Надя попросила об этом сразу, как только они сели. Ещё пальто не сняла, меню не взяла, а уже протянула телефон:
— Сними меня, Тань. Вот так, чтобы окно в кадре было. Снег, деревья — пойдёт?
Таня посмотрела в окно. Апрельский снег, мокрый и некрасивый, лежал на подоконнике тонким серым слоем. За стеклом была обычная улица, автобусная остановка, мужчина с пакетом из «Магнита».
— За что ты себя так не любишь? — спросила Таня, но телефон взяла.
— Ты снимай, снимай. Волосы у меня сегодня хорошо лежат.
Волосы у Нади и правда лежали хорошо — она вчера была у парикмахера, Таня это знала. Надя рассказала об этом ещё в раздевалке, пока вешала пальто на крючок. Надя вообще умела входить в любое место с новостью. Это было её свойство, постоянное, как цвет глаз.
Таня сняла три фотографии. На двух Надя получилась удачно, на одной зажмурилась. Надя листала, выбирала, поджав губы. Таня смотрела в меню, хотя знала его назубок: они ходили сюда уже четыре года, с тех пор как открылась эта пельменная на Первомайской — незатейливое место с деревянными столами и хорошим тестом.
— Возьму с говядиной, — сказала Таня.
— Я тоже, — ответила Надя, не отрываясь от телефона. — Смотри, я подпишу: «Уже скоро». Как тебе?
— Чего уже скоро?
— Ну, отпуска. Лета. Санатория.
Таня позвала официантку.
Они дружили двадцать два года. Познакомились на родительском собрании — тогда их дети учились в одном классе, сидели за одной партой, дрались из-за какого-то карандаша. Дети выросли, разъехались, перестали общаться, а матери почему-то остались. Ходили в театр, потом в кино, потом в театр снова. Хоронили мужей с разницей в три года. Ездили вместе на дачу к Надиной сестре. Каждую весну встречались вот так, перед летом, — это было что-то вроде ритуала: рассказать, куда едешь, что планируешь, какой отдых впереди.
Таня всегда немного завидовала Надиным поездкам. Не злобно, не грызущей завистью, а как завидуют хорошей погоде в чужом городе: ну вот, им повезло. Надя несколько раз была в Карловых Варах, дважды в Крыму, один раз в Белоруссии в каком-то санатории с грязями. Привозила фотографии: красивые, ухоженные, с видами. Таня смотрела, хвалила, в ответ показывала свои — дачные снимки, иногда что-нибудь с вылазки в Суздаль или Плёс.
По правилам их дружбы — негласным, никогда не сформулированным — показывали только красивое. Это было понятно без слов, как то, что не спрашивают, сколько стоила шуба.
Принесли пельмени. Надя убрала телефон в сумку. Взяла вилку.
— Ну, ты куда в этом году? — спросила она.
— Ещё не решила, — сказала Таня.
Это был её стандартный ответ в апреле. В мае она говорила: «Думаю о Минеральных», в июне — «что-то не складывается», а к августу либо ехала куда-нибудь скромное, либо оставалась на даче и говорила, что так даже лучше: воздух, огород, никакой толкотни.
— А я в Кисловодск, — сказала Надя. — Сердечно-сосудистое отделение. Там парк хороший, нарзанные ванны. Двадцать одни сутки.
— Хорошо, — сказала Таня.
— Тамара Николаевна с работы была там два года назад. Говорит, кормят прилично и врачи без очередей.
— Хорошо, — повторила Таня.
Надя посмотрела на неё чуть внимательнее, чем обычно.
— Ты чего?
— Ничего. Ем.
Они поели молча. Не то чтобы это было плохо — они умели молчать, это приходит после двадцати лет дружбы. Но сейчас молчание было другим. Таня это чувствовала и злилась на себя за то, что чувствует. Ну что ей, в конце концов, до Надиного Кисловодска? Пусть едет. Пусть фотографирует парк, нарзанные ванны, виды. Пусть подписывает: «Уже скоро».
Дело было не в Кисловодске.
Дело было в том, что путёвку Таня сдала три недели назад. Брала в феврале — в Железноводск, не такой шумный, но тоже приличный, на двадцать один день. Заплатила задаток. А потом пришли коммунальные за январь и февраль — зима была холодная, отопление посчитали по-новому, вышло много. И ещё зубной, которого откладывала полгода, откладывать дальше было нельзя. И сыну в Екатеринбург перевела — у него там сложилась ситуация, он не просил, но она сама предложила, как иначе.
Задаток не вернули — там было написано мелко, она не читала. Потеряла четыре тысячи двести рублей и всю поездку.
Об этом она не собиралась говорить. Никому, и Наде — тем более. По правилам их дружбы об этом не говорят.
— Покажи санаторий, — сказала Таня. — Фотографии есть?
Надя достала телефон, открыла что-то, начала листать. Таня смотрела: корпус, парк, номер с занавесками в цветочек, столовая, ещё парк. Надя комментировала: вот тут физиопроцедуры, вот тут кафе, вот тут бювет. Таня кивала.
— А это что? — спросила она, увидев на одном снимке незнакомое лицо.
Надя помолчала секунду.
— Это Алёна. Дочь. Она со мной едет.
— А, — сказала Таня. — Хорошо.
— Она настояла. Я не просила.
Таня посмотрела на неё. Надя убрала телефон.
— Она взяла и купила, — сказала Надя. — Позвонила, спросила: ты куда-то собираешься летом? Я говорю — хочу в санаторий. Она говорит: хорошо, я организую. И организовала. На двоих.
Она это сказала ровно, без интонации. Как говорят о том, что обдумывали заранее и всё равно говорить неудобно.
— Ну и хорошо, — сказала Таня.
— Хорошо, — согласилась Надя. — Я сама не потянула бы. Пенсия какая есть, ты знаешь. Алёна говорит: мама, что ты каждый год маешься, давай я буду тебе на отпуск откладывать. А я говорю: не надо, сама. А она говорит: ну, видно, как ты «сама».
Таня поставила вилку.
— Алёна молодец, — сказала она.
— Молодец, — согласилась Надя. — Только стыдно.
— Чего стыдно? Дочь помогает — нормально. У людей принято.
— Принято, да. Только когда ты рассказываешь подруге про санаторий на двадцать один день, а потом оказывается, что тебя дочь везёт, как старенькую… — Надя не закончила. Взяла хлеб, отломила кусок. — В общем, я просто тебе сказала. Чтобы ты знала.
Таня смотрела на неё.
Надя жевала хлеб и смотрела в окно. Мокрый снег там не прибавился и не убавился.
— Я путёвку сдала, — сказала Таня.
Надя повернулась.
— В Железноводск брала в феврале. Сдала три недели назад. Денег нет на поездку. Задаток не вернули.
— Сколько взяли? — спросила Надя сразу, по-практически.
— Четыре двести.
— Сволочи.
— Там в договоре написано.
— Всё равно сволочи. Мелким шрифтом пишут специально.
Таня взяла чай. Грела руки о стакан — в пельменной подавали в гранёных стаканах с подстаканниками, она всегда это ценила.
— Я и так никуда особо не езжу, — сказала Таня. — Дача есть, и ладно.
— Ты мне это не говори, — сказала Надя. — Я не спрашивала.
— Ну и что?
— А то, что ты это говоришь не мне, а себе. Мне не надо объяснять, что дача и ладно.
Таня промолчала.
— Сколько лет мы с тобой встречаемся, — сказала Надя. — И всегда про отпуска. Ты куда — я куда. Фотографии, планы. А потом разъезжаемся и до осени. Ты звонишь в сентябре: ну как, я говорю: хорошо, ты говоришь: хорошо, встретимся. И встречаемся в октябре. Показываем фотографии.
— Это нормально, — сказала Таня.
— Нормально, — согласилась Надя. — Только ты сейчас сидишь и думаешь, что тебе делать, пока я в Кисловодске буду фотографировать парк.
Таня не ответила, потому что это было точно.
— А я, — продолжала Надя, — сижу и думаю, как мне тебе объяснить, что я еду на дочкины деньги, а рассказываю, будто это я сама собралась, сама всё организовала, сама молодец.
— Ты и так молодец, — сказала Таня.
— Не в этом дело.
— А в чём?
Надя помолчала. За окном проехал трамвай, стёкла чуть дрогнули.
— В том, что я тебе не звонила три месяца нормально. Вот в чём. Ты звонила в феврале — я говорю: всё хорошо, планирую поездку. Ты в марте — я говорю: да, занята, Алёна приезжала. А ты путёвку сдала и мне не сказала. Потому что у нас так не принято.
— У нас вообще много чего не принято, — сказала Таня.
— Вот именно.
Они обе замолчали. Официантка подошла спросить, не надо ли ещё чего. Обе отказались.
— Слушай, — сказала Надя, когда официантка отошла, — давай я тебе одну вещь покажу.
Она опять достала телефон, открыла галерею и начала листать назад — не к санаторным фотографиям, а куда-то в прошлый год. Таня видела мелькающие снимки: чья-то еда, цветы, улицы.
— Вот, — Надя остановилась. — Помнишь Белоруссию, когда я ездила?
— В позапрошлом году?
— Да. Вот тут я в парке. Красиво?
Таня посмотрела. Надя на фотографии улыбалась, красивая аллея, зелень. Красиво.
— Красиво.
— А вот что было за кадром, — Надя пролистнула дальше. — Скамейка, на которой я сидела час, потому что нога разболелась. Аптека, куда я ходила за обезболивающим. Номер, где я три дня лежала с температурой и никому не говорила, потому что не хотела беспокоить.
Таня смотрела на снимки. Обычная аптека, смятая постель, тумбочка с таблетками.
— Ты не рассказывала, — сказала она.
— Ну зачем? Отпуск же. Что рассказывать — заболела, три дня лежала? Ты бы что сказала: бедная Надя, потраченные деньги. Вот и рассказывала только про парк.
— Я бы ничего такого не сказала.
— Может, и не сказала бы, — согласилась Надя. — Но я так думала. Мы обе так думаем, Тань. Это нас двадцать лет устраивало.
Таня смотрела на тумбочку с таблетками на экране Надиного телефона. Обычная тумбочка, обычные таблетки.
— Покажи мне ту фотографию, что я тебя сняла, — сказала она.
Надя с удивлением открыла сегодняшние снимки. Таня взяла телефон, нашла один — тот, где Надя получилась хорошо, — и удалила.
— Ты что? — сказала Надя.
— Подожди. — Таня открыла свою галерею, полистала, нашла фотографию с прошлого лета. Она на веранде дачи, улыбается, чашка в руке, зелень за спиной. Хорошая фотография. Несколько секунд смотрела на неё, потом удалила.
— Зачем? — спросила Надя.
— Там соседский шланг сзади торчит, я каждый раз расстраиваюсь.
Надя посмотрела на неё, потом засмеялась. Не вежливо, не аккуратно, а по-настоящему — чуть громче, чем прилично в кафе. Таня тоже засмеялась, хотя не сразу и не так громко.
— Дура ты, Тань.
— Сама дура. Снимайся у окна с мокрым снегом.
— Это атмосферно.
— Это апрель на Первомайской улице, ничего атмосферного.
Надя убрала телефон. Взяла чай, который уже наверняка остыл, но всё равно взяла.
— Ты на даче когда? — спросила она.
— В мае открою. Как всегда.
— Я тоже в мае поеду к сестре. Потом Алёнин Кисловодск в июне. — Надя помолчала. — Знаешь, я с тобой поговорю нормально, когда вернусь. Расскажу, как там на самом деле. Не только парк.
— Договорились, — сказала Таня. — Расскажешь, как кормят.
— И как кормят. И про нарзанные ванны — там, говорят, вода со вкусом странная. И про Алёну — она уже сейчас организует, что я должна ходить на завтрак без опозданий.
— Это она в тебя.
— Она в отца. Тот тоже любил расписание.
Официантка принесла счёт, хотя никто не просил. Они разделили пополам, как всегда — это тоже было правилом, которое держалось само собой и никогда не обсуждалось.
На улице всё ещё шёл мокрый снег. Надя намотала шарф, Таня застегнула пальто.
— Слушай, — сказала Таня, когда они уже стояли у двери, — у меня мысль. Давай не будем ждать сентября.
— В смысле?
— Ты в июне уедешь. А до июня — давай в парк сходим. Вон, через неделю. Погода встанет.
Надя посмотрела на неё.
— В парк — это в Сокольники?
— Ну куда ещё. Я там всегда хожу, когда хочется пройтись.
— В парк, — повторила Надя, как будто проверяла, как это звучит. — Хорошо. В парк так в парк. Только я тебя не буду фотографировать.
— И я тебя не буду.
— Договорились.
Они вышли на улицу. Снег падал медленно, без усердия. Надя пошла к остановке, Таня — в другую сторону, к метро. У угла Таня оглянулась: Надя стояла и смотрела в телефон — наверное, смотрела расписание автобуса, а не выбирала фотографию для публикации. Хотя кто её знает.
Таня не стала оглядываться снова. Пошла к метро, придерживая капюшон рукой. Неделю назад она думала, что это лето выйдет серым и обидным. Сейчас думала о Сокольниках, о том, как там в мае пахнет прогретой землёй и прошлогодней листвой, и о том, что надо взять хорошие ботинки, не эти, а те, в которых удобно идти долго.
Как можно поддержать авторов
Нам очень дороги ваши живые реакции: лайки, комментарии, обсуждения с друзьями. Напишите, какие мысли у вас остались после прочтения, и, если можете, отправьте рассказ тем, кому он может быть полезен. Поддержать авторов дополнительно можно кнопкой «Поддержать». Большое спасибо всем, кто уже оказал нам доверие и поддержку. Поддержать ❤️.