— Ба, ты не видела мой чёрный шнур?
Лида стояла у плиты с мокрыми руками. Яйцо уже треснуло о край сковороды, белок растекался, а Артём, босой, в одних спортивных штанах, шарил под кухонным столом. Под стулом у батареи лежала его толстовка, возле мусорного ведра стояла пустая коробка от пиццы. Ночью он опять ел на кухне и не вынес.
— Какой шнур?
— Ну чёрный. От зарядки. Длинный.
— У тебя их четыре.
— Этот нормальный.
Он сказал это так, будто остальные шнуры были бабушкины родственники, с которыми он вынужден мириться.
Лида выключила газ. Яйцо осталось с прозрачным краем. Есть его уже не хотелось.
— Артём, подними толстовку.
— Сейчас, ба. Мне созвон через пять минут.
— Толстовку подними сейчас.
Он выпрямился и впервые за утро посмотрел на неё. Не зло, скорее удивлённо. За три месяца Лида научилась различать это его удивление. Оно появлялось всякий раз, когда квартира требовала от него чего-то, кроме розетки, горячей воды и тишины после обеда, потому что он работал до ночи и утром спал.
— Да я уберу.
— Когда?
— Ну после созвона.
— После созвона будет обед, потом ты ляжешь, потом уйдёшь, потом придёшь ночью.
Он вздохнул, поднял толстовку двумя пальцами и бросил на стул.
— Так нормально?
— Нет.
Слово вышло тихое, но Артём услышал. Он задержался у двери.
— Ты чего сегодня?
Лида не ответила. На подоконнике стояли три кружки, две его, одна её. В раковине набухали макароны в кастрюле, которую она вчера отмыла только снаружи, потому что внутри пригорело и надо было замачивать. В прихожей от его кроссовок тянулись серые следы. Мелочи, если смотреть по одной. Ничего такого, из-за чего приличная бабушка стала бы шуметь. Но из мелочей за три месяца получилась чужая погода в доме.
Он пришёл в начале июня с рюкзаком и мятой курткой в руке. Позвонил с улицы, хотя ключ от подъезда у него был ещё со школы.
— Ба, можно я у тебя перекантуюсь? Недели две. Мы с Настей всё.
Она тогда открыла дверь быстрее, чем успела испугаться. Артём стоял высокий, небритый, с лицом мальчишки, которого привели из медпункта после драки. Лида не стала спрашивать, кто виноват. Поставила чайник, достала варенье, постелила ему на диване в комнате, где прежде ночевали гости. Он ел бутерброды, молчал, потом вдруг заговорил.
— Я ей стиралку купил. А она говорит, забери свои вещи.
Лида погладила его по плечу. Под рукой была крепкая мужская кость, не детская, но жалость всё равно пошла старая, материнская, без разбора.
— Отоспишься, — сказала она. — Там видно будет.
Две недели были понятным сроком. За две недели можно отстирать футболки, дозвониться до друзей, снять комнату, прийти в себя. На третьей неделе Артём сказал, что сейчас жильё бешеное, надо не хватать первое попавшееся. На пятой привёз монитор и рабочее кресло. На восьмой попросил не пылесосить до одиннадцати, потому что у него сменился график. К августу Лида уже знала, что стиральную машину нельзя запускать, когда у него разговор с начальником, что котлеты с луком он не ест, а от гречки у него изжога, что вечером ему нужен свет в коридоре, потому что камера у ноутбука цепляет фон.
Он работал. Это все повторяли, будто работа снимала с человека всё остальное.
Телефон зазвонил, когда Артём ушёл в комнату и закрыл дверь. Звонила Ира, Лидина дочь.
— Мам, ты как?
— Нормально.
— Артём сказал, ты с утра на него наехала.
Лида посмотрела на телефон, потом на закрытую дверь. Быстро он успел.
— Попросила убрать толстовку.
— Он сейчас нервный. У него же всё это с Настей, работа, жильё.
— Ира, с Настей у него всё это три месяца.
— Мам, ну кому он пойдёт? К отцу? Ты сама знаешь. У нас места нет, у нас Лёшка в проходной комнате.
Лида знала. В семье всегда находилось место, где места нет. У Иры проходная комната, у бывшего зятя новая жена и маленький ребёнок, у тёти Гали ремонт, у двоюродного брата съёмная квартира. Оставалась Лида с двухкомнатной квартирой и привычкой не отказывать.
— Я вечером соберу вас всех, — сказала она.
— Кого всех?
— Тебя, Артёма. Можешь Гале сказать, раз она вчера мне звонила и жалела мальчика.
— Зачем?
— Поговорим.
Ира помолчала.
— Мам, только не начинай при всех. Он взрослый, с ним аккуратно надо.
— Вот и поговорим как со взрослым.
Вечером Артём вышел из комнаты в чистой футболке. Волосы у него были влажные, в ванной после него зеркало осталось в каплях, на стиральной машине лежало скомканное полотенце. Он сел к столу, увидел Иру и тётю Галю, которые пришли почти вместе, и насторожился.
— Что случилось?
— Ничего страшного, — сказала Ира слишком быстро.
Лида поставила на стол чай, хлеб, сыр, миску с помидорами. Горячего не готовила нарочно. Если бы сварила суп или нажарила картошки, разговор опять утонул бы в тарелках.
Галя, младшая Лидина сестра, сняла очки и положила рядом с чашкой.
— Лид, ты нас напугала. Говори уже.
Лида достала из ящика листок. Не объявление, не договор. Обычный лист из пачки для принтера, сложенный пополам. Она написала его днём, потом переписала, потому что первое вышло злым.
— Артём живёт у меня три месяца. Я не против помочь, когда человеку плохо. Но если он живёт здесь дальше, будут правила.
Артём покраснел по шее.
— Ба, ты могла мне лично сказать.
— Я говорила. Про посуду, про мусор, про ванну, про продукты. Лично.
— Ну я же не специально.
— Я знаю.
Ира потянулась к листку.
— Что за правила?
— После одиннадцати вечера без громких разговоров. Гости только заранее. Ванная после себя чистая. Мусор по дороге вниз. По субботам пол и пыль в комнате, где он живёт, и коридор через раз. За продукты и коммунальные он даёт мне десять тысяч в месяц.
Тишина вышла не длинная, но плотная.
— Десять? — переспросила Галя.
— Да.
— Лид, ну ты что, с родного внука деньги будешь брать?
Лида ждала этого и всё равно почувствовала, как внутри стало горячо.
— Буду.
Ира положила ладонь на стол.
— Мам, он же не чужой квартирант.
— Поэтому и не двадцать пять.
Артём отодвинул чашку.
— Я могу уйти, если мешаю.
Он сказал это с обидой, но не встал. Лида заметила и его обиду, и то, что он не встал. Раньше она бы испугалась первой части и бросилась отменять всё остальное. Теперь сидела.
— Можешь, — сказала она. — Только не в ночь и не хлопая дверью. Если хочешь уходить, за неделю решишь куда. Если остаёшься, живём по этому.
— Куда ему за неделю? — сказала Ира. — Ты сама слышишь себя?
— Слышу. Я три месяца слышу его будильник в половине второго ночи.
— У него работа такая.
— У меня дом такой, Ира. Один.
Галя нахмурилась.
— Лид, деньги деньгами, но нехорошо это. Помнишь, как мы у тёти Шуры жили, когда папа болел? Она с нас копейки не взяла.
— Мы у тёти Шуры мыли пол, таскали воду из колонки и дрова складывали. Ты помнишь только копейки.
Галя обиделась. Ира посмотрела на Артёма, чтобы он сказал что-нибудь разумное. Артём молчал, разглядывал листок. Лида вдруг увидела, что он не только сердится. Ему стыдно, но стыд он держит как горячую тарелку, не знает, куда поставить.
— Ба, — сказал он наконец, — я тебе переводил в июле.
— Пять тысяч на лекарства, когда у меня карта не проходила. Я тебе их вернула.
— Можно было не возвращать.
— Нельзя было. Ты тогда помог, а не жил.
Ира устало потёрла лоб.
— Мам, ну почему нельзя по-человечески?
— Я как раз по-человечески. По-человечески это когда я не прячу чеки, чтобы никого не обидеть, и не жду, пока начну злиться на Артёма за пакет молока.
— Мы все поможем, — сказала Галя.
— Чем?
— Ну, продуктами.
— Хорошо. Завтра привезёшь порошок, масло и курицу. Ира, ты тогда оплатишь интернет за сентябрь, раз Артём работает из моей комнаты. А я из пенсии заплачу остальное.
Галя моргнула. Ира открыла рот и закрыла.
Артём коротко усмехнулся, но без радости.
— Нормально ты их.
— И тебя тоже, — сказала Лида.
Он снова опустил глаза.
Разговор закончился плохо, если считать хорошим концом объятия и чай с пирогом. Ира ушла первая, в прихожей застёгивала босоножки резкими движениями.
— Мам, ты стала какая-то жёсткая.
— Может быть.
— Потом не жалуйся, что к тебе никто не едет.
Лида посмотрела на дочь. На языке уже лежало, что никто и так не ехал, пока не понадобилось куда-то деть Артёма. Она не сказала. Это было бы слишком точно и потому жестоко.
— Доедешь, позвони.
Галя задержалась у двери.
— Лид, я же не против тебя.
— Я знаю.
— Просто он парень молодой. Сейчас такие времена.
— Галь, времена всегда такие, когда за кого-то платит другой.
Сестра вздохнула и ушла.
Артём в ту ночь не включал громко разговоры. Дверь в комнату была закрыта, но из-под неё пробивался свет, и Лида видела его до двух. Она не спала. То вставала пить воду, то садилась на кровать, то прислушивалась, не собирает ли он вещи. Не собирал.
Утром на кухне оказалось чисто. Не идеально, но коробки от пиццы не было, кружки стояли в раковине, а не на подоконнике. Артём вышел около десяти, хмурый.
— Я съезжу посмотрю комнату, — сказал он.
— Хорошо.
— Только там залог сразу. И хозяйка какая-то мутная.
Лида кивнула.
— Смотреть всё равно надо.
Он налил себе чай. Сахар просыпал мимо, взял тряпку и вытер. Лида сделала вид, что не заметила.
Днём позвонила Ира.
— Ты довольна? Он комнату ищет.
— Он взрослый мужчина. Взрослые мужчины иногда ищут жильё.
— Ему сейчас тяжело.
— Ира, а мне легко?
На том конце стало тихо.
— Мам…
— Нет, ты ответь. Мне легко вставать утром и мыть кастрюлю с его макаронами? Легко платить за свет, который горит всю ночь? Легко ходить по квартире на цыпочках, чтобы двадцатипятилетний человек выспался после своих разговоров? Я его люблю. Но любовь не делает меня бесплатной гостиницей.
— Ты всё к деньгам сводишь.
— Не я. Вы. Как только я попросила участия, вы все заговорили про деньги. А я говорила ещё про мусор и ванну.
Ира заплакала не вслух, но Лида услышала, как она втянула воздух.
— Я боюсь, что он сорвётся, — сказала дочь. — Он после Насти какой-то пустой.
— Тогда тем более ему нужен порядок, а не диван, на котором можно лежать без конца.
— Ты думаешь, я плохая мать?
— Думаю, ты устала быть виноватой.
Ира ничего не ответила. Потом сказала, что перезвонит, и не перезвонила.
В следующие дни квартира жила странно, будто после ремонта, когда вещи уже стоят на местах, но пыль ещё находится в углах. Артём сходил смотреть две комнаты, одну забраковал из-за хозяина с собакой, вторую из-за дороги. Галя привезла порошок, масло и курицу, правда сказала при этом, что курица нынче золотая. Лида поблагодарила и промолчала. Ира перевела деньги за интернет, подписав перевод "для Артёма", будто Лида могла перепутать.
В субботу Артём пропылесосил свою комнату и коридор. Делал это неловко, стукнул трубкой о плинтус, потом спросил, где насадка для углов. Лида показала. Он хотел оставить пылесос посреди комнаты, но посмотрел на неё и смотал шнур.
— Так нормально?
— Нормально.
— Я не знал, что он так гудит.
— Я знала.
Он усмехнулся.
— Ба, я правда не думал.
— Вот это и плохо, Артём. Не то, что ты плохой. А что не думал.
Он стоял с насадкой в руке, большой, нескладный, и в эту секунду снова был похож на того мальчика из медпункта. Только теперь Лида не подошла гладить по плечу.
— Я тебе сегодня переведу, — сказал он.
— Хорошо.
— Не десять. Семь пока. У меня кредит за ту стиралку ещё.
— Семь сейчас. Остальное продуктами или делом.
— Договорились.
Он произнёс это неохотно, но произнёс.
Вечером он вынес мусор без напоминания. Вернулся с хлебом и кефиром, положил на стол чек.
— Это в общий, — сказал он.
Лида посмотрела на чек, потом на хлеб. Никакого большого примирения в этом не было. На столе лежали обычные продукты, за окном во дворе кто-то ругался из-за машины, в ванной всё ещё сохло его полотенце. Но хлеб был куплен не для себя одного.
— Ужинать будешь? — спросила она.
— Буду. Если можно.
— Можно.
Она достала вторую тарелку. Артём взял нож и стал резать хлеб, не дожидаясь, пока она попросит.
Спасибо, что читаете наши истории
Если эта история откликнулась, пожалуйста, отметьте её лайком и напишите пару слов в комментариях — нам очень важно знать, что вы чувствуете. Если захочется поддержать нашу команду авторов, это можно сделать через кнопку «Поддержать». Отдельное спасибо всем, кто уже однажды нас поддержал — вы даёте нам силы писать дальше. Поддержать ❤️.