Снег в ту зиму лёг рано — ещё в конце листопада — и деревня Ветлужье будто оказалась в стеклянной банке: белые сугробы, синее небо, хруст под валенками и тонкий звон, когда мороз щиплет уши. Все говорили, что это знак: зима будет долгой, а значит, придёт он.
Раз в десять лет, в самую глухую стужу, в Ветлужье являлся Дед Мороз. Не тот, что на ярмарках шутит и конфеты раздаёт, а настоящий — древний, как сам лес, высокий, как сосна, и строгий, как январская ночь. Он не приносил подарков. Он приходил за долгом.
Про долг в деревне знали все, даже малые. Только говорили о нём шёпотом, у печки, когда за окнами вьюга закрывала мир белой стеной. Дед Мороз забирал память о любимом человеке. Не жизнь, не душу, не кровь — только память. Но в Ветлужье давно поняли: иногда это страшнее смерти.
Долг возникал не сам по себе. Его рождала клятва, данная лесу или зиме, или самому себе в минуту отчаяния. Лес слушал. Лес помнил. И когда приходило время — присылал своего хранителя.
Марья помнила, как десять лет назад, девчонкой, пряталась под лавкой в избе деда Прохора. Тогда Дед Мороз приходил за ним. Прохор, бывший охотник, потерял в лесу жену. Говорили, сам виноват: погнался за лосем, а жена отстала, сбилась с тропы. Нашли её потом заиндевелую, под елью. После похорон Прохор стал ходить в лес один, разговаривал с деревьями, клал хлеб на пень — словно ждал, что жена выйдет из чащи и сядет рядом. И когда пришёл его срок платить, он вышел к Деду Морозу сам.
Марья тогда видела только сапоги — огромные, в инею — и подол синей шубы, отороченной серебристым мехом. Голоса она не слышала: в тот вечер в деревне стояла такая тишина, что даже собаки не лаяли. Потом Прохор вернулся в избу, сел на лавку и спросил:
— А вы кто, люди добрые?
И глянул на фотографии на стене, на себя молодого с женщиной в платке, и переспросил:
— А это кто?
С тех пор он жил, как пустой чугунок: ел, спал, ходил в лес, но в глазах — ни огонька, ни тени боли.
«Легче ему так, — шептались бабы, — не мучается».
А Марья, ребёнком, смотрела на него и думала, что нет ничего страшнее человека без памяти о любви.
Теперь её очередь ждать. Не потому что срок по годам пришёл — никакого счёта лет в том долге не было. Ветлужье жило по другому счёту: у кого в сердце любовь, тому и бояться. Дед Мороз выбирал сам.
— Он древний, как лес, — говорил староста, почёсывая седую бороду. — Он помнит, как река путь меняла, как земля трескалась от засухи. И он помнит наши клятвы.
Клятву дала когда-то и Марья. Той зимой, когда Прохор вернулся пустым, она выбежала к опушке леса, где в сугробах ещё виднелись тяжёлые следы. Снег искрился, как стеклянная крошка. Марья подняла кулак к небу и шёпотом, чтобы никто не услышал, сказала:
— Если ты когда-нибудь придёшь за мной — забери лучше всё, только не дай мне забыть того, кого я полюблю. Лучше смерть, чем пустота.
Лес тогда ответил ей тихим шорохом, будто кто-то невидимый прошёлся по еловым веткам.
Прошли годы. Марья выросла — стала высокой, русоволосой, с упрямым взглядом. Отец её умер рано, мать болела, и на Марью легла вся изба: корова, огород, дрова, вода из проруби. Не до мечтаний. А всё равно — в тихие вечера, когда за печкой потрескивали поленья, она ловила себя на том, что смотрит в окно на тёмный лес и ждёт чего-то. Не беды — перемены.
Перемены пришли летом, когда в деревню забрёл странник. Его нашли мальчишки на дороге, там, где она выходила из леса: молодой, с обветренным лицом, в потёртом кафтане, с посохом, на котором были вырезаны какие-то непонятные знаки. Звали его Егор. Сказал, что идёт издалека, от самого Синего хребта, где горы подпирают небо. Устал, просил ночлега и работы. Староста, поглядев на его мозолистые руки, велел остаться на сенокос.
Егор оказался тихим, но не замкнутым. С бабами говорил вежливо, с мужиками — коротко, по делу. С детьми умел так рассказывать сказки, что они рты раскрывали. А с Марьей поначалу почти не разговаривал. Только иногда, когда они вместе шли к реке за водой или складывали сено в стога, Марья ловила на себе его взгляд: внимательный, тёплый, будто он видел в ней что-то большее, чем просто деревенскую девку.
Как-то вечером, когда они вдвоём возвращались с луга, небо над лесом вспыхнуло таким закатом, что даже воздух стал розовым. Ласточки резали его чёрными стрелами, и от этого зрелища у Марьи защемило в груди.
— У вас тут небо широкое, — тихо сказал Егор, шагая рядом. — У нас, за горами, оно всё в камнях застревает, узкое, как щель.
— А чего ж ушёл оттуда? — спросила Марья, не глядя на него.
Он помолчал, потом ответил:
— Там всё моё осталось. И радость, и горе. Я подумал: может, если уйти далеко, оно отстанет.
— От горя не уйдёшь, — сказала Марья. — Оно за пазухой сидит.
Егор усмехнулся невесело:
— Знаю. Но идти всё равно легче, чем стоять на одном месте.
С тех пор они стали говорить больше. Про лес — какой он разный в разное время дня, про реки, про города, в которых Марья никогда не была. Егор рассказывал о ярмарках, где можно купить специи, пахнущие солнцем, о музыкантах, что играют так, что у людей слёзы текут сами собой. А Марья рассказывала о том, как весной река ломает лёд, как летом хлеб в поле шумит, как зимой вьюга воет так, будто кто-то зовёт по имени.
Осенью, когда листья стали цвета медной монеты, Егор попросился к Марьиной матери жить в их избе за работу.
— Парень-то толковый, — сказала мать, кашляя. — А мне с каждым днём тяжелее.
Марья промолчала, но в ту ночь долго не могла уснуть: слышала, как за стеной Егор ворочается на полатях, как скрипит половица под его весом. И от этого скрипа у неё внутри тоже что-то скрипело, сдвигалось с места.
Любовь пришла не сразу и не вдруг. Она росла, как корень под снегом: тихо, незаметно. Взгляд Егора задерживался на Марьиных руках, когда она месила тесто; Марья ловила себя на том, что слушает его шаги во дворе и по ним узнаёт настроение. Иногда они спорили — о пустяках, о том, как лучше рубить дрова или сколько соли класть в щи. Спорили горячо, с огнём, и в этом огне Марья чувствовала странную радость: будто в ней самой что-то загорается.
Первый снег выпал в конце октября — мягкий, пушистый. Егор вышел на крыльцо, подставил ладони под падающие хлопья и рассмеялся:
— У нас первый снег — как беда: сразу ветер, сразу стужа. А тут он как благословение.
— У нас зима добрая только с виду, — ответила Марья. — А внутри у неё лёд.
Она сказала это и вдруг вспомнила про Деда Мороза. О том, что этой зимой он может прийти. В груди что-то холодно шевельнулось. Она посмотрела на Егора — он, ничего не зная, ловил снег, как ребёнок, и улыбался так светло, что у неё перехватило дыхание.
Вечером, когда мать уснула, Марья вышла к опушке. Лес стоял тёмной стеной, в ветвях шептал ветер. Она вспомнила свою детскую клятву и почувствовала, как холод от земли поднимается по ногам.
— Слышишь? — прошептала она в темноту. — Я тогда сказала: не забирай память о любимом. Я не знала, что это будет он. Не забирай…
Ответа не было. Только снег падал гуще, как если бы кто-то невидимый пытался засыпать её следы.
Дни стали короче, ночи — длиннее. Мороз крепчал. Ветлужье готовилось к большой стуже: чинили печные трубы, заготавливали дрова, утепляли щели мхом. В разговорах всё чаще вспоминали прошлые приходы Деда Мороза. Кто-то говорил, что это сказки, что всё это бабьи выдумки, чтобы дети слушались. Но те, кто помнил глаза Прохора, спорить не решались.
Егор слушал эти разговоры с лёгкой усмешкой.
— У нас в горах тоже байки любили, — говорил он вечером у печки. — Только там не Дед Мороз ходит, а Белая Тень. Забирает у людей голоса. Потом человек живёт, да ни слова сказать не может.
— Страшно, — сказала Марья.
— Страшно, — согласился он. — Но, может, кому-то и легче так. Меньше глупостей скажет.
Он говорил это шутя, но в глазах у него мелькнула тень. Марья подумала, что у каждого места свои страшные сказки, и у каждого человека — свои долги.
В середине декабря начались такие морозы, что по утрам на окнах вырастали целые леса из инея. Вьюга выла по ночам, словно кто-то огромный ходил вокруг деревни, щупал стены, заглядывал в щели. Собака у Марьи скулила под лавкой во сне, зажимая лапами морду.
В одну из таких ночей Марья проснулась от странной тишины. Вьюга вдруг оборвалась, как песня, которую резко прервали. В избе было темно, только красный глазок уголька в печи светился. Егор спал на полатях, мать тихо посапывала на другой стороне. Марья села на постели, прислушалась. За окном — ни ветра, ни треска, ни далёкого лая. Только глухая, плотная тишина, от которой закладывало уши.
Она знала: это он.
Сердце стучало так громко, что казалось, сейчас разбудит всю избу. Марья медленно встала, накинула тулуп, сунула ноги в валенки. Каждое движение давалось тяжело, как во сне, когда ноги вязнут в липком снегу. Она вышла на крыльцо.
Небо было чёрным, без единой звезды. Снег под ногами светился слабым, собственным светом. Деревня спала: ни одного огонька, ни дыма из труб. Всё застыло. И только у опушки леса, там, где тропа уходила в чащу, стояла высокая тень.
Он был выше любой сосны, в шубе цвета ночного неба, усыпанной искрами инея. Борода его спадала до пояса, белая, как свежевыпавший снег. Лицо скрывала тень капюшона, но Марья чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, холодный, как январский лёд на реке.
Она спустилась с крыльца. Снег хрустел под ногами, но звука не было: мир будто оглох. Подойдя ближе, она остановилась, не доходя пары шагов.
— Ты пришёл, — сказала она, и свой голос услышала глухо, как из-под воды.
— Я всегда прихожу, — ответил он. Голос был не старческий и не молодой, без возраста, как скрип снега под санями. — Когда приходит время платить по долгу.
— Я не давала тебе долгов, — упрямо сказала Марья, хотя знала, что это не так.
Он слегка наклонил голову.
— Долги не всегда дают мне. Иногда — лесу. Иногда — зиме. Иногда — самому себе. Ты дала клятву. Лес её принял. А я — хранитель зимних клятв.
Марья стиснула кулаки под рукавами.
— Я просила не забирать память о любимом. Я не знала, что это будет Егор.
— Ты просила, — согласился он. — И лес услышал. Но клятва была не только просьбой. Ты сказала: «Лучше смерть, чем пустота». Ты связала себя с этими словами. Теперь выбор — между ними.
Его слова падали, как ледяные капли, и каждая обжигала. Марья почувствовала, как внутри поднимается паника.
— Значит, или я умираю, или забываю Егора? — прошептала она.
— Не спеши, — сказал он. — Зима не любит спешки. Я не забираю жизнь по своей воле. Я лишь прихожу, когда человек сам зовёт меня. Ты позвала. Но лес — не глух. Он дал тебе ещё одну тропу.
— Какую? — спросила Марья, вцепившись взглядом в его невидимые глаза.
— Можно отдать память о другой любви, — ответил он. — О той, что была до или будет после. Лес не различает имён. Ему всё равно, чью тень ты вырвешь из сердца, лишь бы место освободилось.
Марья вспомнила отца, мать, детские радости и страхи. Вспомнила, как когда-то, ещё девчонкой, смотрела на сына кузнеца, как он смеялся, бросая в реку камни. То было первое, робкое, смешное чувство, давно затерявшееся в глубине. Но разве это можно сравнить с тем, что она чувствует к Егору сейчас?
— Если я отдам ту старую, детскую… — начала она.
— Не ты выбираешь, — перебил он. — Лес возьмёт то, что сильнее. Зима тянется к огню. Самое горячее — самое желанное.
Она ощутила, как земля под ногами стала твёрже, холоднее. Ветер, которого не было, вдруг прошелестел в её волосах, как чужая рука.
— А если я… если кто-то другой… — Марья запнулась, сама не зная, что хочет сказать.
— Долг можно переложить, — сказал Дед Мороз, словно читая её мысли. — Любовь — не только радость, но и жертва. Если найдётся тот, кто добровольно отдаст память о своей любви вместо твоей — лес примет такую жертву.
Марья почувствовала, как сердце делает больной рывок.
— Мать… — прошептала она и тут же зажмурилась. Нет. Нет. Мать и так всю жизнь отдаёт за неё.
— Егор…
Она представила, как Егор стоит здесь, на снегу, и говорит: «Забери мою память о ней». И как он потом будет ходить по избе, по двору, смотреть на неё пустыми глазами, как Прохор. Нет. Лучше смерть.
— Я не позволю ему, — твёрдо сказала она.
— Он спит, — просто ответил Дед Мороз. — Лес не будит тех, кто не звал. Но ты права — он пришёл бы, если бы знал. У него своя дорога и свои долги. Он слышал шёпот леса, когда шёл сюда, — эхо твоей клятвы. Потому и свернул к Ветлужью. Но твой долг — не его ноша.
Марья вспомнила его посох с вырезанными знаками, его тень в глазах, когда он говорил о том, что ушёл от всего своего. Может, он искал, где забыть, но так и не решился? А может, просто шёл, куда звал лес, сам не понимая зачем.
— Тогда что мне делать? — прошептала она. — Умереть?
Дед Мороз долго молчал. Снег вокруг них становился всё ярче, как если бы под ним зажигался медленный огонь.
— Любая память — это груз, — сказал он наконец. — Зима знает цену грузу. Можно не забывать, но тогда нужно научиться нести. Иногда самый тяжёлый путь — это жить с памятью, не отдавая её ни лесу, ни зиме.
— Но ты же пришёл за долгом, — прошептала она. — Ты не уйдёшь ни с чем.
— Я не забираю силой, — повторил он. — Я лишь открываю тропы. Есть ещё одна, о которой люди редко спрашивают. Можно отдать не память, а страх перед ней.
Марья не сразу поняла.
— Как это — страх перед памятью?
— Ты боишься не самой любви, — пояснил он. — Ты боишься боли, которая с ней приходит. Боишься, что если его не станет, ты сойдёшь с ума от тоски. Что будешь, как Прохор, разговаривать с деревьями. Ты позвала меня тогда, девочкой, потому что испугалась этой боли. Отдай мне этот страх. Я заберу его, как лёд забирает тепло. Но тогда тебе придётся принять: ты будешь помнить всё. И радость, и потерю. Без защиты.
Марья вспомнила Прохора, его пустые глаза. Вспомнила себя, маленькую, с кулачком к небу. Она тогда не понимала, что просит. Она хотела быть сильной, но просила о побеге. Сейчас она понимала: жить — значит помнить. Даже если больно.
— Если я отдам тебе страх… — осторожно спросила она. — Что будет со мной?
— Ты станешь легче, — ответил он. — Но не счастливее. Счастье — не моя власть. Ты просто не будешь бежать от своей памяти. Когда придёт потеря — а она придёт, рано или поздно, ко всем, — ты не позовёшь меня снова. Ты будешь жить с этим сама.
Это был не тот чудесный выход, о котором мечтают в сказках. Не спасение, не победа над судьбой. Это был выбор взрослого человека, а не испуганной девочки.
Марья подняла голову.
— Забери, — сказала она. — Забери мой страх. Но память о Егоре, о матери, о всех, кого я люблю, — не трогай.
Дед Мороз шагнул ближе. Теперь она видела его лицо. Оно было не старым и не молодым, с чертами, в которых можно было узнать и деда, и отца, и брата, и совсем чужого путника. Глаза его были цвета зимнего неба — блёкло-голубые, почти прозрачные.
— Это будет больно, — предупредил он.
— Я знаю, — ответила она. — Но я больше не хочу жить, прячась.
Он протянул руку — огромную, в перчатке, покрытой инеем. Касания она не почувствовала. Только вдруг внутри, где-то глубоко, что-то хрустнуло, как тонкий лёд на луже под сапогом. Холод прошёл по её телу, но это был не тот мороз, что щиплет щёки. Это был холод, который выжигал изнутри все тёмные углы, где прятался страх.
Марья вскрикнула — не от боли, а от неожиданности. В глазах потемнело, ноги подкосились. Она упала на колени в снег. Мир вокруг закружился, как вьюга.
Она увидела себя маленькой, у опушки, с кулачком к небу. Увидела Прохора, его пустые глаза. Увидела, как шепчет лес, как снег ложится на свежую могилу отца. Увидела, как мать плачет ночью, думая, что дочь спит. Увидела Егора, идущего по дороге из леса, усталого, но упрямого. Все эти картины вихрем пронеслись перед ней — и остались. Ничего не исчезло. Но что-то изменилось в том, как она на них смотрела.
Страх, что эти воспоминания однажды разорвут её, отступил, как отступает вода после половодья. Боль осталась, но она стала другой — ровной, как шрам, а не острой, как свежая рана.
Когда она подняла голову, Дед Мороз уже отступал в сторону леса.
— Подожди, — позвала она. — А твой долг? Ты взял только страх.
Он обернулся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку.
— Страх — это тоже любовь, только перевёрнутая, — сказал он. — Лес не различает. Он принял твою жертву. Через десять лет я снова приду. Посмотрим, не позовёшь ли ты меня ещё раз.
— Не позову, — твёрдо сказала Марья.
— Люди всегда так говорят, — ответил он. — Но зима длинная.
Он шагнул в тень елей и растворился, как дым. Мир вокруг ожил: завыл ветер, заскрипели ставни, где-то залаяла собака. Небо посерело — на востоке поднимался рассвет.
Марья стояла посреди двора на коленях. Снег промочил ей подол, пальцы в валенках онемели. Она медленно поднялась, чувствуя, как тело наливается тяжестью, но в голове было странно светло.
В избе пахло дымом и кашей. Мать возилась у печки, Егор сидел на лавке, зашнуровывая лапти.
— Где ты была? — спросила мать, не оборачиваясь. — На морозе в одной шубейке! Совсем с ума сошла?
— Воды хотела принести, — соврала Марья, снимая тулуп. — Да что-то… замёрзла.
Егор поднял на неё глаза. В его взгляде было беспокойство.
— Ты бледная, как полотно, — сказал он. — Снилось что?
Она посмотрела на него. И в ту же секунду на неё обрушилось всё: как она могла его потерять, как могла сама себя предать, как могла позволить ему отдать свою память. Боль поднялась из груди к горлу, но застряла там, не находя выхода. Вместо слёз она вдруг улыбнулась — криво, неловко, но искренне.
— Ничего, — ответила она. — Просто ночь длинная была.
Он смотрел на неё ещё миг, словно пытаясь прочесть то, что она не договаривала. Потом медленно кивнул.
— Ночь длинная, — согласился он. — Зато день теперь будет расти.
Он сказал это просто, по-деревенски, но в его словах было больше правды, чем во всех сказках. Марья подошла к окну. За стеклом серело небо, снег блестел, как мелкая соль. Лес стоял всё той же тёмной стеной, но теперь в его шорохе она слышала не только угрозу, но и обещание.
Прошли дни, недели, месяцы. Зима выдохлась, весна осторожно ступила на оттаявшую землю. Реки освободились ото льда, птицы вернулись с юга, в полях показались первые зелёные стрелки.
Марья жила. Работала, смеялась, иногда плакала по ночам, когда вспоминала отца, Прохора, свою детскую клятву и ту ночь, когда стояла на снегу перед Дедом Морозом. Память никуда не делась. Боль тоже. Но она больше не была чем-то, от чего хотелось бежать. Она стала частью её самой, как родимое пятно на коже.
Егор однажды сказал ей:
— Я, наверное, скоро уйду.
Она сжала пальцы на краю стола.
— Куда? — спросила, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Дорога зовёт, — ответил он, пожимая плечами. — Я не из тех, кто может навсегда остаться на одном месте.
Она знала, что так будет. Знала с того дня, как он появился из леса. Но знание не делало прощание легче.
— Уйдёшь — забудешь нас, — попыталась пошутить она.
Он посмотрел на неё серьёзно.
— Не забуду, — сказал он. — Я слишком много помню. Иногда даже слишком.
Она подумала о том, что в другой жизни, в другой сказке, он мог бы отдать эту память зиме и стать легче. Но здесь и сейчас он выбирал нести свой груз сам. Как и она.
Когда он ушёл, в один туманный майский день, она стояла у дороги и смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась между деревьями. В груди было пусто и больно, как будто оттуда вырвали кусок. Но вместе с этой болью было и что-то ещё — тихая, упрямая уверенность, что она выдержит.
Годы шли. Мать умерла тихо, летом, когда за окном звенели кузнечики. Марья похоронила её под берёзой, как та просила, и каждый год на Троицу приносила на могилу венок из полевых цветов.
Она не вышла замуж. Не потому, что никто не сватался — сватались. Но каждый раз, глядя на очередного жениха, она понимала: сердце её уже занято. Не только Егором, который ушёл по дороге, но и всеми, кого она когда-либо любила и потеряла. Она не хотела менять эту память на спокойную, ровную жизнь без боли. Это был её выбор.
Иногда по ночам она просыпалась от того, что ей снился Дед Мороз. Он стоял у опушки, в своей синей шубе, и молча смотрел на неё. В этих снах она не боялась. Она выходила к нему, и они долго стояли рядом, слушая, как шепчет лес. А утром она просыпалась с лёгкой грустью и странным ощущением, что зима — не враг, а просто время года, у которого свои законы.
Через десять лет, в самую глухую стужу, когда окна снова заросли инеем, в деревне Ветлужье опять воцарилась та самая густая тишина. Люди шептались у печек, вспоминали старые истории. Кто-то ждал, кто-то прятался, кто-то делал вид, что ничего не происходит.
Марья, уже с первыми седыми прядями в волосах, вышла на крыльцо. Небо было чёрным, снег — светящимся. У опушки стояла высокая тень.
Она спустилась по ступенькам, не торопясь. Сердце билось ровно.
— Здравствуй, — сказала она, подходя ближе.
— Здравствуй, — ответил Дед Мороз. — Ты не звала меня.
— Не звала, — согласилась она. — Но ты всё равно пришёл.
— Я всегда прихожу, — сказал он. — Смотрю, как живут те, кто когда-то позвал меня.
— Я живу, — просто сказала она. — С памятью.
Он всмотрелся в неё. В его взгляде не было ни холода, ни тепла — только бесконечная зима, которая видела слишком много, чтобы удивляться.
— Жить с памятью — тяжело, — произнёс он.
— Тяжело, — согласилась она. — Но легче, чем жить без неё.
Он кивнул, будто подтверждая что-то, что давно знал.
— Лес доволен твоим выбором, — сказал он. — Твой страх стал снегом в дальнем бору. Там теперь всегда тихо. Ни зверь не кричит, ни ветка не треснет без нужды.
— Хорошо, — ответила Марья. — Пусть хоть где-то будет тихо.
Он посмотрел на деревню. В окнах мерцали огоньки, из труб поднимался дым.
— Здесь тоже стало тише, — заметил он. — Люди меньше зовут меня. Может, потому что кто-то научился жить с памятью.
Марья не ответила. Она смотрела на лес, вспоминая всех, кого любила и потеряла, и того, кто ушёл по дороге за деревья.
— Хочешь, я заберу у тебя хоть что-то? — вдруг спросил Дед Мороз. — Не память о любви, нет. Но, может, какую-нибудь маленькую боль? У каждого человека есть такие, которые он держит просто по привычке.
Она подумала. Внутри у неё было много шрамов, но ни один из них она не хотела отдавать. Каждый был частью пути, который привёл её сюда.
— Нет, — сказала она. — Спасибо. Я сама.
Он усмехнулся — едва заметно, как треск полена в печи.
— Люди редко отказываются от облегчения, — сказал он. — Ты стала похожа на зимний лес. Твёрдая и молчаливая.
— А ты… — Марья прищурилась. — Ты стал менее страшным.
Он ничего не ответил. Только снег вокруг них вдруг заискрился ярче, как если бы где-то глубоко под ним улыбнулась сама земля.
— Через десять лет я снова приду, — сказал он, отступая в тень.
— А я, может, уже не буду здесь, — пожала плечами она.
— Это неважно, — ответил он. — Важно, что твой выбор останется в этом лесу. И те, кто будет жить после, будут дышать воздухом, в котором меньше страха и больше памяти.
Он растворился в темноте, как и десять лет назад. Ветер вернулся, заскрипели ставни, где-то залаяла собака.
Марья стояла на снегу и думала о том, что Дед Мороз приходит не только за долгами. Иногда он приходит, чтобы напомнить: память — это тоже дар. Тяжёлый, холодный, как зимний ветер, но без него сердце пустеет.
Она вернулась в избу, подбросила дров в печь, села у окна. За стеклом кружился снег, и в каждом хлопье ей чудился чей-то голос, чей-то смех, чьи-то шаги по хрустящему насту. Она слушала этот тихий, бесконечный шёпот и знала: пока она помнит — она жива. И никакая зима не сможет забрать у неё этого без её воли.
автор: Марк Вэйлер
Спасибо, что читаете наши истории
Если вы увидели в этой истории что-то своё, напишите об этом в комментариях — мы ценим такую откровенность. Поделитесь текстом с теми, кому он может понравиться. При желании поддержать наш авторский труд можно через кнопку «Поддержать». Спасибо каждому, кто уже откликнулся и помогает нам. Поддержать ❤️.