Он позвонил утром и сказал так, будто речь о пустяке:
— Заедешь? Тут велосипед надо бы поднять. Я один не хочу возиться.
Слова «заедешь» и «не хочу» прозвучали рядом непривычно. Обычно отец говорил «надо» и «сам сделаю». Взрослый сын, уже с сединами на висках, поймал себя на мысли, что ищет в этом приглашении подвох, как в старых разговорах. Но подвоха не было, только короткая просьба, и от этого стало неловко.
Он приехал к обеду, поднялся на третий этаж, на площадке задержался, пока ключ в замке провернулся. Дверь открылась сразу, будто отец стоял за ней и ждал.
— Проходи. Разувайся, — сказал отец и отступил в сторону.
В прихожей всё было на своих местах: коврик, тумбочка, аккуратно сложенные газеты. Отец выглядел так же, как всегда, только плечи будто стали уже, а руки, когда он поправлял рукав, дрогнули на секунду.
— Велосипед где? — спросил сын, чтобы не спрашивать ничего другого.
— На балконе. Я его туда загнал, чтоб не мешался. Думал, сам разберусь, а там… — отец махнул рукой и пошёл впереди.
Балкон был застеклён, но холодный, с коробками и банками. Велосипед стоял у стены, накрытый старой простынёй. Отец снял простыню, как будто открывал что-то важное, и осторожно провёл ладонью по раме.
— Твой, — сказал он. — Помнишь? Тебе на день рождения брали.
Сын помнил. Помнил, как катался по двору, как падал, как отец молча поднимал его, стряхивал песок с коленей и проверял, цела ли цепь. Тогда отец почти не хвалил, но всегда смотрел на вещи так, будто они живые и за них отвечают.
— Резина спустила, — заметил сын.
— Это ладно. Там ещё втулка хрустит и тормоз задний не берёт. Я вчера крутанул, аж сердце ёкнуло, — отец усмехнулся, но улыбка вышла короткой.
Они перенесли велосипед в комнату, где у отца была «мастерская» — не отдельная, конечно, а угол в маленькой комнате: стол у окна, на нём коврик, лампа, коробка с инструментами. На стене висели плоскогубцы, отвёртки, ключи, всё рассортировано. Сын отметил это автоматически, как отмечал всегда: отец держал порядок там, где мог.
— Ключ на тринадцать найдёшь? — спросил отец.
Сын открыл коробку. Ключи лежали рядами, но тринадцатый почему-то оказался не на месте.
— Тут двенадцать, четырнадцать… тринадцатого нет.
Отец поднял брови.
— Как нет? Он же… — он замолчал, будто слово «всегда» не захотел произносить.
Сын начал перебирать инструменты, выдвинул ящик стола. Там были старые гайки, шайбы, изолента, кусок наждачки. Ключ нашёлся под пачкой резиновых перчаток.
— Вот он, — сказал сын.
Отец взял ключ, подержал в руке, словно проверяя вес.
— Значит, я сам его туда сунул. Память, — сказал он и хмыкнул. — Ладно, давай сюда велосипед.
Сын поставил велосипед на бок, подложив под педаль тряпку. Отец присел рядом, медленно, с осторожностью, будто колени могли выдать. Сын заметил это и сделал вид, что не заметил.
— Сначала колесо снимем, — сказал отец. — Ты держи, я гайки сорву.
Он взялся за ключ, провернул. Гайка пошла не сразу, и отец напрягся, губы сжались. Сын подхватил ключ, помог, и гайка сдалась.
— Я бы сам, — буркнул отец.
— Да я просто…
— Знаю. Держи, чтоб не упало.
Они работали молча, разговаривая только короткими фразами: «держи», «не тяни», «вот сюда», «аккуратнее с шайбой». Сын ловил себя на том, что ему даже легче так. Когда слова ограничены делом, не надо угадывать, что за ними.
Колесо сняли, положили на пол. Отец достал насос, проверил шланг. Насос был старый, с потёртой ручкой.
— Камера, скорее всего, целая. Просто подсохла, — сказал отец.
Сын хотел спросить, откуда такая уверенность, но промолчал. Отец всегда говорил уверенно, даже когда сомневался.
Пока отец качал, сын осматривал тормоз. Колодки были стёрты, тросик ржавел.
— Тут трос менять надо, — сказал он.
— Трос… — отец остановился, вытер ладонь о штаны. — Где-то был запасной.
Он полез в шкафчик под столом, достал коробку, потом другую. В каждой были детали, подписанные на бумажках. Сын смотрел, как отец перебирает их, и видел в этом не просто хозяйственность, а попытку удержать контроль над временем. Пока всё подписано и разложено, ничего не расползётся.
— Не вижу, — сказал отец и раздражённо хлопнул крышкой коробки.
— Может, в кладовке? — предложил сын.
— В кладовке у меня бардак, — сказал отец с таким видом, будто признался в преступлении.
Сын усмехнулся.
— У тебя? Бардак? Это что-то новое.
Отец посмотрел на него исподлобья, но в глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность за эту шутку.
— Иди, посмотри. Я тут пока… — он снова взялся за насос.
Кладовка была маленькая, забитая коробками. Сын включил свет, начал раздвигать пакеты. На верхней полке нашёлся моток тросика, завёрнутый в газету.
— Нашёл, — крикнул он.
— Ну вот, — отозвался отец. — Я же говорил.
Сын принёс тросик. Отец взял его, покрутил, проверил концы.
— Нормальный. Только надо наконечники подобрать.
Он снова полез в коробку, нашёл маленькие металлические колпачки.
— Давай тормоз разберём, — сказал отец.
Сын держал раму, отец откручивал крепление. Пальцы у отца были сухие, с трещинками, ногти коротко подстрижены. Сын вспомнил, как в детстве эти пальцы казались ему сильными и неуязвимыми. Теперь в них была другая сила: терпеливая, экономная.
— Ты чего так смотришь? — спросил отец, не поднимая головы.
— Да так. Думаю, как ты всё это помнишь.
Отец фыркнул.
— Помню. А вот куда ключи кладу, не всегда. Смешно, да?
Сын хотел сказать «не смешно», но понял, что отец не про смех. Он про то, что страшно.
— Нормально, — сказал сын. — У меня тоже бывает.
Отец коротко кивнул, будто принял эту фразу как разрешение не быть идеальным.
Когда тормоз разобрали, выяснилось, что одна пружинка потерялась. Отец долго смотрел на пустое место, потом поднял глаза.
— Я вчера ковырялся, мог уронить. На полу искал, не нашёл.
— Давай ещё раз посмотрим, — сказал сын.
Они встали на колени, начали водить ладонями по полу, заглядывать под стол. Сын нашёл пружинку у плинтуса, рядом с ножкой стула.
— Вот она.
Отец взял пружинку, поднёс к глазам.
— Слава богу. А то я уже… — он не договорил.
Сын понял, что отец хотел сказать «я уже подумал, что совсем». Но не сказал.
— Чай будешь? — спросил отец резко, как будто чай мог закрыть эту паузу.
— Буду.
На кухне отец поставил чайник, достал две кружки. Сын сел за стол, смотрел, как отец двигается между плитой и шкафчиком. Движения были привычные, но чуть медленнее, чем раньше. Отец налил чай, поставил перед сыном тарелку с печеньем.
— Ешь. Ты худой стал.
Сын хотел возразить, что не худой, что это просто куртка такая, но промолчал. В этой фразе было всё, что отец умел говорить о заботе.
— Как у тебя на работе? — спросил отец.
— Нормально. — И добавил, чтобы не оставлять слово пустым: — Проект закрыли, теперь новый.
— Угу. Главное, чтоб платили вовремя.
Сын усмехнулся.
— Ты всё про деньги.
— А ты думаешь, я про что должен? — отец посмотрел прямо. — Про чувства?
Сын почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он не ожидал, что отец сам произнесёт это слово.
— Я не знаю, — сказал он честно.
Отец помолчал, потом взял кружку обеими руками.
— Я, знаешь… — начал он и остановился, будто проверяя, не слишком ли это. — Я иногда думаю, что ты ко мне приезжаешь как к обязанности. Ну, отметился и поехал.
Сын поставил кружку на стол. Чай был горячий, пальцы обожгло, но он не отдёрнул руку.
— А ты думаешь, мне легко приезжать? — спросил он. — Тут всё… как будто я снова маленький. И ты всё знаешь лучше.
Отец усмехнулся, но без злости.
— Я и правда думаю, что знаю лучше. Привычка.
— И ещё, — сын выдохнул. — Ты никогда не спрашивал, как мне. По-настоящему.
Отец посмотрел в кружку, как будто там можно было найти ответ.
— Я боялся спросить. Если спросишь, надо слушать. А я… — он поднял глаза. — Я не всегда умею.
Сын почувствовал, как в груди стало легче, хотя слова были простые. Отец не говорил «прости» и не объяснял, почему так вышло. Он просто признал, что не умеет. И это было ближе к правде, чем любые красивые речи.
— Я тоже не умею.
Отец кивнул.
— Ну вот и будем учиться. Через велосипед, — добавил он, и в голосе появилась лёгкая ирония, будто он сам удивлялся этой фразе.
Они допили чай и вернулись в комнату. Велосипед лежал там же, колесо рядом, тросик на столе. Отец взялся за дело с новым упорством.
— Давай так. Ты трос продевай, а я колодки выставлю.
Сын послушно продел трос через рубашку, закрепил. Пальцы у него были менее ловкие, чем у отца, и он злился на себя. Отец заметил.
— Не спеши. Тут не сила нужна, а терпение.
Сын поднял на него взгляд.
— Это ты мне сейчас про трос?
— Про всё, — ответил отец и отвернулся, будто сказал лишнее.
Они выставили колодки, затянули гайки. Отец несколько раз нажал на ручку тормоза, проверил ход.
— Уже лучше.
Сын накачал колесо до упора, проверил, не шипит ли. Камера держала. Они поставили колесо на место, затянули гайки. Отец попросил ключ на тринадцать, и сын подал его без слов. Ключ лёг в отцовскую ладонь, как привычная часть руки.
— Всё, — сказал отец, когда закончил. — Давай проверим.
Они вынесли велосипед во двор. Отец держал его за руль, сын шёл рядом. Во дворе было пусто, только у подъезда стояла соседка с пакетом, кивнула им.
— Садись, прокатись, — сказал отец.
— Я?
— А кто. Я уже не тот акробат.
Сын сел на велосипед. Седло оказалось низким, как в детстве, колени поднялись высоко. Он проехал пару кругов вокруг клумбы, нажал тормоз. Велосипед послушно остановился.
— Работает, — сказал он, слезая.
Отец взял велосипед, попробовал прокатить сам, осторожно, не разгоняясь. Потом остановился, поставил ногу на землю.
— Нормально. Значит, не зря возились.
Сын смотрел на отца и вдруг понял, что тот не про велосипед. Он про то, что не зря позвал.
— Оставь у себя, — сказал отец неожиданно. — Этот… набор. — Он кивнул на инструменты, которыми они работали. — Мне хватает. А тебе пригодится. Ты же всё равно сам всё делаешь.
Сын хотел возразить, но понял, что это тоже язык отца. Не «я тебя люблю», а «возьми, чтобы тебе было легче».
— Ладно, оставлю. Только ключ на тринадцать не отдавай. Он у тебя главный.
Отец усмехнулся.
— Я его теперь на место положу.
Они поднялись обратно. В прихожей, взял куртку. Отец стоял рядом, не торопил.
— Заедешь на следующей неделе? — спросил он, будто между прочим. — Там ещё… дверь на антресоль скрипит. Я бы смазал, но руки… не те.
Он сказал это спокойно, без оправданий. Сын услышал в этих словах не жалобу, а приглашение.
— Заеду. Позвони заранее, чтобы я не влетел на бегу.
Отец кивнул и, уже закрывая дверь, добавил тихо:
— Спасибо, что приехал.
Сын спустился по лестнице, держа в руке несколько отцовских ключей и отвёрток, завёрнутых в тряпку. Они были тяжёлыми, но не тяготили. На улице он оглянулся на окна третьего этажа. Штора чуть шевельнулась, будто отец стоял там и смотрел. Сын не стал махать. Он просто пошёл к машине, зная, что теперь можно приезжать не только «по делу», а по тому делу, которое они оба наконец-то признали важным.
Как можно поддержать авторов
Нам очень дороги ваши живые реакции: лайки, комментарии, обсуждения с друзьями. Напишите, какие мысли у вас остались после прочтения, и, если можете, отправьте рассказ тем, кому он может быть полезен. Поддержать авторов дополнительно можно кнопкой «Поддержать». Большое спасибо всем, кто уже оказал нам доверие и поддержку. Поддержать ❤️.