В рукодельном магазине на Садовой Галина обычно бывала проездом — зайдёт, купит нитки для пуговицы, булавки, иногда иглы с большим ушком, и дальше. Но в тот четверг она шла с колледжа не домой, а куда-то ещё — просто так, без маршрута, редкое ноябрьское удовольствие. Увидела в витрине объявление о завозе пряжи, прочла его дважды, зачем-то, и вошла.
Внутри пахло деревом и немного пылью от полок. Стеллажи были расставлены тесно: хлопок, акрил, смеси всех видов, ярлычки с граммами и метражом. Галина шла медленно, ни к чему особо не тянулась. На уровне груди — яркие оттенки, всё то, что берут для детских вещей или нарядных подарков: красное, жёлтое, зелёное с блёстками. Ниже — погуще и плотнее, для шапок и варежек. Она присела — коленный сустав щёлкнул, как он делал это теперь каждый раз — и посмотрела на нижнюю полку.
Два мотка, чуть в стороне от остальных. Цвет не поддавался точному названию. Не синий и не серый, не лазурный, не индиго. Галина взяла один моток и поднесла к окну, потому что у стеллажа было темновато. При дневном свете — ноябрьском, косом, идущем с севера — оттенок оказался ещё точнее: таким бывает небо в промежутке между снегом и дождём, когда облака плотные, чуть лиловатые снизу, и весь воздух делается ровным и матовым. Она видела похожий цвет три года назад в маленькой лавочке в Угличе, куда они с Ритой забрели совершенно случайно, пережидая ливень. Там тоже была пряжа с похожим оттенком — серое с синим, с нездешностью в этом сочетании. Рита купила деревянного медведя с балалайкой, а Галина не купила ничего, и потом думала об этом раза три или четыре — не с сожалением, скорее с тихим недоумением, зачем вообще думала.
Теперь она взяла оба мотка.
На кассе молчали — кассир была занята телефоном, Галина занята своим. Положила деньги, взяла сдачу и пакет, вышла. На улице было сыро, под ногами — коричневые листья, прибитые к асфальту неделей дождей.
Дома Галина положила мотки на кухонный стол и поставила рядом кружку с кофе. Просто посмотрела. Потом пошла в кладовку — там, за коробкой со старыми журналами, лежали спицы в полотняном чехле. Нашла нужный размер — четвёрку, для шарфа самое то — и вернулась.
Начала вязать в половине пятого, когда за окном уже почти стемнело.
Полотняная вязка, ровные ряды, никакого рисунка. Первые петли давались с напряжением — руки не помнили, пальцы работали осторожно. Потом пошло: ритм спиц, лёгкое натяжение нити, поворот полотна на новый ряд. Галина не включала телевизор. Лампа над столом давала жёлтый свет, и пряжа в нём казалась чуть темнее — более замкнутой, что ли, более зимней. Ей нравилось это несовпадение: в руках один цвет, в воображении — другой.
Шарф был ни для кого. Она не придумала получателя и не стала придумывать. Всё, что вязалось раньше — свитер для зятя, шапки для внуков, варежки на Новый год кому-нибудь из коллег, — всё это было с адресом и со сроком. Получалось, что вязала не она сама, а её обязательства. Здесь не было ни того ни другого.
В девять она остановилась. Посмотрела на полотно: сантиметров восемнадцать. Убрала работу в тканевую сумку, которую когда-то привезли с какой-то выставки, помыла кружку, легла.
Следующие дни текли спокойно.
По утрам светало плохо. Галина вставала в семь, варила кофе в турке, пила его сидя — не у плиты стоя, как всегда, а именно сидя, за столом. За окном — двор, три берёзы, лавочка с мокрым сиденьем, которую никто не использовал с сентября. Потом — колледж, две группы, первокурсники с их ноутбуками и вторые-третьи с их студенческой усталостью. Контрольные, ведомости, методические советы, которые затягивались.
Вечерами она садилась вязать.
Это не стало ритуалом — она не назначала его. Просто после ужина, после того как убирала со стола и откладывала телефон, руки сами находили сумку. Рядами по тридцать петель шарф рос медленно, и Галина не торопила. Ей нравилось следить, как цвет меняется в разном освещении: в жёлтом свете лампы — почти синий, при дневном — скорее серый, в пасмурный полдень — что-то третье, без имени.
Однажды в пятницу она взяла работу с собой в электричку, хотя ехать было всего двадцать минут. Вязала стоя, прислонившись к стойке, держа полотно на весу — неудобно, но как-то весело. Женщина напротив посмотрела с любопытством, потом с чем-то похожим на одобрение. Галина не заговорила, но кивнула.
В среду позвонила Рита.
— Ты чем занимаешься?
— Вяжу.
— Что, прямо сейчас?
— Прямо сейчас. Шарф.
— Кому?
— Не знаю ещё, — сказала Галина. — Может, себе.
Рита хмыкнула — не скептически, скорее как-то одобрительно.
— Слушай, в субботу поедем на рынок? Зина говорит, там сейчас квашеная капуста хорошая. И пряжный отдел появился — я посмотрю.
— Можно.
Когда Галина положила телефон на подоконник, в руках у неё уже была работа.
В субботу с утра подморозило. Она надела пальто, шерстяные перчатки и берет, который сшила сама лет семь назад из тёмно-зелёного флиса. Берет давно следовало заменить, но она его не замечала — просто брала с верхней полки шкафа и надевала.
Рита ждала у входа на рынок, в бордовом пуховике и белом шарфе, намотанном поверх воротника. Щёки красные.
— Думала, опоздаешь.
— С чего бы.
— Не знаю. Интуиция.
Они пошли вдоль рядов. Пахло капустой, чесноком, подмороженными яблоками. Рита торговалась с удовольствием — неспешно, как будто беседовала, и кончалось тем, что она платила немного меньше, а продавец оставался доволен. Галина купила клюкву в сахаре — пакетик граммов на двести, без особой причины, просто увидела и взяла. Съела одну ягоду прямо у прилавка: кисло, с хрустом, потом сладко.
В пряжном отделе Рита долго щупала мохер — сиреневое, пушистое — и в итоге взяла. Галина нашла деревянные спицы пятого номера, взяла про запас.
Обратно шли пешком. Рита спросила:
— Ты в порядке?
— Да. Устала немного за осень.
— За осень или вообще?
— Вообще, наверное. Но в порядке.
Рита больше ничего не сказала. Это было именно то, что нужно.
Дома Галина сварила суп из того, что оставалось в холодильнике, поела не торопясь, вымыла кастрюлю. Достала шарф — к тому времени уже сантиметров шестьдесят — и устроилась в кресле под торшером.
Последние месяца три она жила в каком-то постоянном разгоне. Утром на электричку, потом на автобус, потом в другой корпус, потом обратно — вечером ещё какая-нибудь задача, которую не успела. Она не жаловалась и не видела кому. Просто набралось: звонки, отчёты, чужие просьбы, собственные обещания. И в этом разгоне как-то потерялись некоторые вещи. Например, что кофе вкуснее, если пить его не стоя. Что клюкву в сахаре необязательно откладывать на потом.
Пряжа подходила к концу второго мотка.
Галина вязала и не думала ни о чём конкретном. Это была не пустота — скорее тихое, ненапряжённое внимание: к петлям, к свету торшера, к негромкому гудению батареи. Кресло было продавлено ровно под неё, здесь она сидела лет пятнадцать, и оно об этом помнило. За окном что-то менялось в темноте — Галина не сразу поняла что, потом посмотрела на стекло. Снег. Медленный, крупный, первый за эту зиму.
Она ещё немного посмотрела, потом вернулась к петлям.
Как можно поддержать авторов
Если текст вам понравился, дайте нам знать — отметьте публикацию и напишите пару тёплых строк в комментариях. Расскажите о рассказе тем, кому он может пригодиться или помочь. Поддержать авторов можно и через кнопку «Поддержать». От души благодарим всех, кто уже поддерживает нас таким образом. Поддержать ❤️.