Марина уже знала наизусть короткую фразу Тани, хотя та была написана всего один раз.
«Не могу сейчас. Потом».
Телефон лежал на кухонном столе между сахарницей и тарелкой с нарезанным сыром. Сыр подсох по краям, хлеб был убран обратно в пакет, чайник остывал. По пятницам они обычно созванивались после восьми. Таня рассказывала, как Виктор снова купил не ту сметану, Марина жаловалась на дворника, который чистил снег только перед первым подъездом, потом разговор уходил куда попало. Внуки, давление, новые занавески у соседки, чей-то племянник, который женился на женщине с двумя детьми. Иногда говорили час, иногда двадцать минут, но Марина всегда ставила чайник.
После Викторова приступа Таня позвонила один раз из приёмного отделения. Слова у неё были рваные, как будто она читала их с чужого листка.
— У Вити плохо. Я потом.
Марина тогда вскочила, спросила, куда приехать, что привезти, кому позвонить.
— Не надо. Я сама, — коротко ответила Таня.
И пропала.
Не совсем, конечно. Иногда присылала две строки. «В реанимации». Потом «перевели». Потом «сегодня без изменений». На Маринино длинное сообщение о том, что она дома, что может приехать, что не надо стесняться, пришёл тот самый ответ.
«Не могу сейчас. Потом».
Марина сначала поняла. Она даже гордилась, что понимает. Так и говорила дочери.
— Там такое, Оль. Какие разговоры.
Оля стояла у раковины, мыла яблоко для сына и кивала.
— Ну конечно.
Но через неделю понимание стало колоться.
Марина ловила себя на том, что обижается на пустой экран. Утром проверяла, не пропустила ли звонок ночью. Днём носила телефон в кармане халата. Вечером, когда по телевизору начинался один и тот же сериал с врачами, она выключала звук и ждала. Таня могла бы набрать хоть на пять минут. Не рассказывать всё, если тяжело. Просто сказать человеческим голосом.
— Марин, я живая.
Они сорок два года дружили. Вместе стояли в очереди за детскими сапогами, вместе хоронили Танину мать, вместе ездили на юг в тот год, когда Маринин муж уже ушёл к другой, а Виктор настоял, чтобы она не сидела одна в августе. Тогда Таня звонила каждый вечер из соседнего номера и спрашивала одно и то же.
— Ты легла? Не ревёшь?
Марина не ревела именно потому, что Таня спрашивала.
Теперь Таня молчала.
В субботу Марина пошла на рынок и специально купила творог у женщины, которую Таня любила. Творог был сухой, крупинками, в плотном пакете с узлом. Дома Марина переложила его в контейнер, потом обратно в пакет, потом поставила в холодильник. Позвонить было просто. Сказать всего несколько слов.
— Тань, я тут купила твой творог, занесу.
Но внутри поднялось мелкое и стыдное.
— Ей не надо.
Она закрыла холодильник и резко вытерла стол, хотя на нём не было крошек.
Оля приехала вечером за банками для варенья. Марина не удержалась.
— Я понимаю, конечно, беда. Но разве трудно человеку ответить? Я же не чужая.
Оля поставила банку в пакет, посмотрела на мать осторожно.
— Мам, может, ей правда некогда.
— Всем некогда. Но когда мне было плохо, она находила время.
— У тебя тогда муж ушёл. А у неё муж лежит.
Марина обиделась уже на дочь.
— Спасибо, что объяснила.
Оля вздохнула, взяла ещё две банки.
— Я не объясняю. Просто там, может, такой день, что ей слова лишние некуда поставить.
Марина отвернулась к окну. Во дворе мальчишка катил велосипед по мокрому снегу, колесо оставляло тёмную дорожку. Снег в марте всегда казался ей нечестным. Зима вроде прошла, а грязи прибавилось.
— Слова некуда поставить, — повторила она. — Красиво.
— Мам.
— Ладно, бери банки. Только пакет не порви.
Оля ушла, а Марина достала творог и выбросила его в ведро. Потом сразу пожалела, завязала мусорный пакет и вынесла, чтобы не видеть.
Через три дня Таня всё-таки позвонила. Марина как раз чистила картошку. Телефон завибрировал на подоконнике, и нож чуть не ушёл по пальцу.
— Да, Таня.
Она сама услышала, как сказала это сухо.
На том конце шумело. Не громко, а густо. Двери, шаги, чей-то кашель.
— Марин, ты дома?
— Дома.
— У тебя случайно нет маленького термоса? Такой, чтобы в сумку. Витьке воду тёплую велели, маленькими глотками. В буфете один кипяток, в бутылке быстро холодеет. Я бы дома остужала и наливала.
Марина посмотрела на шкафчик. Маленький термос стоял там с тех пор, как Олин сын ходил на лыжи.
— Есть.
— Я завтра забегу. Или нет, не знаю. Может, вечером. Если не трудно.
Марина ждала другого. Как он. Что говорят врачи. Как ты сама, Таня. Почему молчала. Вместо этого термос.
— Не трудно, — сказала она. — Только я могу сама привезти.
— Нет, не надо, там пропуска. Я как-нибудь.
— Как-нибудь, значит.
Таня не ответила сразу.
— Марин, я сейчас не соображаю. Прости. Мне надо бежать, там обход.
Связь оборвалась.
Марина положила нож на доску. Картофелина была очищена только наполовину, с неровной коричневой полосой. Она почувствовала злую ясность. Сорок два года, а теперь она нужна для термоса. Не для разговора, не для слёз, не для того, чтобы рядом посидеть. Для вещи.
Она вымыла термос, нашла крышку, проверила резинку. На всякий случай налила воды и перевернула над раковиной. Не протекал. Потом поставила его на стол, рядом положила чистый пакет.
Утром Таня не пришла. Днём тоже. Вечером прислала сообщение.
«Не выберусь. Можно завтра».
Марина не ответила сразу. Пусть подождёт. Через час написала.
«Можно».
На следующий день она сама пошла к Таниному дому. Термос лежал в сумке, завёрнутый в полотенце. Заодно она купила в аптеке влажные салфетки, одноразовые стаканчики и крем для рук, потому что помнила, как у неё самой трескалась кожа после больницы, когда лежала мать. У подъезда Тани было мокро от растаявшего снега. За стеклом консьержской будки никого не было. Дверь открыла соседка с пятого этажа, Марина успела проскользнуть следом.
Таня жила на третьем. Марина поднялась медленно, хотя лифт работал. На площадке пахло жареным луком из чьей-то квартиры. У Таниной двери висел тот же коврик с выцветшими ромбами. Марина нажала звонок.
Тишина.
Она уже хотела повесить пакет на ручку, когда снизу послышались шаги. Таня поднималась с двумя сумками. Одна сползала с плеча, другая била по колену. Пальто было застёгнуто не на ту пуговицу, шарф сбился к уху. Она увидела Марину и остановилась на пролёте.
— Ой.
Это «ой» было такое маленькое, что Марина не нашла, куда деть свою обиду.
— Я принесла термос.
— Спасибо. Я сегодня совсем. В аптеке очередь, потом врач задержал.
Таня дошла до площадки, поставила сумки на пол и стала искать ключи. Из одной сумки торчал край полотенца, из другой выглядывала пачка подгузников для взрослых. Марина отвела глаза, будто увидела не вещь, а чужую комнату без разрешения.
— Давай помогу.
— Не надо, я сама.
Ключи нашлись в кармане пальто. Таня открыла дверь, занесла сумки в прихожую и сразу начала что-то перекладывать. Марина стояла на пороге. В квартире было холоднее, чем обычно. На табуретке лежали неоплаченные квитанции, рядом очки Виктора в потёртом футляре. Из кухни виднелась чашка с засохшим чайным следом.
— Проходи, — сказала Таня, но сказала так, будто сама не понимала, куда проходить.
Марина сняла сапоги и прошла на кухню. На столе лежал список, написанный крупно и неровно. «Рубашки. Вода. Бритва. Пелёнки. Зарядка». Слово «бритва» было обведено два раза.
— Он разговаривает? — спросила Марина.
Таня достала из пакета лекарства, поставила их у чайника.
— Иногда. Больше глазами. Правая рука пока совсем. Глотает плохо. Сердится.
Она сказала это ровно, почти буднично. Потом вдруг взяла со стола Викторовы очки, открыла футляр, закрыла и положила обратно.
— Ему без очков всё мутно. А в больнице они всё время куда-то деваются. Я их ношу туда-сюда, как дурочка.
Марина ждала, что сейчас Таня сядет и наконец расскажет. Расскажет всё по порядку, как они привыкли. Где стало плохо, кто вызвал скорую, что сказал врач, чего она боится ночью. Марина уже готова была простить молчание, если за ним последует этот разговор.
Но Таня посмотрела на часы.
— Мне через сорок минут обратно.
— Ты сегодня опять туда?
— Конечно.
— А ела?
— Потом.
Слово было то самое. Потом. Марина вдруг увидела, что Таня произносит его не для неё. Просто другого места в дне у неё не осталось.
— Садись, — сказала Марина.
— Марин, не могу.
— Сядь на две минуты. Я рубашки соберу.
Таня хотела возразить, но не успела. Марина прошла в комнату, которую знала с молодости. Шкаф у окна, покрывало на диване, фотография в рамке, где Виктор стоит с удочкой и щурится. В шкафу на полке лежали мужские рубашки, сложенные не так, как складывала Марина. Она выбрала две мягкие, с пуговицами покрупнее, потом ещё одну тёплую кофту на молнии.
На кухне Таня сидела на краю табуретки и держала ладони на коленях. Не плакала. Просто сидела без сумок в руках, и от этого казалась потерянной.
— Какие брать?
— Любые. Только без мелких пуговиц. Он злится, когда не может.
— Я взяла.
Марина положила вещи в чистый пакет, туда же термос и салфетки.
— Это зачем?
— Пригодится.
— Я отдам деньги.
— Потом.
Таня посмотрела на неё, и угол рта у неё дрогнул. Не улыбка, а память об улыбке.
— Ты обиделась на меня, да?
Марина хотела сказать правду. Хотела сказать, что да, обиделась, что ждала звонка, что чувствовала себя оставленной у закрытой двери. Но на столе лежал список, где «бритва» было обведено дважды, а в прихожей стояли сумки, в которых чужая жизнь стала тяжёлой и неудобной.
— Было дело, — сказала она.
Таня кивнула.
— Я вечером иногда вижу твой пропущенный и думаю, сейчас перезвоню. Только сяду. А потом просыпаюсь в кресле в куртке.
Марина опустила глаза.
— Я не знала.
— Я сама не знала, что так бывает.
Они помолчали. На кухне щёлкнул старый холодильник. Таня поднялась.
— Мне правда надо.
Марина взяла пакет.
— Я с тобой до больницы.
— Не надо.
— Не к нему. До корпуса донесу.
На улице темнело. Они шли к остановке быстро, почти не разговаривая. Таня всё время проверяла карман, где лежали пропуск и паспорт. В автобусе место уступила девочка в наушниках. Таня села, а Марина осталась рядом, держа пакет с рубашками. На каждой кочке термос тихо стукался о пластиковую коробку со стаканчиками.
У больничного корпуса горел белый свет. На входе люди надевали бахилы, искали документы, спорили с охранником, кому можно наверх. Таня взяла пакет.
— Всё, дальше я.
Марина кивнула. Ей опять захотелось спросить что-нибудь большое, нужное для близости. Как ты держишься. Что говорят. Чем всё кончится. Но Таня стояла перед стеклянной дверью и уже смотрела не на Марину, а сквозь неё, туда, где был лифт, палата, Викторова злость, вода в термосе и рубашка без мелких пуговиц.
— Тань.
— А?
— Я завтра борщ сварю. Без капусты, как Витя любит. Если нельзя ему, сама съешь. Я оставлю у консьержа.
— Марин, не надо возиться.
— Это не возиться.
Таня открыла рот, закрыла.
— Спасибо, — всё же сказала она.
Марина махнула рукой.
— Иди.
Она вышла из больницы и только у остановки поняла, что не чувствует прежней обиды. Не потому, что Таня всё объяснила. Ничего толком не было объяснено. Просто обида требовала места, а места рядом с этой жизнью действительно не оставалось.
Дома она не включила сериал. Достала кастрюлю, свёклу, мясо из морозилки. Борщ варился долго, тихо постукивала крышка. Марина попробовала соль, добавила лавровый лист, потом достала контейнеры. На самый маленький наклеила бумажку.
«Не отвечай. Просто поставь в холодильник».
Утром она отнесла еду к Таниному дому. Консьержка вязала что-то серое и смотрела в маленький телевизор без звука.
— Тане с третьего передайте, пожалуйста.
— Из тридцать шестой? У неё муж в больнице?
— Да.
— Передам.
Марина поставила пакет на столик. Хотела добавить, что там борщ, что один контейнер без сметаны, что хлеб свежий в отдельном пакете. Потом решила, что разберётся.
Днём Таня не позвонила.
И вечером не позвонила.
Марина заметила это, но уже не сидела возле телефона. Она мыла банку из-под сметаны, когда пришло короткое сообщение.
«Съела. Первый раз нормально за день».
Марина прочитала и положила телефон экраном вниз. Потом открыла шкаф, посмотрела на свободное место у края полки, где раньше стоял маленький термос, и закрыла дверцу.
Через неделю Виктора перевели в отделение реабилитации. Таня сообщила об этом одной строкой. Марина написала ответ.
«В четверг заберу бельё и верну чистое».
Таня не стала спорить. Ответила коротко.
«У двери будет пакет».
В четверг Марина поднялась на третий этаж, забрала пакет с двумя рубашками, спортивными штанами, полотенцем и кофтой на молнии. На ручке двери висела записка, написанная Таниной рукой.
«Кофту не стирай, там карман порвался».
Марина улыбнулась. Дома она зашила карман крепкой ниткой, постирала вещи, высушила на складной сушилке у батареи. Утром сложила их в чистый пакет, сверху положила яблоки, которые купила по дороге, потому что Таня любила твёрдые, зелёные.
У двери подруги она не стала звонить. Повесила пакет на ручку так, чтобы он не сполз, и постояла секунду в подъездной тишине. За дверью никто не двигался. Может, Таня спала. Может, была в больнице. Может, сидела на кухне и не могла подняться.
Марина вынула из кармана маленький листок и написала на нём.
«Карман зашит».
Подумала и дописала ниже.
«Отвечать не надо».
Листок она вложила под узел пакета, чтобы не упал. Потом спустилась по лестнице, придерживаясь за перила, и на втором этаже остановилась. Телефон в сумке молчал.
Марина поправила шарф и пошла дальше.
Спасибо, что читаете наши истории
Если вы увидели в этой истории что-то своё, напишите об этом в комментариях — мы ценим такую откровенность. Поделитесь текстом с теми, кому он может понравиться. При желании поддержать наш авторский труд можно через кнопку «Поддержать». Спасибо каждому, кто уже откликнулся и помогает нам. Поддержать ❤️.