— Не вздумай резать, — сказала Рая с пятого, ещё не успев снять перчатки. — Они же у тебя как деревья. Занесёшь целиком, весной проснутся.
На площадке у лифта стоял ящик с яблоками. Кто-то привёз с дачи и оставил соседям. Яблоки были мелкие, с тёмными точками, брали их неохотно, больше перекладывали с края на край, чтобы дверь не задевала. Нина держала в руках секатор и пакет с сухими листьями. Из пакета торчал один красный зонтик пеларгонии, отрезанный нечаянно вместе с жёлтым листом.
— Куда целиком, Рая? — сказала она. — У меня от них балкон не закрывается.
— Значит, пусть не закрывается. Зато куст сохранится. У меня вон розовая стоит третий год, ствол как палец.
Рая говорила уверенно, потому что у неё было большое окно на лестничной клетке, широкое, с деревянной доской вместо подоконника. Там всю зиму стояли её цветы. Дом был старый, батарея на площадке грела плохо, зато света от южного окна хватало почти до вечера. Рая называла это своим зимним садом и каждый ноябрь спорила с теми, кто ставил туда обувные коробки.
Нина кивнула, но кивок получился ни к чему. У неё на лестнице окно выходило в глухой двор, а возле батареи всегда сушили детские варежки. В квартире было два подоконника. На кухонном уже стояли лук в банке, маленькая лампа над лекарствами и миска для кошки, которую Нина временно взяла у дочери. В комнате подоконник был узкий, и если поставить туда длинный ящик, створку уже не открыть.
Она вышла из лифта на свой, третий, этаж и остановилась перед балконом. Стекло снаружи было в каплях. За ним в полутьме стояли её пеларгонии, ещё летние по виду, но уже тяжёлые, мокрые, с оголившимися снизу стеблями. Красная цвела до последнего, будто ничего не слышала про октябрь. Белая, самая большая, развалилась на три стороны и подпирала старую сушилку. Две пахучие, с резным листом, Нина берегла не за цветы, а за листья. Если провести по ним пальцами, оставался терпкий лимонный запах.
Прошлой осенью она просто занесла всё в комнату. До Нового года держалась, потом начала сердиться. Земля не просыхала, листья желтели, на окне вечно была крошка от сухих соцветий. В феврале стебли вытянулись, стали бледные и ломкие. Весной Нина всё равно обрезала их почти до живого, ругая себя за жалость, которая только мешала.
Теперь она решила сделать разумно. Только разум у каждой соседки был свой.
На следующий день, у мусорных баков, её остановила Клавдия Петровна. Она жила на втором, ходила медленно, но секатор держала так, что никто не сомневался в её правоте. На её балконе летом всё было коротко, ровно, без единой лишней плети.
— Нина, ты свои ещё не занесла?
— Думаю.
— Думать нечего. Режь. Оставь сантиметров десять, пятнадцать от земли, где почки живые. Листья плохие оборви, цветы тоже. В прохладу поставь и не заливай.
— А если не отойдут?
— Отойдут здоровые. А больные зачем тебе в дом тащить? Смотри низ стебля. Если чёрный, мягкий, выбрасывай без разговоров.
Клавдия Петровна подняла крышку бака и бросила туда старую землю из ведёрка. Земля упала тёмным комом, пахнула сыростью.
— У вас-то кладовка холодная, — сказала Нина. — А у меня везде тепло.
— Вот потому и не держи лохматые. В тепле без света они в верёвки пойдут. Обрежешь, меньше мучения.
Вечером Нина разложила на столе газету, принесла с балкона первую пахучую пеларгонию и стала рассматривать стебли. Куст выглядел не как растение, а как житель квартиры, которого просят съехать на зиму и обещают вернуть обратно. Земля от горшка оставила на клеёнке круг. Нина провела пальцем по листу, вдохнула запах и вдруг рассердилась на себя. Не на цветок, не на соседок, а на это своё желание сохранить всё, как было в июле, когда балкон с улицы казался наряднее остальных.
В дверь позвонили. Это была Лена из соседней квартиры, молодая, но уже с двумя школьниками и с привычкой всё делать быстро.
— Вам Рая яблоки передала. Сказала, хорошие на компот.
Лена поставила пакет на табурет и увидела газету, горшок, секатор.
— О, вы тоже мучаетесь?
— А ты что делаешь?
— Я? Черенки. Мне ваши кусты жалко, но куда их? У меня подоконники заняты. Срезаю верхушки по три-четыре узла, нижние листья убираю, цветы обязательно долой. В стаканчики с лёгкой землёй, только не в болото. Часть примется, часть нет. Зато весной молодые будут.
— В воде?
— Можно и в воде, но у меня гнили. Я теперь сразу в землю с песком. И пакетами не накрываю надолго, плесень пошла однажды. Главное, чтобы тепло не жарило снизу и свет был.
Она говорила не как учительница, а как человек, который уже потерял несколько стеблей и запомнил. Нина слушала и смотрела на её руки. На пальцах у Лены были следы от зелёнки. Наверное, кто-то из мальчишек опять разбил коленку.
— Возьмите от моей красной, — сказала Нина. — Если у вас место есть.
— Место найду для двух. Но вы себе тоже оставьте. Черенок не куст, его не так жалко заносить.
Когда Лена ушла, Нина поставила пакет с яблоками под стол и долго стояла над пеларгонией. Все три совета были правильные, и от этого легче не становилось. Оставить целиком — если есть прохладное светлое место. Обрезать — если куст здоровый, но большой, и зимовать ему придётся в тесноте. Нарезать черенков — если места мало или старый куст не стоит того, чтобы таскать его по квартире. Можно было ещё держать почти сухим, в покое, где прохладно и не промерзает, но такого места у Нины не было. Подвалом заведовал управдом, и там хранили краску, старые двери и чьи-то шины. Гаража у неё не было с тех пор, как продали машину.
На балконе потемнело. Внизу кто-то хлопнул дверцей машины, потом затих. Нина включила верхний свет и начала с белой.
Белая досталась ей от сестры. Три года назад сестра переезжала к сыну в другой город и отдала два горшка со словами, что цветы дорогу не вынесут. Один пропал сразу, второй выжил и разросся до неприличия. Нина вынула сухие листья, раздвинула ветки. В середине было тесно и сыро. На одном стебле у земли темнело пятно. Она потрогала его ногтем. Мягко.
— Ну вот, красавица, — сказала Нина тихо. — А с виду командир.
Она срезала здоровые верхушки, положила их на край газеты, а сам куст обрезала сильно, почти без жалости. Мягкий стебель выбросила. От горшка отсыпала верхний слой земли, подсыпала сухой. Белая стала куцей, смешной, но в ней наконец было видно, где живое.
Красную она не тронула так резко. У неё стебли были крепкие, листья чистые, без липкости и пятен. Нина укоротила длинные ветки, сняла цветы, хотя рука дважды останавливалась. Этот куст она решила поставить к Раиному окну на площадке. Не насовсем, а до марта. Рая сама предлагала, только Нина не хотела просить. Теперь придётся.
Пахучие она пересадила в меньшие горшки. Корни у них были плотные, но здоровые. Нина отряхнула лишнюю землю, подрезала тонкие сухие корешки и поставила оба горшка на кухонный подоконник. Там было теплее, чем надо, зато она каждый день проходила мимо и могла не залить. С этими она договорилась мысленно. Много листьев не держать, воду давать, когда земля просохнет, весной обрезать ещё раз.
К полуночи на столе стояли шесть маленьких стаканчиков. Не молочные и не красивые, а обычные прозрачные, с дырками внизу, которые Нина проколола раскалённой спицей. Земля в них была смешана с песком. Черенки она воткнула не глубоко, прижала пальцами, нижние листья убрала. Красные зонтики лежали в мусорном пакете. Один, самый ровный, она поставила в стакан с водой, сама не зная зачем. Живое приходилось спасать без цветов.
Утром она вынесла большой красный горшок к окну на лестнице. Рая уже стояла там в халате под пальто и переставляла свои ящики.
— Созрела? — спросила она.
— Не для всех. Этот к тебе просится. Только я его обрезала.
Рая наклонилась, осмотрела стебли.
— Нормально. Я думала, ты его наголо.
— Клавдия Петровна велела.
— Клавдия Петровна всё велит. У неё рука такая. Но, может, и правильно. У меня-то прохладно. А у тебя в комнате он бы к февралю на люстру полез.
Они поставили горшок на доску. Нина подложила под него старую крышку от пластиковой коробки, чтобы вода не текла на подоконник. Рая сразу сказала, что поливать будет редко, потому что зимой пеларгония от лишней воды скорее пропадёт, чем от сухости.
— Я сама буду заходить, — сказала Нина.
— Заходи. Только не каждый день с лейкой. А то вы, хозяйки, любите до смерти ухаживать.
На своём этаже Нина встретила Клавдию Петровну с пустым ведром.
— Занесли?
— Одну к Рае, одну обрезала, черенков наставила, — сказала Нина.
Клавдия Петровна посмотрела на неё внимательно и впервые не стала поправлять.
— Вот это уже похоже на дело. Разные окна — разные правила.
В её голосе не было похвалы, но Нине её и не требовалось. Она вернулась домой, вымыла секатор горячей водой, протёрла лезвия спиртом из маленького пузырька и убрала в кухонный ящик. На столе осталась газета с крошками земли. Стаканчики с черенками стояли у самого светлого края окна. Некоторые листья после ночи чуть повисли, будто передумали жить. Нина удержалась и не полила.
Ближе к вечеру пришла Лена. Забрала два черенка красной и один пахучей. Принесла взамен маленький пакет перлита, сказала, что ей лишний.
— Только не ставьте прямо над батареей, — сказала она. — У меня так одна партия сварилась.
— Я уже поняла, что цветы не любят, когда их любят слишком горячо.
Лена засмеялась, но негромко, потому что за стенкой, в соседней квартире, спал её младший после второй смены в школе.
До первых морозов оставалось несколько ночей. Нина больше не бегала на балкон каждые полчаса. Она вынесла пустые длинные ящики, смела землю, закрыла створку. Балкон сразу стал чужим и просторным. На полу остались круги от горшков, по ним было видно, где всё лето стояла красная, где белая, где пахучие. Нина могла бы вытереть сразу, но оставила до утра.
Вечером она поднялась к Раиному окну без лейки. Красная пеларгония стояла среди чужих растений, укороченная, но крепкая. Рая приклеила к крышке бумажку с Нининым именем, чтобы никто не переставил в тень. На стекле темнела улица, внизу качались мокрые ветки рябины.
— Видишь, живая, — сказала Рая.
— Я не сомневалась.
— Сомневалась. У тебя лицо было как у человека перед операцией.
Нина улыбнулась. На площадке было прохладно, и от этого горшок казался устроенным лучше, чем у неё в комнате. Она сняла с земли один жёлтый лист, но поливать не стала.
Дома на кухне она подвинула стаканчики не ближе к батарее, а ближе к стеклу. Между ними и тёплым воздухом поставила узкую доску от старой полки. Пахучие горшки заняли место миски для кошки. Миску она переставила на табурет, кошка недовольно посмотрела, но есть стала.
Нина выключила верхний свет. В окне отражалась кухня, тёмные стаканчики и её руки на подоконнике. Раньше ей хотелось сохранить лето целиком, вместе с тяжёлыми шапками цветов, с тесным балконом, с тем видом с улицы, где её окна легко узнать. Теперь на окне стояло меньше, чем было. Зато каждое растение получило своё место, а не её упрямую жалость.
Она взяла красный обрезанный зонтик, который ночью поставила в стакан с водой просто так, без надежды, и вынесла в подъезд. У Раиного окна поставила его в пустую банку рядом с большим горшком. Не для зимовки, не для пользы. Просто пусть постоит, пока держится.
На обратном пути Нина остановилась у двери Клавдии Петровны и прислушалась. За дверью тихо щёлкнул замок, соседка кого-то выпускала.
— Нина, это ты?
— Я. Хотела сказать, что белую обрезала. Сильно.
— И правильно.
— Не всю. Черенки взяла.
Клавдия Петровна помолчала.
— Тоже правильно.
Нина пошла наверх и впервые за эти дни не стала мысленно выбирать, кто из них победил. В квартире было тепло. На кухонном окне маленькие листья стояли против стекла. Нина проверила землю пальцем, сухая ещё не была. Она убрала лейку под раковину и оставила растения в покое.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Спасибо, что провели с нами это время. Поделитесь, пожалуйста, своим взглядом на историю в комментариях и, если не сложно, перешлите её тем, кому она может понравиться. Поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы от всего сердца благодарим тех, кто уже помогает нашему каналу жить и развиваться. Поддержать ❤️.