В семь ноль пять его кровать вздрогнула, словно от лёгкого толчка, и в стену у изголовья вгрызлась дрель. Сначала короткими рывками, потом злым, тянущимся визгом.
Алексей Петрович рывком сел. Подушка скатилась на пол. Сердце ухнуло вниз, в живот, и там забилось — частое, неровное. Он посидел, держась пальцами за край матраса, пока шум не стал фоном. В углу мерцал экран стареньких часов с радио: 7:06.
«Ну что за люди, с утра пораньше…» — подумал он, нащупывая ногами тапки. Левый так и остался под креслом, поэтому дошёл до кухни в одном, шаркая босой ступнёй по линолеуму. Открыл кран, подставил стакан, сделал два больших глотка. Вода была тёплая, ночная. От неё немного полегчало в груди.
Дрель за стеной затихла. Алексей Петрович даже успел расслабить плечи, но вместо визга начался глухой стук — что-то сбивали кувалдой или ломали плитку. Взрыв смеха, крик:
— Кость, держи ровно!
Голоса были молодые, мужские. Наверное, жильцы из сто пятой, что въехали месяц назад. Он их видел пару раз: двое парней в спортивных куртках, худые, с коробками и рулонами под мышкой. На лестничной площадке один тогда вежливо сказал:
— Здрасьте, дедушка.
Алексей Петрович промычал что-то невнятное, смутившись от этого «дедушки». Потом долго вспоминал, когда к нему в последний раз обращались по имени-отчеству, а не так вот, вскользь, как к декорации в подъезде.
Он был на пенсии второй год. Тридцать лет проработал инженером-конструктором на заводе, привык к чертежам, тишине, к тому, что мысль лучше всего слышна, когда вокруг только гул ламп и шелест бумаги. После развала завода подрабатывал то там, то тут. В последние годы чертил в программе для одной небольшой фирмы — дома, у окна, где стоял стол. Квартира на девятом этаже раньше нравилась ему особенно за тишину. Под окнами — карманный двор, скамейка, пара тополей. Шоссе за домами приглушало гул машин до ровного далёкого шума, к которому он привык.
Последний месяц всё поехало. Сначала в сто третьей начали менять окна — неделю там резали профили и перфоратором долбили бетон. Потом в сто первой плитку в ванной, запах пыли стоял в подъезде так, что хотелось вымыть нос. Теперь сто пятая. Ему казалось, что перфораторы передают эстафету друг другу по стояку.
Он пробовал терпеть. Утешал себя тем, что ремонт когда-нибудь кончится. Ставил на кухне радио погромче, пытался читать новости в планшете. Но дрель то стихала, то выла снова, и в голове нарастала тупая боль. Давление скакало, таблетки от гипертонии приходилось пить чаще. Ночью, когда вроде бы всё затихало, у молодёжи над девятым начиналась своя жизнь: смех, музыка, басы, которые шли по стенам, как по барабанам.
Однажды вечером он не выдержал. Было уже почти одиннадцать, снизу грохотало так, что дребезжали стёкла в серванте. Алексей Петрович встал, надел драные домашние штаны, сунул ноги в кроссовки прямо на босу ногу и пошёл к дверям.
Он дёрнул цепочку, открыл, вышел на площадку. Там вибрировали стены, в почтовых ящиках подскакивали дверцы. За дверью сто пятой выл тонкий визг болгарки.
Алексей Петрович сжал кулак и стукнул по двери. Три раза, громко.
Шум сразу же стих. Через несколько секунд дверь приоткрылась. В проёме показался парень в серой майке, всклокоченный, с защитными очками на лбу и белыми разводами шпаклёвки на груди.
— Чё? — спросил он и тут же поправился: — Ой, добрый вечер. Что-то случилось?
— Случилось, — выдохнул Алексей Петрович. — Время уже. Ночь на дворе.
Он вдруг услышал, как дрожит у него голос, и это разозлило его ещё больше.
— А, да, — парень оглянулся назад. — Мы сейчас заканчиваем. Нам реально некогда, мы сегодня только до…
— До утра? — сорвался Алексей Петрович. — Вам наплевать, что у людей по стенам всё ходуном ходит? Что тут пожилые, больные? Что мне утром к врачу, а я не сплю?
Собственные слова показались ему чужими, крикливыми, как у телевизионных скандалистов. Парень в дверях поник, словно его ударили не голосом, а рукой.
— Ладно-ладно, — пробормотал тот. — Больше не будем. Извините.
Дверь закрылась осторожно. Шум и правда не возобновился. В тишине слышно было, как сверху хлопнула дверь лифта.
Алексей Петрович постоял ещё секунду, чувствуя, как в нём опадает этот горячий комок. По пути домой он покосился на дверной глазок сто третьей — квартиры были пустые, но ему показалось, что за ним кто-то наблюдал. Возвращаясь в квартиру, он поймал своё отражение в зеркале в коридоре. Уставшее, постаревшее.
«Кричать на мальчишек… Молодец. Герой», — подумал он с неприятной насмешкой над собой.
Ночью ему было тяжело заснуть не от шума, а от стыда. Он вспоминал, как в советские годы над его головой в коммуналке целыми ночами кололи дрова для печки. Тогда он думал, что никогда не станет человеком, который стучит в потолок шваброй.
Утром его разбудил не перфоратор, а звонок в дверь. Он посмотрел на часы на тумбочке — девять без десяти. Накинул рубашку, поплёлся в коридор. В глазок — вчерашний парень, только уже в чистой футболке, с пакетом в руке.
— Здравствуйте, — сказал тот, когда Алексей Петрович открыл. — Мы вчера, ну, правда… Не рассчитали. Вот вам. Шоколад. И ещё… Если мы будем шуметь, вы нам, пожалуйста, скажите. Мы не против договориться.
В пакете была плитка тёмного шоколада и пачка чая. Алексей Петрович смутился, пробормотал что-то благодарное, кивнул. Они неловко постояли в дверях, потом разошлись.
До вечера было тихо, но ощущение всё равно не уходило. Словно он выиграл маленький бой, но проиграл что-то внутри. Стоило подумать о том, что снова придётся кому-то стучать, как в груди начинало щемить.
На следующий день дрель заработала снова. Теперь хотя бы с десяти, не с семи. Но тянулась почти до девяти вечера. В перерывах начиналась музыка у молодёжи наверху — басы, от которых Алексей Петрович просыпался по ночам. На них он ещё ни разу не жаловался — не решался. Вставлял в уши беруши, но сквозь них всё равно пробивался низкий гул.
К концу недели он заметил, что стал просыпаться за час до будильника, прислушиваясь к тишине, как к минному полю. Любой стук казался началом очередного ада. В аптечке опустела пластинка таблеток, пришлось идти в аптеку за новой.
По дороге домой он заглянул в ЖЭУ, где за столом сидела знакомая женщина-управляющая — низкая, в очках на цепочке.
— Алексей Петрович, как здоровье? — спросила она, раскладывая какие-то бумаги.
— Шумно, — ответил он. — Ремонт за ремонтом. Это вообще законно, столько сверлить?
Она вздохнула.
— По закону о тишине им можно делать ремонт в будни с девяти до часу и с трёх до семи вечера. В выходные покороче. Мы можем только просить. Напоминание повесить на доску. Хотите, напишу объявление?
Он поморщился. Объявления в подъезде у них висели уже годами: «Не ставьте велосипеды», «Выносите мусор вовремя», «Не курить». Люди их читали, вздыхали и делали по-своему.
— Спасибо, не надо, — сказал он. Постоял. — А у нас в доме старшая по подъезду ещё активна?
— Наталья Сергеевна? Как же. Она всех строит, — с уважением сказала женщина. — В чате дома тоже есть.
Чат дома. У Алексея Петровича в телефоне был только старый кнопочник. Но внучка полгода назад подарила ему смартфон, настроила. Там уже стоял мессенджер, но он пользовался им только, чтобы писать ей смайлики.
Дома он сел за стол, достал из ящика её листочек с паролями, поискал в телефоне «Дом 14, подъезд 3». Чат нашёлся быстро. Человек сорок: фотографии кошек, объявление о сломанном лифте, жалобы на дворников.
Он долго думал, прежде чем написать. Пальцы неловко падали на экран. Сначала хотел набрать что-то вроде: «Уважаемые соседи, прошу прекратить бесконечный шум», но стёр. Заменил на более сдержанное.
«Добрый день. Это Алексей Петрович из 97. В подъезде много ремонтов и громкой музыки. Я плохо сплю, давленик. Может, договоримся о часах, когда можно шуметь, а когда нет?» — отправил он, перепутав в спешке одну букву.
Ответ пришёл раньше, чем он успел отвести глаза от экрана.
«Алексей Петрович, здравствуйте, это Наталья Сергеевна, старшая. Вы правы. Давайте обсудим».
Потом посыпались другие реплики. Кто-то жаловался на дрель в сто пятой. Кто-то защищал ремонтников, мол, «им тоже надо жить». Одна молодая женщина из сто девятой написала: «У меня маленький ребёнок, он днём спит. Если в это время сверлят, он просыпается и орёт. Давайте точно распишем время».
Алексей Петрович читал и чувствовал странное облегчение. Оказалось, шум бесит не только его. Но язык не поворачивался требовать жёстко. Вместо этого он предложил:
«Есть закон о тишине. Можно шуметь с 9 до 13 и с 15 до 19. Ночью, понятно, нельзя. Может, устроим общее правило для нашего подъезда? И если кто-то собирается работать перфоратором — пишите сюда заранее».
Следующие два часа чат кипел. Наталья Сергеевна предлагала «собрание жителей». Молодой парень из сто пятой наконец подключился и отозвался:
«Это Костя из 105. Мы делаем ремонт. Готовы шуметь по расписанию. Давайте обсудим».
Наталья Сергеевна позвонила Алексею Петровичу вечером сама. Голос у неё был бодрый, хозяйственный.
— Алексей Петрович, так. Надо не в чате ругаться, а с людьми разговаривать, — сказала она. — Завтра в семь вечера подъеду к вашему подъезду. Пойдём вместе к этим… Как их… музыкантам сверху и ремонтникам из сто пятой. Согласны?
Он положил трубку с лёгким удивлением: не ожидал, что всё так быстро перейдёт из буковок в живую дверь. Соглашаться было страшновато, но он решил, что отступать поздно.
Всю ночь он мысленно репетировал разговор: как скажет, что тоже когда-то был молодым, слушал Высоцкого на всю катушку, но теперь у него сердце и таблетки; как попросит уважать соседей. Каждый раз его воображаемая речь распадалась на обрывки.
На следующий день он убрал в коридоре, вытер пыль с полки, зачем-то перевесил куртку на другой крючок. К семи без пяти уже стоял у двери, прислушиваясь к подъезду. Лифт звякнул, на площадке появилась невысокая плотная женщина в светлом плаще. В руках у неё была папка.
— Ну что, пойдём? — бодро сказала Наталья Сергеевна.
Он кивнул. Сначала поднялись на десятый, к музыкантам, как она их назвала. Там жила пара молодых людей, снимающих квартиру. Алексей Петрович их знал лишь по звуку: по вечерам колонки, смех. Вживую они оказались бледной девушкой с перекрашенными светлыми волосами и парнем в очках.
— Здравствуйте, — начала Наталья Сергеевна, когда дверь открыли. — Мы к вам от подъезда. Вы не пугайтесь, ругаться не будем.
Парень напрягся, девушка крепче перехватила полотенце на плече.
— Дело в том, что ваши колонки очень громко играют поздно вечером, — продолжила она. — У нас тут пенсионеры, дети. Мы придумали схему. Вот.
Из папки появилась напечатанная таблица: дни недели, часы, когда можно шуметь, и когда надо соблюдать тишину. Алексей Петрович приложил к этой бумаге руку — сидел вчера вечером за компьютером и печатал, делая клетки шире, чтобы всё было понятно.
— Ну, мы же не после одиннадцати, — неуверенно сказал парень. — Иногда просто фильм. Мы же молодые, нам… хочется.
Он смутился, искоса посмотрел на Алексея Петровича, словно ища поддержки. Тот почувствовал, что пришло его время сказать хоть что-то.
— Я вас понимаю, — начал Алексей Петрович. — Мы с женой тоже когда-то пластинки крутили. Но мне сейчас тяжело. Сердце. Я просыпаюсь от ваших басов, будто на стройке. Если вы хотя бы после десяти будете делать потише, мне уже легче дышать будет. Да и ребятишки спят. Ну и… если собираетесь шумно посидеть, предупредите в нашем чате. Я тогда заранее таблетку приму, окно закрою. Оно, знаете, по-другому переносится, когда знаешь, что это не напасть, а на часок.
Он сам удивился, что сказал это вслух. Голос был ровный, спокойный.
Девушка немного расслабилась, отпустила полотенце.
— Если честно, мы не думали, что прям так слышно, — призналась она. — У нас раньше соседи сами орали сильнее музыки. Ладно. Давайте так: мы после десяти в наушниках, а фильмы тихо. И если у нас вечеринка, я заранее напишу. Ну и вы нам тоже, если что, стучите… То есть пишите.
— Договорились, — хмыкнула Наталья Сергеевна.
Они спустились этажом ниже, на девятый. У двери сто пятой пахло свежей шпаклёвкой и грунтовкой. На звонок открыл Костя, ещё один парень выглянул из-за его плеча. Внутри было всё завешано плёнкой, на полу валялись обрезки проводов.
— О, знакомые люди, — сказал Костя, заметив Алексея Петровича. — Опять шумим?
— Мы не ругаться, — Наталья Сергеевна повторила свою фразу, уже отработанную. — Мы договариваться.
Костя и его напарник слушали план внимательно. Им показали таблицу, объяснили про дневной сон ребёнка из сто девятой, про давление Алексея Петровича, про закон города.
— Мне через две недели сдавать объект заказчику, — признался напарник. — Мы и рады бы тише, но сроки.
Алексей Петрович увидел, как у того дрожит рука, когда он засовывает отвёртку в карман. Понял, что ответственность за эти сроки для него тоже не игрушка.
— Вам кто-то сказал, что надо работать до ночи? — мягко спросил он. — Давайте так: вы шумите по будням с десяти до часу и с трёх до семи. В остальное время делайте то, что не требует перфоратора. Шпаклёвку намазывайте, там, подбирайте обои. Мы же не звери, понимаем, что вы не для удовольствия дырявите стены.
Костя усмехнулся краем рта.
— Было бы странно, если бы для удовольствия, — сказал он. — Ладно. Мы и так примерно так и работаем. Просто пару раз затянулись. Давайте подпишем ваш договор. И если будем задерживаться, заранее в чат кинём, что, мол, сегодня до восьми, потерпите.
— И ещё, — вмешалась Наталья Сергеевна. — В выходные только до четырёх, ладно? Людям надо отдыхать.
Пожали друг другу руки. Когда дверь сто пятой закрылась, в коридоре повисла тишина. Слышно было только, как на втором этаже кто-то ругался на ребёнка, который не хотел идти мыть руки.
— Ну вот, — сказала Наталья Сергеевна. — Главное, Алексей Петрович, мы не орали, не грозили. Мы разговаривали. А кто не захочет слушать, с тем уже по-другому будем решать.
Он кивнул. Внутри было немного пусто, как всегда после долгого ожидания экзамена, который оказался не таким страшным. Одновременно тихо разливалось странное уважение к самому себе. Не герой, не участковый, а обычный человек, который пришёл и поговорил.
На следующий день дрель действительно включилась только в десять, а в половине первого затихла. В три снова заурчала, поработала до семи. Потом раздался короткий сигнал в чате: «Сегодня бурим до 20:00, очень надо. Извините. Костя, 105».
В ответ под сообщением появилось несколько недовольных смайликов и один «лайк» от кого-то из молодых. Алексей Петрович посмотрел на экран, подумал и написал: «Тогда завтра час днём тишина дополнительно? С уважением, 97». Костя ответил сердечком.
Вечером сверху играла музыка, но заметно тише. Басов почти не было, слышались только глухие удары ритма. В девять в чате всплыло сообщение от девушки с десятого: «Соседи, заранее говорю, сегодня у нас друзья, посидим тихо до 23:00. Если шумно — пишите».
Алексей Петрович расслабился в кресле. Было странно ощущать, как всё то, что раньше казалось враждебным и бесформенным, превращается в расписание и короткие фразы на экране.
Иногда шум всё равно пробирался сквозь стены. То ребёнок из сто девятой неожиданно начинал истерически плакать в самый разгар дневного сна. То кто-то наверху уронит что-то тяжёлое. То Костя не укладывался в свои рамки и задерживался с дрелью ещё на пятнадцать минут сверх оговорённого, и по дому снова шли вибрации.
Но теперь у шума было лицо, имя, номер квартиры. Можно было написать или позвонить. Можно было самому раздвинуть рамки на час, если понимал, что человеку очень надо. И это ощущение, что он не жертва капризного города, а участник какого-то тонкого переговорного процесса, для Алексея Петровича оказалось важнее, чем абсолютная тишина.
Как-то днём он заметил, что сидит за столом с чертежом, окно приоткрыто, на улице кто-то стучит молотком по металлу. Раньше бы он рванул к окну и захлопнул створку. Теперь только отметил про себя, что сейчас рабочее время, и вернулся к размерам и линиям. Сердце не забилось учащённо, ладони не вспотели.
В один из вечеров он достал из шкафа старое радио, поставил на кухне и включил на привычную волну. Восемь часов, диктор читает новости. Он вдруг поймал себя на том, что делает звук громче, чем раньше. До этого он всегда старался вести себя как можно неслышнее, словно боялся, что его собственный звук будет кому-то помехой. Теперь подумал, что в семь вечера он имеет на это не меньше права, чем Костя на свою дрель в три.
За стеной кто-то смеялся. Возможно, это были молодые сверху, обсуждавшие очередной сериал. Снизу коротко хрюкнул перфоратор и затих, словно его хозяин, глянув на часы, щёлкнул выключателем.
Алексей Петрович налил себе крепкого чая, достал из шкафа плитку шоколада, которую так и не открыл после неловкого визита. Отломил дольку, положил на блюдце.
В чате дома тем временем кто-то выкладывал фотографию нового коврика у лифта. Кто-то спрашивал, не потерял ли ребёнок самокат. Шум в цифрах и картинках распадался на отдельные голоса.
Тишина, которая стояла у него на кухне между новостями и звоном чайной ложки о стенки чашки, уже не казалась чем-то хрупким и случайным. Это было не молчаливое отсутствие звука, а выторгованное, обговорённое пространство, где каждый сосед делал маленький шаг навстречу.
Шума в доме меньше не стало. Но теперь, просыпаясь утром и подходя к окну, Алексей Петрович знал, что в любой момент может открыть чат, позвонить, постучать в дверь не с криком, а с расписанием в руках. И от этого понимания ночи постепенно становились крепче, а старость — чуть менее беспомощной.
Как можно поддержать авторов
Если текст вам понравился, дайте нам знать — отметьте публикацию и напишите пару тёплых строк в комментариях. Расскажите о рассказе тем, кому он может пригодиться или помочь. Поддержать авторов можно и через кнопку «Поддержать». От души благодарим всех, кто уже поддерживает нас таким образом. Поддержать ❤️.
