Лида поднялась к отцу на четвертый этаж с пакетом лекарств, творогом в пластиковом ведерке и свежим батоном, который по дороге успел смяться под локтем. В подъезде пахло мокрой пылью: днем прошел дождь, и кто-то тащил велосипед по ступенькам, оставляя черные полукруги от шин. На втором этаже у Семеновой стоял раскрытый пакет из аптеки, из него торчала коробка с пеленками, оттуда тянуло камфорой.
Отец ждал не у двери, как раньше. Раньше он слышал ее шаги еще на лестнице, открывал заранее и ворчал:
— Опять сумки, Лидка. Ты что, одна весь базар несешь?
Теперь ключ приходилось вставлять самой. Лида долго попадала в скважину, потому что связка была новая, с чужими ключами: от подъезда, квартиры, почтового ящика, гаража, который давно сдавали соседу за символические деньги. На гвоздике в прихожей висела еще одна связка, тяжелая, с железным брелоком от ремонтной базы. Отец не разрешал ее трогать даже после выписки.
В квартире было душно. На кухне тикали часы с облупленным петухом на циферблате. На столе под клеенкой лежали старые газеты, оттого поверхность всегда казалась неровной, будто под ладонью мелкая галька. Лида сняла пальто, прошла в комнату.
Николай Петрович сидел на диване, положив правую руку на колени. Рука лежала не как рука, а как отдельная вещь, которую забыли убрать: тяжелая, чуть согнутая, с неподвижными пальцами. Левой он держал пульт. Телевизор был включен без звука. На экране кто-то быстро открывал рот, и это раздражало Лиду сильнее, чем если бы звук был громким.
— Пап, я пришла. Сейчас таблетки разложу, потом ужин.
Он повернул к ней лицо. После инсульта оно стало как будто не его: правый угол рта ниже, глаз слезится, щека рыхлая. Но взгляд оставался прежний, колючий, хозяйский. Этим взглядом он и на базе мужиков держал, и дома их с Сергеем ставил по местам.
— Ли… — сказал он.
Лида подошла ближе.
— Что?
— Ли… да…
— Я здесь. Не волнуйся.
Он поморщился, будто она сказала глупость. Левой рукой показал на письменный стол у окна.
Стол стоял там лет сорок. Темный, лак местами пошел белыми пятнами, ручки на ящиках разные: две родные, латунные, а на нижнем — железная скоба, прикрученная саморезами. Этот нижний ящик всегда заедал. Еще мама, когда была жива, поддевала его ножом и сердилась: «Коля, сделай, ты же мастер». Отец отвечал: «Дойдет очередь».
Очередь так и не дошла.
— Очки? — спросила Лида. — Тебе очки достать?
Отец качнул головой. Потом снова показал на стол, потом на прихожую, где висели ключи.
— Клю… — выдохнул он. — Ни…
— Ключи? Тебе ключи зачем? Никуда ты сегодня не пойдешь.
Он стукнул ладонью по подлокотнику. Стук вышел слабый, но сердитый.
— Пап, ну не начинай. Давление только утром было сто шестьдесят. Сядь спокойно.
Она пошла на кухню, достала из пакета пузырьки, поставила на стол три крышечки от банок: утро, день, вечер — как ей показала медсестра. Названия лекарств путались в голове. Одно до еды, другое после, третье нельзя вместе с молоком. Лида написала себе на листке крупно, но все равно каждый раз сверялась, боясь дать не то.
Отец в комнате закашлялся. Не сильно, но так, что она бросила таблетки и прибежала.
— Воды?
Он оттолкнул стакан. Опять показал на стол.
— Да что там у тебя?
Лида открыла верхний ящик. В нем лежали гарантийные талоны на чайник, счет за свет, старые батарейки, мамины очки в коричневом футляре, несколько фотографий. На одной Сергей был в армии, худой, самодовольный, с рукой на ремне. На другой Лида стояла с мамой у речки, в платье с белым воротником. Отец тогда снимал их на фотоаппарат, который привозили из командировки.
— Тут ничего. Фотографии. Тебе какую?
Отец задышал чаще. Лицо покраснело.
— Ни… ни…
— Низ? Нижний?
Он замер и посмотрел так, что Лида сразу поняла: угадала.
Она потянула нижний ящик. Тот не поддался. Дернула сильнее, в столе что-то хрустнуло.
— Ну вот, сломаю еще.
Отец застонал.
— Не надо так, пап. Потом Сергей приедет, он откроет. У него руки сильные.
Имя сына подействовало плохо. Николай Петрович вдруг поднялся с дивана. Трость, прислоненная к креслу, упала на пол. Лида кинулась к нему, удержала за плечо.
— Сядь! Ты куда?
Он тяжело опустился обратно, но продолжал смотреть на стол. Нижняя губа у него дрожала. То ли от злости, то ли от усталости.
— Я позвоню врачу, если будешь так дергаться, — сказала Лида и сама услышала, как грубо это вышло.
Отец отвернулся к окну.
За окном темнело. На площадке хлопнула дверь, кто-то повел по лестнице собаку, когти цокали по бетону. Лида вернулась на кухню, разложила таблетки, поставила чайник. Руки у нее дрожали не от страха даже, а от общей усталости. С утра она отработала смену в школьной столовой: котлеты, макароны, компот, потом мытье подносов, потом заведующая задержала из-за накладных. После работы она заехала в аптеку, постояла в очереди между двумя стариками, которые спорили о льготах. Теперь надо было накормить отца, помыть кружки, проверить давление, постелить себе на раскладушке в его комнате. Первый раз после больницы она оставалась у него на ночь.
Телефон зазвонил, когда чайник уже щелкнул.
— Да, Сереж.
— Ну как он?
Голос брата был бодрый, деловой. Лида представила, как он сидит у себя на кухне в новой квартире, включив громкую связь. Может, ужинает. Может, жена рядом режет салат.
— Так же. Говорит плохо. Ходить рвется.
— Ты не давай. Ему покой нужен.
— Он все к столу показывает. К нижнему ящику. Ключи какие-то.
Сергей помолчал.
— К каким ключам?
— Не знаю. На гвоздике висят.
— Лид, не лезь ты сейчас в бумаги. Он после инсульта, у него в голове все может перемешаться. Разнервничаешь его, опять скорую вызовешь.
— А если ему что-то нужно?
— Что ему нужно ночью в ящике? Очки старые? Квитанции? Я в субботу приеду, спокойно посмотрим. Ты лучше давление мерь и не спорь.
— У тебя все спокойно, — сказала Лида.
— А что ты хочешь? Чтобы я сорвался сейчас? Я в области, завтра работа. Мы же договорились: ты пока рядом, я на выходных.
Они ни о чем таком не договаривались. Просто у Лиды смены были через день, а у Сергея работа «не отпускает». Он присылал деньги на лекарства, не каждый месяц, но присылал. Звонил врачам, разговаривал уверенно, спрашивал про анализы так, будто сам их понимал. Лида знала: если начать с ним спорить, он быстро станет правым. У него это получалось с детства.
— Ладно, — сказала она. — В субботу так в субботу.
— И нижний этот ящик не дергай. Там стол старый, развалится. Потом отец еще переживать будет.
Лида положила трубку и стояла у плиты, пока чайник снова не начал тихо остывать.
Ужин прошел плохо. Отец съел три ложки каши, отказался от творога, таблетки проглотил с трудом. Когда Лида надела ему манжету тонометра, он смотрел мимо нее на стол. Давление было сто семьдесят пять на девяносто пять.
— Вот видишь, — сказала она. — И чего ты себя гоняешь?
Он закрыл глаза.
Перед сном Лида помогла ему дойти до туалета. Правая нога у отца подволакивалась, тапок цеплял половик. В узком коридоре им было тесно: его плечо, ее локоть, трость, дверь шкафа, которая не закрывалась до конца из-за старого пальто. Отец пах больницей, мылом и чем-то горьким, лекарственным. Раньше от него пахло железом, машинным маслом и табаком, хотя курить он бросил давно.
— Потихоньку, — повторяла Лида. — Не спеши.
Он злился на это «потихоньку». Она чувствовала по тому, как напрягается его левая рука у нее на плече.
Когда он лег, она постелила себе раскладушку рядом, выключила телевизор, оставила ночник. Комната изменилась в этом слабом желтом свете: сервант стал выше, стекла в нем почернели, стол у окна стал будто чужим. На полке серванта стояли рюмки, которыми давно не пользовались, фарфоровая рыбка с отбитым хвостом, мамины чашки в мелкий цветок. После смерти матери никто ничего не переставлял. Только пыль протирали, и то не всегда.
Лида легла, но не уснула. В голове крутились таблетки, работа, нижний ящик, Сергей. Еще думала о том, что завтра надо попросить соседку посидеть с отцом два часа, пока она сходит домой переодеться. Соседка добрая, но у самой ноги больные.
Отец дышал неровно. Иногда будто всхлипывал во сне.
Ближе к двум Лида услышала шорох.
Сначала подумала, что это за окном: ветер провел веткой по стеклу. Потом снова — короткий скрип дивана. Она приподнялась.
Отец сидел. Левая рука шарила по полу, искала трость.
— Папа!
Он замер, как ребенок, пойманный у шкафа с вареньем. Потом все равно потянулся вперед.
— Ты куда? Господи.
Лида вскочила, не попав ногой в тапок. Отец уже стоял, перекосившись, держался за край дивана. Правая нога ушла в сторону, трость лежала далеко. Он сделал шаг и сразу начал падать.
Она успела подхватить его под левую руку. Он оказался тяжелым, горячим. Они вместе качнулись к двери, Лида ударилась плечом о косяк. Она испугалась так, что даже не закричала.
— Сядь, сядь, ну что ты делаешь!
Но отец не садился. Он смотрел на стол. Из горла у него выходил хрип, похожий на одно и то же слово, только без середины:
— Ни… ни… ни…
— Нижний, я поняла. Поняла я!
Она довела его до кресла у стола. Отец ухватил ее левую руку своей живой рукой, неожиданно крепко. Пальцы были сухие, ногти желтоватые. Он положил ее ладонь на железную скобу нижнего ящика и прижал сверху.
Лида хотела сказать, что сейчас ночь, что он упадет, что хватит уже. Но не сказала. Потому что отец плакал.
Слезы текли по перекошенной щеке бесшумно. Он не вытирал их. Не мог правой рукой, а левой держал ее ладонь на ящике, будто если отпустит, она снова отложит все до субботы, до Сергея, до того времени, когда говорить будет уже некому.
— Там что-то важное? — тихо спросила Лида.
Он закрыл глаза и один раз кивнул.
— Мне надо знать?
Кивнул снова.
— Сергею звонить?
Отец открыл глаза. Взгляд стал испуганным. Он быстро, почти зло качнул головой.
Лида медленно высвободила руку.
— Хорошо. Сиди. Только сиди, пожалуйста.
Она включила верхний свет. Комната сразу стала некрасивой: пыль на телевизоре, пятно у батареи, смятый плед, пузырьки на тумбочке. Лида принесла из кухни нож с тупым концом, потом подумала и взяла отвертку из коробки в прихожей. Коробка стояла под вешалкой, отец держал там всякую мелочь: изоленту, шурупы, пробки, старый водяной счетчик.
Нижний ящик не открывался. Она дергала скобу, поддевала отверткой, ругалась шепотом. Отец сидел рядом в кресле и дышал так тяжело, что Лида боялась повернуться к нему.
— Да что ж ты его так заклинил, — сказала она.
Отец поднял левую руку, показал вниз, потом в сторону. Лида не поняла. Он повторил: вниз, в сторону.
— Приподнять?
Кивок.
Она приподняла передний край ящика и потянула не на себя, а чуть вправо. Дерево скрипнуло, посыпалась сухая пыль. Ящик вышел на ширину ладони, потом застрял снова. Лида уперлась коленом в ножку стола и дернула. Ящик с грохотом выскочил целиком, и она едва удержала его, чтобы не уронить на ноги.
Внутри лежали папки с квитанциями, тетрадь в клетку, старая авторучка с прозрачным корпусом, сберкнижка в серой обложке, несколько конвертов. Ничего такого, ради чего ночью вставать после инсульта.
— Это?
Отец смотрел не в ящик, а за него, в темную пустоту стола.
Лида присела. У дальней стенки, в щели между направляющими и фанерой, действительно что-то было. Плоское, обернутое в обложку от школьной тетради. Она просунула руку, нащупала край, вытянула.
Папка была тонкая, потрескавшаяся, перевязанная резинкой, которая давно потеряла упругость. На обложке отцовским почерком стояло: «Квартира. Вклад».
У Лиды неприятно похолодели пальцы.
— Мне открыть?
Отец отвернулся. Потом все-таки кивнул.
В папке лежали копии документов: договор приватизации, выписка из старого домоуправления, бумага из банка, доверенность на Сергея, расписка. Лида не сразу поняла. Слова были знакомые, но смысл ускользал, как бывает в поликлинике, когда врач говорит быстро и вроде по-русски, а ты слышишь только конец: «контроль», «повторно», «не затягивайте».
Она села на пол прямо у стола и стала читать медленнее.
Квартира была приватизирована на отца и мать. После смерти матери ее доля перешла отцу, потому что дети у нотариуса отказались от наследства. Лида помнила тот год. Мама умерла в марте, снег тогда таял грязными островами у подъезда. Сергей сказал: «Не будем мучить папу дележом, все равно квартира его. Потом все пополам». Она тогда подписала отказ, не читая особенно. Ей казалось, так честно: отец живой, квартира его дом.
Дальше была доверенность на Сергея — распоряжаться вкладом, получать проценты, оплачивать лечение. И расписка, написанная от руки, с датой десятилетней давности: Николай Петрович получил от Сергея двести тысяч рублей на ремонт и помощь, обязуется учесть эту сумму при будущем разделе имущества. Под распиской стояла отцовская подпись. Ниже, другой ручкой, приписка: «В счет доли Сергея по квартире и вкладу». Потом еще один лист: заявление в банк о переводе большей части накоплений на счет Сергея. И копия завещания, по которому Сергею отходила доля в квартире больше, чем Лиде.
Лида читала и чувствовала, как в ней поднимается не крик, а сухая пустота. Двести тысяч. Ремонт. Вклад. Доля. Все эти годы отец говорил: «После меня не ругайтесь. Все вам поровну». Сергей тоже говорил: «Да кому она нужна, эта старая хата, главное, чтобы папа жил». И при этом документы лежали за задней стенкой ящика.
— Это правда? — спросила она.
Отец сидел, опустив голову.
— Папа.
Он поднял глаза. В них было столько стыда, что Лиде на секунду стало легче: значит, он понимал.
— Ты сам подписал?
Отец с трудом шевельнул левой рукой, показал два пальца, потом сжал ладонь в кулак. Это могло значить что угодно: вдвоем, давно, заставил, деньги. Лида не захотела угадывать.
— Сергей знал?
Отец закрыл глаза.
Этого хватило.
Она встала, взяла телефон с тумбочки. Отец тут же потянулся к ней, но не смог подняться. Левая рука беспомощно повисла в воздухе.
— Не бойся, я не буду орать.
Она набрала брата. Гудки шли долго. Потом Сергей ответил сонно и сразу раздраженно:
— Лид? Что случилось?
Лида молчала. Она слышала, как он дышит, как где-то рядом у него щелкнул выключатель или дверца шкафа. Перед глазами лежала расписка с отцовской подписью. На полу валялся нижний ящик. Отец сидел в кресле босой, в вытянутой майке, старый, больной, виноватый.
— Лида, говори. Отцу плохо?
Она посмотрела на Николая Петровича. Он едва заметно качнул головой. Не то просил, не то уже ни на что не надеялся.
— Нет, — сказала Лида. — Спи.
И отключила телефон.
Сергей сразу перезвонил. Она сбросила. Потом выключила звук и положила телефон экраном вниз.
Отец закрыл лицо левой рукой.
— Не надо, — сказала Лида устало. — Сейчас не надо.
Она помогла ему лечь. Он слушался, как маленький, и от этого было хуже. Когда она поправляла одеяло, он поймал ее пальцы и держал несколько секунд. Губы шевелились. Лида наклонилась.
— Про… — выдохнул он.
— Завтра, пап.
Она не знала, что именно завтра. Разговор? Ссора? Нотариус? Давление? Просто утро?
Папку она не стала засовывать обратно. Положила ее на кухонный стол, сверху поставила пустой стакан, чтобы сквозняком не разметало листы. Нижний ящик оставила у стены. В комнату вернулась уже под утро, когда за окном посерели крыши гаражей.
Отец не спал. Смотрел в потолок.
— Чаю? — спросила Лида.
Он повернул голову.
На кухне она налила ему некрепкий чай в мамину чашку с мелким цветком. Сахара положила пол-ложки, как он любил. Таблетки разложила рядом: белая, розовая, половинка маленькой желтой. Папку переложила в прозрачный файл, который нашла в верхнем ящике стола, и положила рядом с таблетками. Не в тайник. На виду.
Сергей прислал сообщение: «Что у вас? Почему трубку не берешь?» Потом еще одно: «Я приеду после обеда». Лида прочитала и убрала телефон в карман.
Отец долго пил чай. Левая рука дрожала, ложка стучала о край чашки. Лида не помогала, только сидела рядом, чтобы подхватить, если прольет.
Потом она принесла чистый лист из старой папки и ту прозрачную авторучку, которую нашла в ящике. Проверила на уголке: писала плохо, но писала. Положила перед отцом.
— Если хочешь, напиши. Не спеши.
Он посмотрел на ручку так, будто она была тяжелее трости. Потом взял ее левой рукой. Правая лежала на колене. Лида видела, как он собирает себя для одного движения: губы сжаты, лоб вспотел, плечо поднято.
Первая линия ушла вниз. Потом еще одна. Буквы получались кривые, детские, с разрывами. Он писал долго. За это время чай остыл, в подъезде хлопнула дверь, соседка Семенова за стеной включила воду.
На листе вышло: «прости».
Николай Петрович отложил ручку и посмотрел на дочь.
Лида могла сказать многое. Что поздно. Что ей не только денег жалко. Что она столько лет бегала к нему после работы, не спрашивая, кому какая доля. Что Сергей приедет и опять будет говорить правильным голосом. Что она не знает, как теперь сидеть за одним столом.
Она ничего не сказала.
Встала, подошла к отцу, поправила подушку у него за спиной, чтобы он не заваливался на больную сторону. Потом взяла полотенце со спинки стула и вытерла чайное пятно возле его чашки.
Прозрачный файл с документами остался лежать между сахарницей и пузырьками с таблетками.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Спасибо, что провели с нами это время. Поделитесь, пожалуйста, своим взглядом на историю в комментариях и, если не сложно, перешлите её тем, кому она может понравиться. Поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы от всего сердца благодарим тех, кто уже помогает нашему каналу жить и развиваться. Поддержать ❤️.