Вечером тридцать первого он стоял у окна и смотрел, как редкие хлопья снега медленно падают в свету фонаря. В квартире было тихо. Телевизор он выключил ещё днём, когда понял, что не хочет слушать ни поздравлений, ни шуток, ни обещаний о светлом будущем.
На кухне остывала гречка. Он ел её без аппетита, просто потому что так надо. На столе лежал телефон, экран потух. Никто не звонил. Пару сообщений с поздравлениями пришли днём, он ответил коротко и убрал телефон подальше, чтобы не ждать следующего сигнала.
До полуночи оставалось минут сорок. Он налил себе немного шампанского в обычный стакан, поставил рядом и снова подошёл к окну. Во дворе подростки запускали петарды, вспышки отражались в стекле. Он подумал, что через час всё это закончится, начнётся новый год, а по сути ничего не изменится.
Когда часы на кухне показали без пяти двенадцать, он вернулся к столу, сел, посмотрел на стрелки. В голове не было ни желаний, ни планов. Он поймал себя на странной мысли: а что, если сейчас ничего не произойдёт? Если бой курантов не прозвучит, если календарь не перевернётся? Он усмехнулся и отогнал эту мысль, решив, что просто устал.
Последнее, что он запомнил, — как минутная стрелка встаёт ровно вертикально.
Он проснулся от будильника. На телефоне светилось: «1 декабря, 7:00». Он долго лежал, уставившись в экран. Потом сел, проверил настройки, календарь, дату в новостях. Везде значился первый день зимы.
— Сбой, — сказал он вслух. — Какой-то глюк.
Он пошёл на работу. Автобус подъехал к остановке в тот же момент, что и вчера, водитель был тот же, в салоне — те же лица. На перекрёстке за окном висела реклама новогодней распродажи с теми же цифрами скидок, что он уже видел. На работе коллеги обсуждали премии и подарки детям, произнося знакомые фразы, которые он, как ему казалось, уже слышал слово в слово.
Вечером он открыл старый ежедневник. На последней странице стояла дата: «31 декабря». Он вспомнил вчерашний снег, шампанское, хлопки во дворе. Всё это будто стерлось и началось заново.
— Ладно, — сказал он себе. — Допустим, это просто странный сон.
Месяц прошёл как в тумане. Он ходил на работу, покупал продукты, иногда заходил в магазин у дома за хлебом и молоком. В середине месяца его вызвал начальник, коротко пожурил за невнимательность в отчётах, но обошлось без последствий. Он кивал, извинялся, выходил из кабинета и думал, что всё это уже было. К концу декабря ощущение дежавю стало настолько сильным, что он стал записывать события в блокнот.
Тридцать первого он снова стоял у окна, с тем же стаканом, с теми же хлопьями за стеклом. Внутри не было ни радости, ни тревоги, только усталость.
— Если завтра будет опять первое декабря, — произнёс он, глядя на стрелки, — я сойду с ума.
Он не дождался боя курантов. Уснул за столом.
Будильник зазвенел в семь. «1 декабря». Он сел на кровати, сердце забилось чаще. Потом медленно встал, подошёл к окну. За окном тот же снег, тот же двор, те же машины.
Он не пошёл на работу. Позвонил, сказал, что заболел. Голос в трубке ответил привычной интонацией: «Лечись, приходи с больничным». Он положил телефон и долго сидел на кухне, глядя на выключенную плиту.
Днём он вышел на улицу и просто шёл по району. Замёрзшие лужи под ногами хрустели, изо рта вырывался пар. У магазина бабушка ругалась с продавцом из-за цены на мандарины — те же слова, тот же тон. Он остановился, дослушал до конца, чтобы убедиться, что сцена повторяется буквально.
Вечером он снова открыл блокнот и начал сравнивать записи. Фразы совпадали. События шли по одному и тому же маршруту, если он не вмешивался. Стоило ему не выйти на работу, как часть дня наполнялась пустотой, которую он мог заполнить чем угодно.
— То есть всё остальное зациклено, — сказал он себе. — А мои выборы — нет.
Следующие декабри он пробовал менять детали. Один раз уволился в середине месяца, написал заявление, отнёс в отдел кадров, почувствовал странное облегчение. В другой раз, наоборот, стал стараться, задерживался допоздна, чтобы исправить отчёты, и получил от начальника редкое одобрение. В обоих вариантах в последний день он всё равно оказывался у окна, со стаканом и снегом за стеклом.
Он пробовал знакомиться с людьми. В очереди в поликлинике заговорил с женщиной в сером пальто, пошёл с ней пить кофе, слушал её рассказы о сыне и ипотеке. В другом декабре записался в бассейн, разговорился с тренером, пару раз они вместе выходили после занятий, смеялись над чем-то незначительным. В третьем декабре начал ходить по вечерам в библиотеку, где мужчина в свитере с оленями каждый раз пытался завести разговор о классиках.
Каждый раз всё растворялось в момент, когда календарь подбирался к концу. Люди, с которыми он знакомился, исчезали в следующем цикле, не помнили его, не узнавали. Он мог повторить те же шаги, но это были уже другие ветви одной и той же схемы.
Однажды, в очередной декабрь, он решил проверить границы происходящего. Вышел на трассу за городом, сел в попутную машину и попросил довезти его до соседнего областного центра. Дорога заняла несколько часов. За окном тянулись заснеженные поля, редкие деревни. Вечером он оказался в чужом городе, снял номер в дешёвой гостинице и уснул под гул отопления.
Проснулся он всё равно дома, от будильника, первого числа. Понял, что расстояние не имеет значения.
Он злился. В одном из декабрей напился до потери памяти в середине месяца, проснулся с тяжёлой головой и липким привкусом во рту, с осколками стыда за какие-то звонки и сообщения. В следующем цикле он уже знал, к чему это приводит, и обходил бар стороной.
Постепенно злость сменилась тупым отчаянием. Он пытался найти закономерность, записывал всё: погоду, разговоры, мелкие случайности. Однажды, заметив в тетради длинный ряд дат и коротких комментариев, он понял, что уже не помнит, какой по счёту сейчас декабрь.
— Если это наказание, — сказал он в пустоту, — то за что?
Ответа не было.
Однажды утром, первого числа, он выключил будильник и не стал вставать. Лежал, глядя в потолок, пока за окном не посветлело окончательно. Потом медленно поднялся, оделся и сел на кухне. В голове возникла простая мысль: если он не может вырваться из этого круга, может, стоит перестать вести себя так, будто впереди есть продолжение.
Он достал из шкафа старую коробку с документами. Там лежали диплом, какие-то справки, старые письма. Он перебирал их, как чужие вещи. Большинство решений, зафиксированных в этих бумагах, принимались с оглядкой на годы вперёд: карьерный рост, стаж, ипотека, пенсия. Всё это вдруг показалось декорацией, рассчитанной на зрителя, который никогда не придёт.
В тот декабрь он не пошёл на работу ни разу. Сначала звонили из офиса, потом перестали. Он не объяснял ничего, просто перестал отвечать. Деньги, отложенные на «чёрный день», лежали на счёте, и он позволил себе тратить их без мыслей о том, что будет потом.
Он начал чинить мелочи в квартире, до которых не доходили руки годами. Прикрутил расшатавшуюся полку, поменял перегоревшие лампочки, выкинул сломанный стул, который всё равно никто не собирался ремонтировать. Не потому, что «надо», а потому что ему самому стало легче от того, что пространство вокруг перестало напоминать временный склад.
В другой цикл он сел и честно выписал на лист бумаги всё, что откладывал «на потом»: выучить язык, съездить к морю, сменить профессию, завести собаку. Потом долго смотрел на этот список и вдруг понял, что почти в каждом пункте главное — не результат, а образ себя, который должен был появиться когда-нибудь. Образ, который так и не стал реальным человеком.
Он разорвал лист и выбросил его.
В следующем декабре он решил, что не будет ставить перед собой больших задач. Утром он выбирал одну-две вещи, которые можно сделать за день, и делал их. Иногда это было что-то совсем простое: приготовить нормальный обед, а не перекус на скорую руку; позвонить старому знакомому не ради праздника, а просто так; выйти прогуляться без цели, кроме самой прогулки.
Со знакомыми было сложнее. Каждый новый цикл для них становился первым, для него — очередным. Он несколько раз пытался начать разговоры, в которых честно рассказывал, что чувствует, не объясняя деталей. Обычно собеседники смущались, переводили тему или давали стандартные советы: «Найди хобби», «Съезди куда-нибудь», «Всё наладится».
Однажды он заметил, что перестал ждать от этих разговоров чего-то особенного. Он говорил не для того, чтобы его поняли или спасли, а просто потому, что сейчас ему хотелось поделиться. Если человек слушал — хорошо. Если нет — он спокойно переходил к другой теме.
Где-то к середине очередного декабря он поймал себя на том, что дни перестали быть подготовкой к какому-то переломному моменту. Раньше каждый вечер окрашивался тенью будущего праздника, который должен был всё изменить. Теперь он относился к концу месяца как к ещё одному дню, пусть и с привычными хлопками за окном.
В один из таких вечеров он сидел на кухне и чистил мандарины. Кожура мягко хрустела под пальцами, сладкий сок чуть попал на кожу, оставив липкое пятнышко. Он ел дольки медленно, не торопясь. Телевизор был выключен, телефон лежал в другой комнате. За стеной кто-то включил музыку, издалека доносились редкие хлопки — кто-то уже начал отмечать заранее.
Он подумал о том, что, возможно, следующий день снова окажется первым числом декабря. А возможно, нет. Он не знал. Но эта неизвестность больше не казалась ему пропастью. Скорее — пустым местом, которое не обязательно заполнять заранее.
Тридцать первого он не стал стоять у окна. Вышел во двор, просто чтобы пройтись. Снег под ногами тихо скрипел, редкие прохожие спешили по своим делам. На детской площадке подростки запускали петарды, смеялись, кто-то ругался, кто-то снимал всё на телефон.
Он остановился у лавочки, вдохнул холодный воздух, почувствовал, как он обжигает горло. Поднял голову, посмотрел на тёмное небо, в котором не было ни звёзд, ни салютов — пока ещё.
— Ну что, — сказал он вполголоса. — Будет завтра или нет — разберёмся по ходу.
Он вернулся домой до полуночи. Не стал наливать шампанское. Не стал смотреть на часы. Просто лёг в кровать, накрылся одеялом и закрыл глаза, позволяя себе уснуть без ожиданий.
Проснулся он от того же будильника. Рука нащупала телефон, экран загорелся. Он увидел дату, но не сразу понял, что там написано. Цифры расплывались, как будто глаза ещё не проснулись.
Он замер, прислушиваясь к себе. Внутри не было ни восторга, ни разочарования. Только спокойное любопытство: какой сегодня день и что он с ним сделает.
Он нажал кнопку, чтобы погасить экран, даже не дочитав. Встал, пошёл на кухню, поставил воду для завтрака. За окном кто-то торопливо шёл по двору, оставляя на снегу цепочку следов.
Он налил себе чай, сел за стол и подумал, что, в сущности, не так уж важно, какая сегодня дата. Важно, что этот день у него есть, и что он может прожить его так, чтобы не чувствовать себя заложником обещаний, которые никто не давал.
Он сделал первый глоток и вдруг тихо усмехнулся. Потом поднялся, подошёл к окну, посмотрел на двор, где начиналось очередное утро, и вернулся к столу, чтобы доесть свой скромный завтрак.
Дальше он решил разбираться уже по мере того, как будет разворачиваться день — будь то начало нового года или ещё один круг того же самого декабря.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Спасибо, что были с этой историей до последней строки. Оставьте своё мнение в комментариях — мы внимательно читаем каждое слово. Если вам хочется помочь каналу расти, поделитесь рассказом с друзьями. А поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Огромная благодарность всем, кто уже это делает. Поддержать ❤️.