Стрелки стояли выше пера, плотные, серо-зелёные, с острыми носами на концах. Анна сначала выломала одну, потом вторую, а на третьей остановилась и вытерла ладонь о передник.
— Опять подсунули, — сказала она вслух.
На соседнем участке заскрипела калитка. Валерий принёс из машины ящик с рассадой и поставил его под яблоню. Он не сразу ответил, только посмотрел через сетку забора на её грядку.
— Кто подсунул?
— Кто-кто. В магазине. Севок этот хвалёный. На пакете написано, что не стрелкуется, а он вон что делает.
Валерий подошёл ближе. Он был из новых дачников, но к земле относился не как новенький. Весной не суетился, осенью не бросал ботву на дорожку, и лук у него обычно лежал потом в сетках до самой Масленицы. Это раздражало Анну сильнее, чем чужие сорняки. С сорняками понятно, а тут человек без шума делал то же самое, и у него получалось лучше.
— Все стрелки? — спросил он.
— Тебе для отчёта надо?
— Нет. Просто если весь ряд, одно дело. Если пятнами, другое.
Анна выломала ещё одну стрелку и бросила в ведро. Стрелка стукнула о дно глухо, как карандаш о деревянный ящик.
— Пятнами, — сказала она. — Где крупный сажала, там больше. Но это потому что крупный раньше взошёл.
Валерий кивнул так, будто услышал не возражение, а подтверждение.
— Крупный на репку лучше не брать. Он чаще в стрелку уходит.
— Вот ещё. Всю жизнь брали покрупнее. Видно же, что живой.
— Живой-то живой. Только он уже перезимовал как маленькая луковица. Если крупный, да ещё холод видел, ему легче решить, что пора цвести.
Анна усмехнулась.
— Решить. Ты ему ещё паспорт выдай.
Валерий не обиделся. Он нагнулся, поднял с дорожки сухую чешуйку и растёр между пальцами.
— Где хранила?
— Где все. В сарайчике. В коробке из-под печенья. Сухо было.
— Холодно было.
— Так зима для того и зима.
Он ничего не сказал. Анна сама услышала, как это прозвучало. Слишком уверенно, будто зима обязана слушаться её коробки.
В прошлом ноябре она занесла севок в дом только на два дня. Купила по скидке, крупный, ровный, золотистый. Продавщица сказала, что берут хорошо. Анна тогда ещё подумала, что повезло. Дочка Лена ворчала, зачем заранее, до весны полно времени, а она ответила, что весной всё дорожает и хороший севок быстро разбирают. Потом коробку убрала в сарай. В доме мыши, на кухне тепло, под кроватью мешается. В сарае он и стоял, на верхней полке, рядом с банками для рассады.
Посадила она его в середине апреля. Земля сверху уже серела, а снизу липла к совку холодными пластами. У соседей ещё только ходили по участкам, смотрели, где вода сошла. Анна не любила смотреть. Она любила, чтобы дело было сделано.
— Ты хочешь сказать, я сама виновата? — спросила она.
— Я хочу сказать, что сорт не один работает.
— Удобно. Сначала продали, а потом сорт не один.
Валерий пожал плечами и ушёл к своей рассаде. Разговор мог бы на этом закончиться, но к вечеру приехала Лена. Она привезла творог, хлеб и маленький электронный термометр для земли.
— Это тебе Валерий передал, — сказала она, доставая прибор из пакета. — Сказал, не подарок, а на неделю попользоваться.
Анна поставила чайник на плитку.
— Уже и через тебя распоряжается.
— Мам, он не распоряжается. Он сказал, ты опять на продавца сердиться будешь.
— А ты, значит, на чьей стороне?
Лена сняла куртку и повесила на гвоздь у двери. Дачный домик был тесный, и все разговоры в нём сразу становились ближе, чем хотелось.
— Я на стороне лука, — сказала она. — Он молчит, а вы оба шумите.
Анна хотела рассердиться, но чайник зашумел, и надо было искать прихватку. Они пили чай за столом у окна. За стеклом темнела грядка, стрелки на ней торчали даже в сумерках.
— Ты весной так рано сажаешь, потому что боишься не успеть, — сказала Лена.
— А кто за меня успеет? Ты приедешь в субботу на два часа и обратно. Я одна тут.
— Я не про это. Ты всё заранее делаешь. Даже то, чему рано.
Анна отодвинула чашку.
— Твой отец так не говорил.
— Папа вообще про лук мало говорил.
Они обе замолчали. О Сергее на даче говорили редко. Не потому что было нельзя, а потому что каждая вещь и так знала своё место после него. Ручка у тяпки была обмотана синей изолентой его рукой, полка в сарае держалась на его уголках, груша у забора всё ещё давала кислые плоды, которые он называл компотными. Анна после его смерти старалась не хуже. Иногда это значило раньше всех вскопать, раньше всех купить, раньше всех посадить.
Через неделю Валерий сам позвал её посмотреть его севок. На столе под навесом лежало то, что осталось после весенней посадки. Он специально не выбросил по горсти из каждой кучки. В первой была мелочь, почти с ноготь. Во второй ровные плотные луковички. В третьей крупные, с толстыми шейками и кое-где с зелёным кончиком.
— Вот такие я на репку и сажал.
Он показал на средние.
— Мелочь можно тоже, если не пересохла. А крупные держу отдельно на зелень. Их не жалко срезать.
— А если крупные хорошие?
— Хорошие для пера. Для репки риск.
Он говорил без учительского нажима. Брал луковички, ссыпал в сетку, откладывал мягкие и пятнистые в старую миску. На краю стола лежал бумажный пакет с надписью «прогретый севок». Анна провела пальцем по шуршащей сетке.
— А прогревать как?
— Не жарить. Просто сухо и тепло подержать. После покупки рассыпать, чтобы не мок в пакете. Если свой, хранить стабильно тепло, примерно как в комнате. В сарае, где то минус, то плюс, хуже всего.
— У меня не промерзал.
— Ты градусник туда ставила?
Она не ответила. Ставила в домике, у окна, чтобы знать, когда рассаду закрывать. В сарае не ставила. Сарай был как совесть. Раз стоит, значит, годится.
В тот год стрелкующийся лук она выдёргивала понемногу и пускала в еду первым. Хранить его было нельзя, шейка грубела, середина становилась жёсткой. Остальной дорос, но урожай вышел неровный. Осенью Анна не пошла ругаться в магазин. Проходила мимо, видела те же сетки и продавщицу с короткой стрижкой, но купила только чеснок и шпагат.
В феврале Лена нашла на кухне две картонные крышки от обувных коробок. В одной лежал мелкий севок, в другой средний. Крупный был пересыпан отдельно в сетчатый мешочек.
— Это что у тебя выставка?
— Не трогай. Сохнет.
— В сарай не понесёшь?
— Нет.
Анна сказала это слишком быстро и отвернулась к плите. Лена улыбнулась, но промолчала.
Весна пришла мокрая. На участке долго стояла вода у нижней дорожки. Соседка Зоя уже посадила свой лук и каждый раз через забор спрашивала, чего Анна ждёт. Та отвечала коротко, что земля липнет. На третий раз не выдержала, взяла у Валерия термометр и воткнула щуп в грядку. Цифра плавала, остановилась на шести.
— Рано, — сказала она самой себе.
Через четыре дня было семь. Потом пошёл холодный дождь, и снова стало шесть. Лук лежал дома в крышках, сухой, перебранный. Анна каждый вечер проводила ладонью над ним, как проверяют крупу перед тем, как пересыпать в банку. Ни запаха сырости, ни мокрой чешуи. Только сухой шелест.
Посадила она в начале мая, когда земля уже крошилась с совка и не мазала пальцы. Сделала бороздки, пролила их понемногу, разложила средний севок через ладонь, кончики оставила чуть видными. Крупный ушёл на отдельный ряд у укропа.
Валерий проходил мимо с лейкой.
— Ну что, теплее стало?
— Восемь с половиной, — сказала Анна. — Сам видел.
— Верю.
— И не надо так улыбаться.
Он перестал улыбаться, но глаза всё равно смеялись.
В июне стрелки появились только на отдельном ряду, где был крупный севок. Анна выломала их без злости. Этот лук она и сажала на перо. На основной грядке перо стояло ровно, сизоватое, с крепким изгибом у земли.
Зоя через забор сказала, что сорт нынче, видно, получше.
Анна присела, вытащила один сорняк между рядами и стряхнула с корня землю.
— Может, и сорт, — сказала она. — А может, не всё на сорт валить.
Зоя не расслышала или сделала вид, что не расслышала. Анна воткнула маленькую деревянную табличку у края грядки. На ней простым карандашом было написано «репка, средний, до тепла». Надпись мог смыть первый хороший дождь, но пока она держалась.
Вечером приехала Лена. Они ужинали молодой картошкой и луком со сметаной. Анна сама нарезала перо с крупного ряда и поставила на стол в гранёном стакане.
— Хороший, — сказала Лена.
— Для пера хороший.
— А для репки?
— Для репки у меня другой.
Она сказала это спокойно, без победы. После ужина вышла закрыть теплицу, задержалась у луковой грядки и поправила табличку, чтобы её не завалило мокрым комком земли. Потом подумала и отодвинула её чуть дальше от края, где вода после дождя бежала сильнее.
Спасибо, что читаете наши истории
Если вы увидели в этой истории что-то своё, напишите об этом в комментариях — мы ценим такую откровенность. Поделитесь текстом с теми, кому он может понравиться. При желании поддержать наш авторский труд можно через кнопку «Поддержать». Спасибо каждому, кто уже откликнулся и помогает нам. Поддержать ❤️.