до двух. Посидишь сама, я Надю отменю.
В трубке стало тихо.
— В пятницу я не могу, я же говорила.
— Тогда она придёт.
— Ты теперь всё будешь деньгами решать?
— Нет. Только то, за что никто больше не берётся.
Галя отключила звонок первой. Раньше она так не делала. Ей всегда казалось, что разговор надо довести до примирения, хотя бы до спокойного тона. Но сейчас спокойного тона не было. Было время до следующей таблетки и мокрый пакет с перчатками в руке.
Вечером Костя приехал без детей. Постоял в комнате у отца, спросил про самочувствие. Пётр ответил, что после бритья похож на человека. Костя засмеялся неуверенно.
На кухне он помог Гале снять с сушилки бельё. Делал это неловко, складывал простыни комком.
— Мам, ты на меня обиделась?
— Устала.
— Я правда не могу часто. На работе сейчас завал.
— Я понимаю.
— Но с деньгами мы поможем.
Галя взяла у него простыню, расправила.
— Деньги нужны. Только не вместо рук. Приезжай в субботу на два часа. Не в гости. Я покажу, как его поднимать, где лекарства, как менять бельё. Потом будешь делать сам.
Костя посмотрел на дверь комнаты.
— А если я боюсь?
— Я тоже боюсь.
Он кивнул. В этом кивке было больше пользы, чем в упаковке воды.
В пятницу Надя пришла снова. Лариса утром прислала длинное сообщение, где были слова «обидно», «чужие люди», «не по-нашему» и опять «семья». Галя прочитала до середины и отложила телефон на подоконник. Отвечать не стала.
Пётр в этот день был сердитый. Ночью болело, утром поднялась температура до тридцати семи и двух, врач по телефону сказал наблюдать. Пётр отказался от каши, от воды и от того, чтобы Надя помогала ему дойти до ванной.
— Я сам.
— Сам так сам, — сказала Надя. — Я рядом.
Он сделал три шага и остановился.
— Чёрт.
Надя молча подставила руку. Пётр взялся. Галя стояла в дверях и держала в ладони чистую футболку.
— Не смотри, — сказал он ей.
Она вышла, хотя внутри всё сопротивлялось. На кухне включила воду, чтобы не слышать, как он злится на свою слабость. Потом выключила. Слышать всё равно приходилось, просто теперь это не было только её обязанностью.
После ухода Нади Пётр долго молчал. Галя принесла ему бульон, поставила на тумбу.
— Остынет.
— Гал.
— Что?
— Ты не думай, что я рад.
— Я и не думаю.
— Но с ней проще.
Галя села рядом.
— Знаю.
— Потому что она уйдёт.
Он сказал это с трудом, но точно. Галя посмотрела на его руку поверх одеяла. Рука была худая, с синяками от больничных игл, но это была та самая рука, которой он когда-то держал лестницу, пока она красила потолок в коридоре, тащил с рынка арбуз, чинил детям велосипед.
— Я тоже хочу иногда уходить, — сказала она.
Он кивнул.
— Уходи.
— И возвращаться.
— Возвращайся.
В субботу Костя пришёл к десяти. Без куртки на плечах, без спешки. Галя показала ему, как убрать коврик, как поставить ходунки, как не тянуть отца за руки. Пётр ворчал, что они устроили учебный полигон, но терпел. Потом Костя сам перестелил простыню и вспотел.
— Я думал, это легче.
— Все так думают, — сказала Галя.
Лариса появилась через неделю. Принесла пирожки, творожную запеканку и новое недовольство, но уже не такое громкое. Села на кухне, сняла перчатки, посмотрела на расписание на холодильнике. Галя написала его крупно, чтобы не держать всё в голове. Надя, вторник, пятница. Костя, суббота. Врач, четверг. Лекарства без сокращений, простыми словами.
— Прямо график, — сказала Лариса.
— Да.
— А мне что делать?
Галя налила ей чай.
— Можешь по средам приносить суп. Только без капусты, ему пока нельзя.
Лариса поджала губы.
— Суп я могу.
— И посидеть час, пока я схожу в магазин.
— Час могу.
Они обе понимали, что это не примирение. Просто у семейного долга впервые появились часы, продукты и конкретная среда. Так с ним стало труднее спорить.
В следующую пятницу Галя вышла из дома без списка. Надя осталась с Петром, Лариса обещала зайти после обеда с супом, Костя написал, что будет завтра. В сумке лежали ключи, кошелёк и новые перчатки, купленные во вторник.
Галя дошла до сквера за поликлиникой. Там скамейки были мокрые, сидеть нельзя. Она постояла у ограды, посмотрела, как две женщины ведут под руки старика. Потом купила в маленьком магазине два пирожка с рисом и яйцом. Ей нельзя было горячее на ходу, у неё давно болел желудок, но она всё равно откусила уголок прямо у витрины.
Домой она вернулась через три часа с небольшим. Не через четыре. Полный срок ещё пугал её, будто она уходила слишком далеко. В комнате Пётр сидел в кресле у окна. Надя раскладывала чистые полотенца.
— Рано, — сказал Пётр.
— Замёрзла.
— Врёшь.
Галя сняла пальто и повесила его в прихожей, не бросила на стул, как делала последние недели. Потом прошла к нему. Пётр протянул руку, и она взяла её не для того, чтобы поднять, пересадить или проверить температуру. Просто подержала.
— Чай будешь? — спросила она.
— Буду.
Надя тихо закрыла сумку и не стала выходить из комнаты раньше времени. До двух оставалось ещё сорок минут.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Спасибо, что были с этой историей до последней строки. Оставьте своё мнение в комментариях — мы внимательно читаем каждое слово. Если вам хочется помочь каналу расти, поделитесь рассказом с друзьями. А поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Огромная благодарность всем, кто уже это делает. Поддержать ❤️.