Конверт с деньгами лежал в нижнем ящике серванта, между старым альбомом и аккуратно сложенными скатертями. Валентина закрыла дверцу, прислушиваясь к себе, как к чужой. Сердце стучало чаще, чем хотелось бы. На плите тихо булькала кастрюля с супом для внуков, в духовке допекалась шарлотка. Через час должны были прийти сын с невесткой и мальчишками — обсуждать ремонт их новой квартиры.
Она поставила на стол блюдце с печеньем, поправила салфетки, потом снова, словно нечаянно, вернулась к серванту. Приоткрыла, глянула на коричневый конверт. Там было всё, что ей удалось отложить за последние годы. Пенсия, редкие подработки в библиотеке, экономия на себе. Ещё зимой она решила: когда дети въедут в своё жильё, поможет. Им полезнее.
Колено ныло. Валентина села на табурет, вытянула ногу, помассировала через домашние брюки. Надо бы померить давление, но тонометр лежал далеко, в спальне. Лень вставать, и вообще — что оно изменит. Живёт же как-то. Она услышала знакомый гул лифта, потом хлопок подъездной двери. Вздохнула, поднялась, пошла открывать.
Сын вошёл первым, в руках — свёрнутый рулон с какими-то планами. За ним вошли внуки, с шумом сбрасывая куртки, и с криком понеслись на кухню:
— Бабушка, у тебя шарлотка?
Невестка улыбнулась, сняла шарф и поставила на пол тяжёлую сумку.
— Мам, мы тут… — Сын размотал рулон прямо на столе, освободив место. — Смотри, вот как хотим стены. Это кухня, тут зал. А здесь детские. Надо будет проводку менять, окна…
Валентина кивала, глядя на зелёные и красные линии. Внуки уже тянулись за печеньем, невестка пыталась их урезонить. Всё было привычно и мило, даже шум не раздражал. И где-то на краю мысли стучало: сказать сейчас про конверт или позже.
— Вы с деньгами как? — осторожно спросила она, когда все расселись. — На ремонт-то…
Сын усмехнулся, потёр шею.
— Плохо. Кредит дают не весь, как рассчитывали. Будем растягивать, что делать. Ничего, справимся.
— Я подумала… — Она почувствовала, как пересохло в горле. — У меня есть немного. Не сейчас, попозже. Но я могу вам отдать.
Невестка замахала руками.
— Да вы что, мам. Вы и так нам помогаете. Мы как-нибудь…
— Мам, — мягче сказал сын. — Если это твоя подушка безопасности, не надо. Правда.
Слова были правильные, но по глазам Валентина видела: они не отказались бы. Страшно. И ремонт, и дети, и эти кредиты. Она знала, как оно тянет.
— Ну, подумаем, — примирительно сказала она. — Не сейчас.
Разговор ушёл в мелочи. Невестка отправила старшего мыть руки, младшему Валентина повязала фартук, чтобы не заляпался. Суп подали со сметаной. Обычный шумный семейный обед. Валентина подносила тарелки, меняла грязные ложки на чистые, вытирала пролитый компот. Иногда ловила на себе взгляд невестки — благодарный, чуть виноватый.
Когда дверь за ними хлопнула и в подъезде стих их гул, квартира вдруг показалась слишком тихой. Валентина убрала со стола, сложила посуду в мойку, налила себе чаю. Она включила телевизор; он отозвался привычным щелчком. Она не смотрела, слушала фоном, пока мыла тарелки.
На экране сменились новости, потом какая-то местная передача. Взгляд зацепился за знакомое название города в бегущей строке. «В ДК «Металлург» открывается выставка «Наш двор. Семидесятые». Фотографии Светланы Рябцевой».
ДК «Металлург» находился в городе, куда Валентина уехала после школы. Многоэтажки, общага, комбинат, все их юношеские хождения по магазинам, кино. И Светка. Смеющаяся, в коротком пальто, с фотоаппаратом через плечо. Рябцева.
Ведущий зачитывал объявление. Выставка памяти местной фотолюбительницы, снимавшей дворы, соседей, праздники. «На стендах — редкие кадры из жизни города семидесятых. Приглашаются все, кто узнает себя, своих друзей и близких».
Валентина поставила тарелку в раковину, так и не сполоснув. Оперлась ладонями о край мойки. Сердце сжалось, как будто кто-то повернул изнутри старую ручку.
Светка умерла много лет назад. Об этом Валентине написала общая знакомая — уже через годы. Машина, дорога, зима. Валентина тогда уже вернулась в родной город, жила с маленьким сыном. Письмо прочла, села на стул и не смогла заплакать. Слёзы пришли потом, на кухне среди ночи. И с ними — тяжёлое чувство, что они тогда не успели помириться.
Перед самым отъездом Валентины они поссорились ужасно. Глупо и жёстко. Из-за мужчины, который, как оказалось, никому из них не был нужен. Они кричали друг на друга в коридоре общаги, хлопали дверями. Валентина бросила в сердцах, что ей с этой дружбой «достаточно». Светка сказала в ответ нечто столь же колючее. А утром Валентина уехала, не зайдя попрощаться. Потом Светка писала, но Валентина отвечала редко, формально. И вдруг — авария.
Теперь её фамилия снова прозвучала, только в телевизоре, чужим голосом. «Приглашаются все, кто узнает себя на этих снимках». Валентина вытерла мокрые руки о передник, нащупала в кармане очки и подошла ближе к экрану, будто от этого зависела чёткость.
Показывали крупным планом чёрно-белые фотографии. Дети на санках, мужчины с гитарами во дворе, женщины с вёдрами. На одном из кадров, внизу слева, Валентина узнала профиль. Девушка в шерстяной шапке, смеётся, прикрыв рот рукой. Рядом тень — плечо другого человека. Это она. И Светка снимала.
Валентина выключила звук. Села на табурет напротив телевизора. В груди поднималась старая, терпкая обида на саму себя. На то, как она тогда уехала, как не написала, как не нашла слова. Сколько лет прошло. Жизнь налепила сверху пласты забот, болезней, семейных хлопот. Но стоило мелькнуть фамилии, и всё всплыло.
Объявили дату и время открытия. Это была следующая пятница, вечер. Она быстро прикинула: на поезде — ночь, днём в городе, гостиница. Можно успеть. Можно вообще поехать.
Эта мысль была такой дерзкой, что Валентина в первый момент даже усмехнулась. Одна. В другой город. С её-то коленями. С её давлением. Кто она там сейчас. Но усмешка тут же сменилась острой тоской. Если не поедет, выставку всё равно откроют. Люди придут, посмотрят на ту девчонку в шапке с полуулыбкой, скажут что-то вроде «какая красивая была», и пойдут дальше. А она останется здесь, среди кастрюль и бытовых платёжек.
Телефон завибрировал на подоконнике. Сын прислал в мессенджере очередной вариант плана кухни. Валентина посмотрела, не открывая. Потом медленно набрала: «Надо поговорить. Я собрала деньги. И ещё хочу спросить совета — увидела по ТВ выставку в городе, где жила. Думаю съездить».
Ответ пришёл почти сразу: «Мы вечером позвоним».
Она положила телефон, вернулась к мойке. Домашние дела обычно затягивали, как тёплая шаль. Но сегодня одна мысль стояла поперёк всего: а если взять и поехать. Не летом, не «когда-нибудь», а сейчас.
Вечером, когда зазвонил телефон, Валентина уже сидела на диване; перед ней на столике лежали конверт и написанный шариковой ручкой список расходов: билет, гостиница, еда, такси. Получалось не так уж много, если сократить подарок детям.
— Мам, ну ты что задумала? — Голос сына звучал обеспокоенно и нежно. — Ты написала про какую-то поездку?
Она рассказала коротко: про выставку, про город, где жила после школы, про подругу. О ссоре умолчала, сказала только, что давно не была там и хочет взглянуть.
— А одна зачем? — вмешалась невестка. — Давайте мы летом, все вместе. С детьми. Нам самим интересно, где вы жили.
— Летом вы поедете на море, — спокойно ответила Валентина. — И с ремонтом у вас будет. А я хочу сейчас. Пока силы есть добраться.
На том конце повисла пауза.
— Ты понимаешь, что это рискованно? — Сын понизил голос. — Поезд, гостиница, чужой город. Вдруг давление подскочит, или…
— Понимаю. Возьму таблетки, тонометр. В поезде всегда люди, попрошу кого-нибудь помочь. В гостинице попрошу номер поближе к лифту. Я не ребёнок.
Она сама удивилась твёрдости своего голоса.
— И ещё, — добавила она. — Денег у меня хватит. Я смогу дать вам не всё, а часть. Остальное потрачу на себя. Так решила.
Эти слова дались труднее всего. Внутри будто щёлкнуло — как если бы она сама себе впервые призналась, что имеет право тратить свои деньги.
— Мам, да нам неловко у тебя вообще что-то брать, — выдохнул сын. — Но если ты так хочешь поехать… Давай хотя бы мы тебе билеты купим.
— Нет, — резко сказала она, а потом смягчилась. — Спасибо, не надо. Я сама. Мне так спокойнее.
Они ещё долго переспрашивали, нужны ли ей какие-то вещи, чемодан с колёсиками, может, страховка. Она устала от разговора, но не отступила. После звонка сидела на диване долго, не двигаясь. Потом аккуратно разложила конверт: половину суммы отложила в отдельный, поменьше. Его отдаст детям перед поездкой. Остальное спрятала глубже, под скатерти.
На следующее утро она поехала на вокзал. Автобус трясся, водитель громко ругался с кем-то по телефону. Валентина держалась за поручень, стараясь не смотреть в окно, чтобы не укачало. В сумке лежали очки, бутылка воды и листок с записанными номерами поездов.
Очередь в кассу тянулась медленно. Перед ней стоял мужчина в куртке и долго выяснял, как вернуть билет. За спиной кто-то шумно втянул воздух, пересчитал монеты. Валентина сжала в ладони сложенные купюры.
— Следующий, — крикнули из-за стекла.
Она шагнула к окошку, чувствуя, как подкашиваются ноги.
— Мне бы… — Голос прозвучал хрипло. Она откашлялась. — Билет до города Сосенска. Туда и обратно. На четверг.
Кассирша, женщина лет тридцати, печатала одним пальцем, не глядя на Валентину.
— Паспорт.
Паспорт пришлось доставать долго: сначала вытащить старую косметичку, потом тонометр, потом тетрадь. Наконец нащупался бордовый корешок.
— Верхняя полка сможете? — спросила кассирша равнодушно.
— Нет, только нижнюю, пожалуйста, — поспешно сказала Валентина. — И поближе к проводнику, если можно.
— Будет, — коротко ответила женщина.
Она вышла из кассы с маленьким прямоугольником бумаги в руке. На нём чётко были напечатаны дата, время, номер вагона. От волнения буквы слегка прыгали перед глазами. Валентина села на лавку, прижала билет к ладони. Как будто держала не кусочек картона, а какое-то разрешение. Не от детей, не от врача, а от самой себя.
Дома она составила список, что взять: ночную сорочку, смену белья, шерстяные носки, таблетки, очки, зарядку для телефона, небольшой термос. Чемодана с колёсиками у неё не было, был старый дорожный саквояж, который она когда-то возила в санаторий. Пришлось протереть его влажной тряпкой, повертеть замок, попробовать молнию.
Внуки, узнав, что бабушка поедет «далеко-далеко», загорелись.
— Ты в другой стране будешь? — спросил старший серьёзно.
— Нет, в другом городе. Где я когда-то жила.
— Привезёшь нам магнитик? — сразу уточнил младший.
— Привезу, — улыбнулась Валентина. — И ещё посмотрю, есть ли там мороженое, как в мою молодость.
Сын стал заскакивать чаще, проверять, как она себя чувствует, не передумала ли. Невестка принесла ей крем для ног и небольшую дорожную косметичку.
— Там ходить много придётся, — говорила она. — Мажьте по вечерам, чтобы ноги не ныли.
Валентина кивала, благодарила. Внутри почти постоянно жило беспокойство. Просыпалась ночами, прислушивалась к сердцу. Представляла переполненный вагон, тёмные перроны, незнакомую гостиницу. Стыдилась этой тревоги, но прогнать её не удавалось. Тем не менее чем ближе был день отъезда, тем яснее становилось: она поедет.
В день поездки она встала раньше будильника. Проверила по списку всё, что лежало в сумке. Проверила, что конверт для детей готов, отложен отдельно. Этот конверт лежал на видном месте на столе, чтобы отдать перед выходом.
Сын приехал отвезти её на вокзал. Стоял в коридоре, озирался, словно видел мамину квартиру в первый раз.
— Может, всё же не надо? — спросил он в последний момент. — Давай я съезжу с тобой. У меня отгулы есть.
— У тебя завтра замерщики по ремонту, — напомнила Валентина. — И дети в школу. Мне спокойнее знать, что вы тут занимаетесь своими делами.
Она протянула ему конверт.
— Это на ремонт. Как обещала. Остальное у меня. Не спорь.
Он хотел возразить, но, встретив её взгляд, только вздохнул и убрал конверт во внутренний карман.
— Позвони, как доедешь, — сказал он. — И вообще звони, если что. Не стесняйся.
— Обязательно.
Поезд отправлялся в половине одиннадцатого ночи. Пассажиры сбивались в кучки на перроне, курили, смеялись, ругались. Ветер тянул из-под вагонов холодом. Валентина поправляла шарф, пыталась занести тяжёлую сумку в тамбур. Проводница, крупная женщина в жилете, внимательно посмотрела на неё и молча подхватила сумку.
— Четырнадцатое место, нижнее, вот тут, — коротко сказала она.
В вагоне было тепло, немного душно. Верхний сосед, молодой парень с рюкзаком, помог ей поставить сумку на полку.
— Спасибо, — смущённо сказала Валентина. — Никак не привыкну к этим ступенькам.
— Ничего, — отмахнулся он. — Бабушка у меня тоже так ездит.
Она устроилась, положила рядом на столик таблетки и бутылку воды. Послала сыну сообщение, что уже в вагоне. Немного страшно было даже просто нажать на кнопку «отправить», словно этим она окончательно отрезает путь назад.
Ночь прошла в обрывках сна. Шум колёс, редкие разговоры, свет в коридоре, запах чая из соседнего купе. Она просыпалась от толчков, нащупывала в темноте сумку с документами, убеждалась, что всё на месте, и снова проваливалась в полудрёму.
К утру лицо в зеркальце казалось помятым, но в глазах горело странное, непривычное для последних лет оживление. Когда объявили её станцию, Валентина заранее встала, начала собираться, чуть дрожащими руками застёгивая молнию.
Город встретил её прохладой и сыростью. Вокзал был уже другим, чем она помнила, но запах лавки с пирожками и металлический скрежет тележек были теми же. Она взяла такси до гостиницы, назвав адрес, который выписала заранее из интернета.
Гостиница оказалась пятиэтажной, старой, с длинными коридорами. Администратор, девочка с яркой помадой, долго искала её бронь, снова просила паспорт.
— Лифт работает? — спросила Валентина.
— Конечно. Вы на третьем.
Номер был небольшой. Узкая кровать, тумбочка, стол, телевизор. Окно выходило во двор, где качались на ветру голые ветки деревьев. Валентина поставила сумку, села на край кровати. Ноги ныли после ступенек и дороги. Она некоторое время просто сидела, слушая, как в коридоре щёлкают двери.
До открытия выставки оставалось несколько часов. Можно было прилечь, но она боялась не проснуться вовремя. Поэтому просто переоделась в более нарядную блузку, достала из сумки аккуратно сложенный тёмный жилет, надела. Поверх — пальто. Посмотрела на себя в зеркале: немолодое лицо, короткая стрижка, глаза, в которых отражалось что-то ожидательное и упрямое.
До ДК она дошла пешком. На карте в телефоне заранее отметила маршрут, но всё равно пару раз останавливалась, чтобы уточнить дорогу у прохожих. Дом культуры за эти годы почти не поменялся. Те же массивные колонны, широкая лестница, тяжёлая дверь. Только вывеска новая и плитка у входа.
У входа стояло несколько пожилых людей, кто-то курил, кто-то поправлял платок. На дверях — афиша с крупными буквами. «Наш двор. Семидесятые. Фотографии Светланы Рябцевой».
Валентина провела пальцами по своему шарфу, вдохнула поглубже и вошла.
В фойе пахло свежей краской. Из буфета тянуло сладким. Люди стояли небольшими группами, переговаривались, разглядывали фотографии на стендах. На одном из столиков лежала книга отзывов, рядом ручка.
Она подошла ближе к первым стендам. На них висели большие чёрно-белые снимки. Дворы, дети, очереди за кефиром, женщины с авоськами. В каждом кадре чувствовалось что-то нежное и внимательное.
— Смотрите, это же наш подъезд, — говорила рядом какая-то женщина. — Вот тут мы жили, видишь?
Валентина шла медленно, разглядывая лица. Подростки с гитарами, девочки в коротких пальто, мужчины у подъезда. На одной фотографии она увидела сразу себя и Светку. Они стояли, обнявшись, в снегу, с белыми пакетами в руках. У Светки — фотоаппарат на груди, у Валентины — широкая улыбка, зуб на зуб не попадает.
Под снимком была подпись: «Подруги В. и С., 1974 год».
Глаза защипало. Она резко моргнула, боясь, что помада потечёт и станет совсем смешно.
— Вы, кажется, на этом кадре, — услышала рядом спокойный женский голос.
Рядом стояла женщина примерно её возраста, в строгом сером костюме. Лицо знакомое, но сразу не вспомнить. Валентина вгляделась и вдруг узнала в чертах девчонку, когда-то бегавшую за ними с хвостиками. Младшая сестрёнка Светки.
— Надя? — неуверенно сказала она.
Та медленно кивнула.
— А вы… Валя? Из двадцать третьей комнаты?
Валентина кивнула. Они постояли секунду молча, будто не знали, обниматься ли.
— Проходите в зал, — позвали откуда-то из глубины. — Сейчас будем начинать небольшое выступление.
Они прошли внутрь, сели рядом на стулья. Вышел на сцену мужчина из местной администрации, сказал несколько дежурных слов про память, про город, про важность фотографий. Потом дал слово Наде, как родственнице.
Надя говорила просто. Про то, как сестра таскала фотоаппарат на все праздники и даже в магазин, как просыпалась ночью, чтобы успеть на утренний туман во дворе. Про то, как мало денег зарабатывала, но всё равно покупала плёнку, потому что «иначе как дышать».
— Она часто вспоминала своих подруг, — сказала Надя, обводя взглядом зал. — Говорила, что вот там, на снимке, есть такая Валя, с которой они когда-то жили в одной комнате. Мы письмо даже одно нашли, неотправленное. Но там только начало…
Валентина почувствовала, как у неё похолодели пальцы.
После выступлений люди стали расходиться по залу, кто-то подолгу задерживался у отдельных снимков. Надя подошла к столу, достала из папки конверт.
— Я как раз думала, что если вдруг вы появитесь, отдам вам это, — сказала она, обращаясь к Валентине уже без официального тона. — Сестра писала, но, кажется, так и не отправила.
Валентина взяла конверт обеими руками. Бумага пожелтела, имя на ней знакомым почерком: «Вале».
— Можно… при вас открыть? — спросила она, чувствуя, как дрожит голос.
— Конечно.
Внутри был лист, сложенный пополам. Писано синей ручкой, кое-где буквы расплылись.
«Валька, не знаю, как к тебе обратиться после нашей глупой ссоры. Всё время думаю, что надо было иначе говорить. Я была дура. Мы обе были. Я скучаю по нашему смеху на кухне и по тому, как ты ругаешься на мою вечно немытую посуду. Мужики приходят и уходят, а я надеюсь, что подруга у меня всё-таки осталась. Если захочешь, напиши. Я буду ждать. С.»
Дальше лист обрывался. Вероятно, она отвлеклась, потом не вернулась к письму. А может, не решилась отправить.
Валентина перечитала строки ещё раз. Слова плыли, но смысл был кристально ясен. Подруга не держала на неё обиды. Хотела мира. Ждала.
— Я так и не ответила, — выдохнула Валентина. — Я тогда обиделась. Дура была.
Надя посмотрела на неё мягко.
— Валентина, у нас дома про вас никогда плохо не говорили. Сестра всегда вспоминала ваши шутки, как вы в ночь перед экзаменом шили себе новые воротнички. Никакой злости. Честно.
С этими словами тяжесть, которую она носила в себе десятилетиями, чуть сдвинулась. Не исчезла, но перестала быть неподъёмной глыбой.
— Простите меня, — тихо сказала она, и сама не поняла, кому адресует это: Наде, фотографии, той девушке в шапке на снимке или себе самой.
Надя кивнула.
— Мне кажется, вам и не перед кем особо извиняться. Жизнь всех раскидала. Главное, что вы пришли.
Они ещё долго ходили по залу вместе, останавливались у разных снимков, вспоминали мелочи. Как в том дворе продавали мороженое из бочки, как сосед ставил на лавку магнитофон, как кто-то в общаге постоянно жёг кашу.
Когда люди начали расходиться, Валентина вышла на улицу. На лестнице ей пришлось остановиться, отдышаться. Сердце билось часто, но спокойно. Она смотрела на площадь перед ДК и понимала, что город стал другим. Моложе где-то, где-то старее, чем в её памяти. Это был не музей её молодости, а живое место со своими новыми жителями. И это почему-то успокаивало.
Обратно в гостиницу она поехала на автобусе. Зашла в номер, сняла пальто, осторожно разулась. Ноги отекли, пальцы казались чужими. Она посидела на кровати, потом легла, не раздеваясь, положив письмо Светки на тумбочку рядом с телефоном.
Под вечер позвонил сын.
— Ну как ты там? — Голос звучал тревожно.
— Всё хорошо, — ответила она. — Я в гостинице, ноги ноют, но это нормально. Была на выставке. Видела себя молодой. Видела Свету. И её сестру.
— И что? — спросил он. — Не жалеешь, что поехала?
Валентина посмотрела на пожелтевший лист на тумбочке, на аккуратные буквы. В груди было тихо. Боль осталась, но перестала быть комом, который мешает дышать.
— Нет, не жалею, — сказала она. — Мне это было нужно.
Они поговорили ещё немного о бытовых мелочах. Она впервые не стала оправдываться за то, что потратила деньги на себя. Просто рассказала, что завтра ещё немного погуляет по городу, зайдёт к их общаге, если её не снесли, а утром поедет домой.
— Береги себя, мам, — только сказал сын напоследок. — Я рад, что у тебя всё получилось.
Дорогу назад она пережила легче. Уже знала, где лучше поставить сумку, в какое время раздаёт чай проводница, как удобнее разместить подушку, чтобы не ломило шею. В поезде к ней подсела соседка её лет, и они разговаривали почти всю дорогу, меняясь историями о детях, болезнях и смешных неурядицах.
Дом встретил Валентину знакомым запахом — чистой тряпки и чуть выветрившегося супа в кастрюле. Она поставила сумку у двери, включила в прихожей свет. На кухне всё было на своих местах. На столе лежала записка от сына: «Мам, мы заезжали, но не застали. Позвони, как придёшь».
Она поставила на плиту чайник, пока вода нагревалась, разложила привезённые магнитики и маленькие сувениры. Один, с фотографией ДК, отложила для себя. Поставила на холодильник.
Через несколько дней жизнь снова вошла в привычный ритм. Внуки приходили после школы, рассказывали новости. Сын возил её в поликлинику сдавать анализы. Она снова мыла полы, стирала, готовила. Но внутри что-то слегка повернулось, как створка окна.
Однажды вечером, сидя с тетрадкой расходов, Валентина нарисовала сверху ещё одну строку: «Для себя». И аккуратно написала рядом сумму поменьше, чем давала детям, но ощутимую. Не разовую, а на каждый месяц.
Через неделю она зашла в Дом культуры своего района. На стенде объявлений висела афиша: «Группа скандинавской ходьбы для людей старшего возраста. Занятия по субботам. Инструктор. Небольшой взнос».
Она постояла, читая текст, ощущая, как сердце то замирает, то ускоряется. Потом сняла перчатку, достала из сумки ручку и записала номер телефона.
Дома, не дожидаясь вечера, набрала этот номер. Голос на другом конце оказался бодрым, молодым.
— Да, приходите, — сказал инструктор. — Ваша обувь и палки, если есть. Если нет, мы дадим. Ничего страшного, что никогда не занимались, всё покажем.
Валентина поблагодарила, записала время. Потом подошла к серванту, открыла нижний ящик. Там лежали её конверты. Тот, «детский», был почти пуст. Рядом лежал новый, на котором она дрожащей рукой вывела: «Поездки и прогулки».
Она положила туда часть свежей пенсии. Не всю. Остальное заняло свои привычные конверты с подписями «квартплата», «лекарства», «внукам».
На кухне закипал чайник. Валентина налила себе крепкий чай, опустилась на табурет. В окне уже темнело, за домом медленно ползли огоньки машин. Она достала письмо Светки, развернула, провела пальцами по неровным буквам.
— Подруга всё-таки осталась, — тихо сказала она в пустой кухне.
Ответа, конечно, не последовало. Но внутри стало светлее. Через неделю она пойдёт в парк с людьми, которых пока не знает, и будет учиться ходить иначе, чем ходила все прошлые годы. Не для кого-то, а для себя. И это знание, небольшое, но твёрдое, грело лучше любого пледа.
Спасибо, что читаете наши истории
Если история тронула вас, расскажите нам об этом в комментариях — такие слова мы перечитываем не раз. Поделитесь ссылкой с теми, кто любит хорошие тексты. При желании вы можете поддержать авторов через кнопку «Поддержать». Наше искреннее спасибо всем, кто уже помогает нам продолжать эту работу. Поддержать ❤️.