— Сомову не вписывай, — сказала Ира. — Зачем портить людям вечер.
Галина держала ручку над листом и сначала подумала, что ослышалась. Они сидели в школьной учительской, где теперь стояли пластиковые окна и новый чайник с синей кнопкой. Старые шкафы оставили, только покрасили в светлый цвет. На дверцах проступали неровности от прежних ручек.
— Как это не вписывать, — сказала Галина. — Она же с нами училась.
— Училась, — согласилась Ира. — Только ты сама помнишь, какая она была. Она и тогда ни с кем. Зачем её сейчас тянуть. Сорок пять лет прошло.
На столе лежал список класса. Галина принесла его из дома в прозрачном файле, чтобы не мять. Фамилии шли по алфавиту, рядом она ставила галочки, записывала телефоны, делала пометы про болезни, переезды, смену фамилии. Против некоторых имён уже стояло короткое слово «нет». Умерли. Не нашли. Не может ходить. Напротив Сомовой Татьяны пока было пусто.
Валера Мишин, бывший заводской мастер, а теперь человек с белой бородкой и громким телефоном, пододвинул к себе коробку с печеньем.
— Галя, ну ты староста была, ты лучше всех знаешь. Не было у нас с ней контакта.
Он сказал «контакта» так, будто речь шла о проводе в стене. Галина посмотрела на его крупные пальцы. В восьмом классе этими пальцами он умел щёлкать по чужой линейке так, что та слетала с парты.
— У нас много с кем не было контакта, — сказала она.
— Ну не начинай, — поморщилась Ира. — Мы же по-хорошему собираемся. Вспомнить школу, учителей. У нас юбилей, можно сказать.
Галина опустила ручку. В коридоре кто-то толкнул ведро, звякнула металлическая ручка. После уроков школа шумела иначе, не детскими голосами, а уборкой, стульями, шагами взрослых людей, которым тут не надо было задерживаться.
Когда директор разрешил им актовый зал, Галина обрадовалась. В кафе всем не поместиться, да и дорого. В школе можно было поставить столы вдоль стены, заказать пироги и чай, включить проектор с фотографиями. Галина взяла на себя список, звонки, сбор денег и бейджи. Ей нравилось, когда разрозненное сходилось в порядок.
Дома она разложила на кухонном столе школьные фотографии. Муж ушёл смотреть телевизор в комнату, только спросил, не поздно ли она взялась за эту встречу. Галина сказала, что поздно было бы не взяться.
На снимке десятого «Б» они стояли у крыльца. Май, белые фартуки, пиджаки, у мальчишек одинаково торчали уши над воротниками. Галина нашла себя сразу. В первом ряду, рядом с классной руководительницей, серьёзная, с косой через плечо. Ира стояла чуть сбоку, улыбалась широко. Валера высунулся из заднего ряда, как будто уже тогда знал, что его всё равно заметят.
Татьяны на снимке не было.
Галина помнила, что в тот день Сомова пришла. У неё был тёмный сарафан, перешитый из взрослого платья, и белая блузка с короткими рукавами. Перед фотографией кто-то кинул ей в портфель мокрую тряпку из класса. Не большую для пола, а ту, которой стирали доску. Синяя ткань, мел, вода. Татьяна достала тетради, увидела разводы на обложках и пошла к умывальнику в конце коридора. Фотограф торопился. Классная сказала, что ждать не будем, солнце уходит.
Тогда это показалось Галине неприятностью, как сломанный каблук или забытый бант. Она даже подумала, что Сомова сама виновата, надо было быстрее. Староста должна была построить класс по росту, проследить, чтобы никто не закрывал учительницу, собрать потом деньги за снимки.
Теперь она водила пальцем по краю фотографии, где справа оставалось немного пустого асфальта.
Телефон Татьяны нашёлся через Лёню Короткова. Он жил в том же районе, где когда-то стоял барак Сомовых, и сказал, что Татьяна давно переехала, но работает в ателье на рынке, подшивает брюки и меняет молнии.
— Только ты ей лучше сама звони, — добавил Лёня. — Она меня узнает и трубку положит.
— Почему?
Лёня помолчал.
— Потому что я дураком был.
Галина записала номер на обороте конверта от коммунальной квитанции. Три раза набирала и сбрасывала до гудков. Потом всё-таки нажала вызов.
— Ателье, — сказала женщина.
Голос был низкий, ровный, без вопросительной любезности.
— Татьяна, здравствуйте. Это Галина Орлова. Мы вместе учились в тридцать второй школе. Десятый «Б».
В трубке что-то щёлкнуло. Может, ножницы положили на стол.
— Помню.
Галина ждала продолжения, но его не было.
— Мы встречу организуем. Сорок пять лет выпуска. В школе, в субботу. Хотела вас пригласить.
— Меня?
Одно слово вышло спокойным, но Галина услышала в нём не удивление, а проверку.
— Конечно.
— А кто ещё будет?
Галина назвала несколько фамилий. На Валере Мишине запнулась, но всё же назвала. Татьяна молчала.
— Я подумаю, — сказала она.
— Приходите. Правда.
— Вы раньше не звали.
Галина села на табуретку. На плите остывала кастрюля, крышка тихо постукивала от пара.
— Раньше я не организовывала.
— Организовывали другие, — сказала Татьяна. — Но список, наверное, был тот же.
После разговора Галина долго не убирала телефон. Ей хотелось найти удобное объяснение. Не было номера. Все разъехались. Тогда как раз заболела классная. Но слова ложились рядом и не соединялись. Список был тот же.
На следующей подготовительной встрече пришли ещё пятеро. Принесли альбомы, флешку с фотографиями, старую грамоту за сбор макулатуры. Все оживились. Нашли фото у школьной теплицы, фото из поездки в Псков, где мальчики делали вид, что держат башню. Смех шёл легко, как будто его заранее разморозили.
— А помните, как Сова на физре в калошах прибежала, — сказал Валера.
Галина подняла голову.
— Кто?
— Да Сомова. Ну Сова. Мы же её так звали.
Ира засмеялась первой, коротко, но тут же прикрыла рот.
— Господи, Валера, ну что ты.
— А что такого. Детство.
Галина вдруг увидела не калоши, а лестницу в раздевалку. Татьяна сидит на нижней ступеньке и завязывает на кедах чужие короткие шнурки, потому что свои кто-то вытянул и кинул за батарею. Урок уже начался. Физрук кричит из зала. Девочки проходят мимо, кто-то говорит, что Сова опять копается. Галина несёт журнал и не останавливается, потому что ей надо сдать справку о дежурстве.
— Не было калош, — сказала она.
— Да ладно тебе, были.
— Не было. У неё шнурки спрятали.
За столом стало тише. Лёня Коротков посмотрел в окно. Ира начала поправлять фотографии в стопке.
— Галя, — сказала она, — ну ты сейчас всё испортишь. Мы все не ангелы были.
— Я тоже не ангел.
— Вот именно. Так зачем ворошить. Мы хотим нормально встретиться.
Галина взяла лист с программой. Вверху Ира красивым почерком написала «Наш дружный десятый». Дальше шли номера. Приветствие, минута памяти, фотографии, слово учителям, чай.
— Дружный не надо, — сказала Галина.
— Почему?
— Потому что неправда.
Ира поджала губы.
— Тогда пиши сама.
Галина и писала сама. Дома, ночью, когда муж уже спал, она перепечатала список бейджей. На каждом были имя, девичья фамилия, нынешняя фамилия, если человек просил. Для Татьяны она сделала такой же бейдж, без прозвища, без сокращения. Потом вынула из альбома фотографию десятого класса и отсканировала её для показа. На пустом краю снимка ничего нельзя было восстановить. Она оставила как есть.
За день до встречи Татьяна перезвонила.
— Галина, это Сомова.
— Да, Татьяна.
— Вы мне скажите честно. Они знают, что вы меня пригласили?
— Знают.
— И рады?
Галина посмотрела на коробку с бейджами. Булавки цеплялись одна за другую, и она всё утро их расправляла.
— Нет, — сказала она. — Не все.
Татьяна тихо выдохнула.
— Спасибо, что не соврали.
— Я могу встретить вас у входа.
— Не надо. Я вход помню.
В субботу Галина пришла раньше всех. В актовом зале пахло краской от недавно покрашенных батарей и пирогами из картонных коробок. Завхоз дал ей ключ от подсобки и предупредил, чтобы после себя выключили проектор. Галина расставила стулья не рядами, а полукругом, чтобы люди не сидели как на собрании.
Одноклассники входили шумно, сразу молодея голосами. Обнимались, трогали друг друга за рукава, сверяли лица с именами на бейджах. Кто-то не узнавал Валеру без усов. Кто-то плакал у стенда с фотографиями умерших. Всё было настоящее, и от этого Галине стало труднее. Эти люди не были только жестокими детьми. Они хоронили родителей, растили детей, работали сменами, болели, выручали друг друга. И всё равно возле одной фамилии в них что-то оставалось прежним.
Татьяна вошла, когда Галина прикалывала бейдж Лёне Короткову. Невысокая женщина в сером пальто, волосы коротко подстрижены, в руке маленькая сумка с жёсткими ручками. Она остановилась у двери не робко, а так, как останавливаются в чужом подъезде, проверяя номер квартиры.
Лёня повернулся первым.
— Таня, — сказал он. — Здравствуй.
Она кивнула.
Валера у стола с пирогами сказал негромко, но достаточно слышно.
— Сова всё-таки прилетела.
Никто не засмеялся сразу. Это было хуже смеха. Все ждали, пройдёт ли как шутка.
Галина взяла из коробки бейдж и подошла к Татьяне.
— Татьяна Сомова, — сказала она обычным голосом. — Рада, что вы пришли.
— Мы вроде на «ты» были, — ответила Татьяна.
— Были, — сказала Галина. — Если позволишь.
Татьяна посмотрела на неё внимательно и чуть наклонила голову, чтобы Галина приколола бейдж. Булавка плохо входила в плотную ткань пальто. Галина боялась уколоть, пальцы стали неловкими.
— Давай я сама, — сказала Татьяна.
Она взяла бейдж и приколола ровно.
Во время фотографий на экране зал сначала оживлялся, потом уставал. Когда показали снимок из Пскова, Валера рассказал, как они сбежали за мороженым. На снимке у теплицы Ира нашла свою старую косынку. Когда появился общий снимок у крыльца, кто-то сказал, что все красавцы, кто-то начал искать умерших.
— А Сомовой нет, — сказал Валера. — Вот видишь, Галя, она и тогда от коллектива отбивалась.
Галина стояла у ноутбука и держала руку на клавише. Проектор светил ей в бок, на стене дрожал край фотографии.
— Ей тогда испортили тетради мокрой тряпкой, — сказала она. — Она ушла их сушить, а мы сфотографировались без неё.
В зале затихли не сразу. Сначала кто-то не расслышал, кто-то переспросил, потом тишина всё-таки дошла до задних стульев.
— Галя, ну зачем, — сказала Ира.
— Затем, что мы опять начали без неё.
Татьяна сидела во втором ряду. Лицо у неё было неподвижное. Только рука лежала на сумке так крепко, что костяшки пальцев побелели.
Валера кашлянул.
— Я не помню никакой тряпки.
— А я помню, — сказал Лёня. — Я её кинул.
Он не поднялся, не сделал из этого выступления. Просто сказал в свой воротник и замолчал.
Потом встреча продолжилась, но уже не могла стать прежней. Пили чай, говорили о классной, вспоминали контрольные, называли тех, кого не нашли. Татьяна почти не говорила. Когда к ней подсела бывшая отличница Рита и начала рассказывать про внуков, Татьяна слушала вежливо, без благодарной улыбки.
В конце секретарь директора, молодая женщина с быстрым шагом, заглянула в зал.
— Вы для общего снимка во двор выйдете? Фотограф ждёт.
Все задвигались, засобирались, потянулись к выходу. Во дворе было прохладно. Крыльцо обновили плиткой, перила стали металлическими, но место осталось тем же. Фотограф попросил первых присесть на скамейку, высоких встать назад.
Татьяна оказалась сбоку, у края. Не потому, что её туда поставили. Так вышло само собой, как выходит у людей, которые привыкли освобождать середину другим.
— Теснее, — сказал фотограф. — Справа пусто.
Галина вышла из первого ряда, где её уже устроили между Ирой и Ритой, и подошла к Татьяне.
— Можно я здесь встану?
Татьяна пожала плечом.
— Место общее.
Галина встала рядом. Валера сзади что-то пробормотал про старосту, которая опять командует, но без прежней силы. Фотограф поднял руку.
— Смотрим сюда.
Галина не улыбнулась сразу. Она успела увидеть край старого крыльца, Татьянин ровно приколотый бейдж и пустое место в центре, которое уже закрывали чужие плечи.
— Ещё раз, — сказал фотограф. — Теперь можно живее.
Татьяна рядом коротко усмехнулась.
— Живее у них не получится.
Галина всё-таки улыбнулась. Не в объектив, а туда, где стояла Татьяна.
Спасибо, что читаете наши истории
Если эта история откликнулась, пожалуйста, отметьте её лайком и напишите пару слов в комментариях — нам очень важно знать, что вы чувствуете. Если захочется поддержать нашу команду авторов, это можно сделать через кнопку «Поддержать». Отдельное спасибо всем, кто уже однажды нас поддержал — вы даёте нам силы писать дальше. Поддержать ❤️.