Коробка с новогодними игрушками стояла на столе уже третий день. Надежда в очередной раз прошла мимо, провела ладонью по крышке и направилась к чайнику. Включила газ, прислонилась бедром к раковине и поймала себя на мысли, что снова тянет спрятать коробку обратно в антресоль.
Раньше они с Виктором доставали её в начале декабря. Он ворчал, что зачем так рано, но всё равно лез на табурет и ковырялся в пыльных завязках. Шар, обмотанный газетой, фигурка Деда Мороза с отбитым носом, мишура, которая липла к свитеру. Сейчас табурет стоял у стены, пустой. Коробку весной опустил вниз сын, когда приезжал на сороковой день, и с тех пор она так и не переезжала никуда.
Чайник заворчал, Надежда выключила газ. Насыпала в кружку пакетик, щёлкнула выключателем над плитой. Жёлтый свет ослепил, и кухня стала сразу тесной. Четыре стула вокруг стола, как раньше. На ближнем к окну висела тёплая рубашка Виктора — всё ещё там, с апреля. Надежда не знала, что с ней делать. Прятать в шкаф казалось предательством. Снимать и оставлять стул голым было ещё хуже.
Телефон завибрировал на подоконнике. Сообщение от сына: прислал фотографию внучки в садике, дети лепят снеговика из ваты. «Ма, как ты? У нас тут репетиция утренника, потом созвон». Она уткнулась взглядом в экран, пока буквы не поплыли. Ответила коротко, как научилась за эти месяцы: «Нормально. Занимаюсь делами. Не заморачивайся на мне».
Дела были простые. Вчера приходила девушка из управляющей компании, приносила квитанции и какую-то бумагу на перерасчёт. Надо было сходить в МФЦ, подписать заявление. Ещё закончились таблетки от давления. Врач говорила, что пропускать не стоит. Всё это Надежда знала, но собрать себя в кучу и выйти из квартиры было труднее, чем когда-то снимать шторы на стирку.
В дверь позвонили. Она вздрогнула, поставила кружку на стол и пошла открывать. На коврике стояла соседка с площадки, Рита, в вязаной шапке, с пакетиком в руке.
— Надежда Петровна, здравствуйте. Я тут в магазин ходила, там по акции мандарины. Взяла лишние, вам занесу, думаю.
Она протянула пакет. От фруктов тянуло кисло-сладким, зимним.
— Ой, ну что ты, — выдохнула Надежда. — У самой есть ещё.
— Всё равно не съем. Возьмите. Как вы тут… держитесь?
Рита быстро отвела глаза, словно испугалась собственного вопроса.
— Живу, — сказала Надежда. — Спасибо тебе. Заходи на минутку?
— Не, я побегу, дети дома, уроки. Если что надо, вы мне звоните, ладно? Я лампочку на лестнице поменяла, теперь не так темно. А то вам, когда вечером ходите, неудобно.
Надежда кивнула, хотя вечером она почти никуда не ходила. Закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. В руке холодел пакет с мандаринами.
Она вернулась на кухню. Поставила мандарины на стол рядом с коробкой игрушек, вздохнула и подтянула к себе стул. Виктора стул. Села. Стул скрипнул, деревянная спинка упёрлась ей в лопатки по-новому. Раньше она сидела напротив, лицом к окну. Сейчас смотрела на пустую стену, где в прошлом году висела бумажная гирлянда.
Мысль о том, чтобы снова развесить гирлянду, вызывала неловкий стыд. Как будто она собиралась устраивать праздник без человека, с которым эти праздники имели смысл. Она слышала от врачей и знакомых, что надо продолжать жить, что время лечит. Время пока только показывало, сколько в доме вещей, к которым лучше не подходить.
До Нового года оставалось ещё три недели. Снег во дворе слежался серыми валами, дети прокоптили его петардами. Надежда по утрам выглядывала в окно, смотрела, как дворник кряхтит с лопатой. Потом отходила, варила себе овсянку и включала телевизор, чтобы хоть какой-то голос звучал в квартире. Но долго смотреть не получалось. Ведущие орали про скидки, про чудо, и в какой-то момент начинало тошнить.
Позвонила подруга. Светка была из тех, кто не умеет говорить аккуратно, зато не бросает.
— Надь, я заказала билеты на концерт в дом культуры, тридцатого. Пойдём со мной. Ну что ты будешь одна сидеть…
— Не знаю, Свет. У меня эти бумажки, лекарства…
— Бумажки не убегут. Ты хотя бы на часик выйдешь, людей посмотришь.
Она что-то ответила нерешительное, Светка пообещала перезвонить через пару дней «добивать согласие». После разговора Надежда пошла в комнату. Остановилась у стола, посмотрела на пиджак Виктора, аккуратно повешенный на спинку стула. Сунула пальцы в карман, хотя знала, что там пусто. Нащупала только подкладку и скомканный бумажный билет с автобуса, который так и не вытащила весной.
Вечером она всё-таки достала коробку с игрушками. Перенесла в комнату, поставила на пол. Сняла крышку, вдохнула затхлый запах старой ваты и стекла. Вытащила несколько шаров, провела пальцем по сверкающим рёбрам. Представила, как раньше Виктор ругался, когда она вешала игрушки плотнее к окну, «чтобы с улицы красиво было». Всё это встало перед глазами так ясно, что коробку пришлось закрыть. Она сдвинула её к стене ногой. Пускай стоит здесь.
За таблетками нужно было в аптеку. Она тянула до последнего блистера, пока утром не обнаружила, что упаковка пустая. Проверила ещё два ящика с лекарствами — вдруг завалялись. Ничего. Пришлось надевать пальто, шапку, перчатки. На вешалке рядом с её курткой висела зимняя куртка Виктора. Она по-прежнему отводила от неё взгляд, застёгиваясь.
На улице ветер сразу пронзил щёки. Дышать холодом было необычно, как будто он за эти месяцы изменился. Надежда медленно прошла вдоль дома, обогнула сугробы, вышла на остановку. До аптеки было три квартала. Она решила пройти пешком. Автобус, грохоча, обогнал её у светофора; заглянув в окна, Надежда увидела знакомые усталые лица.
В аптеке толпились люди. Перед Новым годом все вспоминали о своих болячках. Внутри пахло йодом и дешёвыми духами. Она встала в конец очереди, придерживая сумку. Справа кашлял мужчина в кепке, слева девушка листала телефон.
— Вам тоже от давления? — спросил кто-то впереди.
Она подняла глаза. Перед ней стоял невысокий седой мужчина в зелёной куртке, держал в руках бумажку с названием лекарства.
— Да, — сказала Надежда. — Пью постоянно.
— Я вот только начал, — вздохнул он. — Врач говорит, возраст подкрадывается. А я всё думаю, как это так. Ещё вчера в хоккей во дворе играл.
Она усмехнулась, но глаза были серьёзные.
— Да ну, вчера, — сказала она, и уголки губ сами чуть дрогнули. — Мне уже шестьдесят. Вчера я в садик вела сына, а сегодня уже в аптеке ежемесячно торчу.
— Значит, живём, — сказал мужчина. — Раз торчим.
Очередь двинулась, разговор сам собой оборвался. Когда она уже расплачивалась у кассы, услышала за спиной его голос:
— Вы из нашего двора, да? Что-то лицо знакомое.
— Да. Второй подъезд.
— Я в первом. Ну, увидимся, значит.
Она кивнула и вышла. Не спросила имени, да и он не спрашивал. Никакого продолжения не требовалось. Но идти обратно стало чуть легче. Как будто кто-то протёр стекло между ней и улицей.
Дни таяли, как снег на подоконнике. В МФЦ она так и не сходила, хотя бумага лежала на тумбочке в коридоре. Светка звонила ещё пару раз, уговаривала пойти на концерт. В последний момент Надежда сослалась на то, что чувствует себя нехорошо. Это было недалеко от правды. В груди жгло, в голове стучало, как от простуды, только термометр показывал норму.
Тридцать первого она проснулась рано. Никаких особых планов не было. Сын звонил накануне, предложил купить ей билет и привезти на праздники, но у него были свои заботы, и Надежда честно сказала, что дорога зимой тяжёлая, лучше в марте приедет сама. Ей было важно не стать чемоданом, который перекладывают туда-сюда, обернув заботой.
Она сварила себе макароны, нарезала половину варёной колбасы, открыла банку зелёного горошка. Салат получился крошечным, в мисочке для хлопьев. Раньше делали тазик, который ели до третьего числа. Поставила мисочку в холодильник, накрыв тарелкой. С мандаринами даже не подходила к раковине. Они лежали в миске, яркие, как игрушки.
Днём позвонили из поликлиники, напомнили про перенесённый приём к терапевту. Она что-то записала в блокнот на январь. Потом вскрыла пакет с новой скатертью, который покупала ещё до весны, и расстелила на стол. Пальцы дрогнули, когда она подбиралась к месту, где всегда стояла тарелка Виктора. Там сейчас было пусто.
К вечеру ей начали писать в мессенджере. Тётка из другого города, соседка по даче, двоюродная сестра. Шаблонные картинки с ёлками и надписями. Надежда отвечала короткими «спасибо» и «вас тоже». Один раз всё-таки дошло до горечи, когда кто-то прислал «это будет лучший год в вашей жизни». Она выключила звук и оставила телефон на комоде в коридоре.
Из соседней квартиры доносился смех, грохот посуды, запах жареного мяса тянулся в прихожую. Телевизор работал у половины дома, это было слышно по ровному гулу. Надежда ходила из комнаты на кухню и обратно, как по маленькому кругу. Проверяла, всё ли выключено, хотя и так знала. В чайнике остывала вода. На табурете, что раньше держал коробку с игрушками, лежал свёрнутый удлинитель.
Без десяти двенадцать она села на диван. Включила телевизор без звука. На экране плясали ведущие, мелькали артисты, люди махали флажками. Будущий год подкрадывался, не спрашивая разрешения.
Она посмотрела на стул с рубашкой Виктора. На пустую чашку перед собой. Закрыла глаза. В голову полезла простая мысль: сейчас куранты, потом салют, потом все позвонят, поздравят, как будто ничего не случилось, и надо будет отвечать бодрым голосом.
В коридоре загорелся свет под дверью, кто-то выходил на лестничную клетку. Послышались голоса, хлопнула дверь лифта. Надежда вдруг встала. Нашарила в темноте мусорное ведро, проверила, что сверху лежит завязанный пакет. Натянула на ноги тапочки, накинула кофту. Логики в этом почти не было. Хотелось просто выйти из этого круга между телевизором и стулом.
Она открыла дверь как раз в тот момент, когда над городом ударили первые залпы. Звук прорезал дом, стёкла дрогнули. На лестничной клетке стояла Рита, её муж в спортивных штанах и, к удивлению Надежды, седой мужчина из аптеки. Они перегнулись через подоконник, смотрели, как над двором распускаются разноцветные огни.
— О, Надежда Петровна, — повернулась Рита. — С наступающим. Вы к мусоропроводу? Идите к нам, тут вид хороший.
Она растерялась, сжимая в руках пакет.
— Да я… выкинуть хотела.
— Потом выкинете, — сказал мужчина в зелёной куртке. — Такой салют, грех пропускать.
Он чуть отступил, освобождая ей место у подоконника. Надежда подошла, поставила пакет с мусором на пол. За окном разрывались очередные залпы. Внизу на детской площадке кто-то кричал «ура», кто-то свистел. В темноте мелькали огоньки телефонов.
— Это мой брат, Саша, — сказала Рита, кивнув на мужчину. — Приехал к нам на праздники.
— Здравствуйте, — кивнул он. — Я вас в аптеке видел.
— Я помню, — ответила Надежда.
Они стояли впятером, тесно, плечом к плечу. Пахло чем-то жареным из квартиры Риты, холодом из приоткрытого окна и мандариновыми корками от тарелки на подоконнике. Кто-то включил на телефоне бой курантов. Рита торопливо налила в пластиковые стаканчики немного шампанского.
— Давайте хоть по глотку, — сказала она. — Чисто символически.
Надежда хотела отказаться, но пальцы сами взяли стакан. Она сделала маленький глоток. Вино оказалось сладким и слишком холодным, но в горле стало теплее.
— Ну, — сказал Саша. — Чтобы… жили. Как умеем.
Фраза повисла неловко. Никто не стал уточнять, что именно имелось в виду. Они чокнулись пластиковыми краями, кто-то сказал «с праздником». Надежда поймала себя на том, что ждёт — сейчас кто-то обязательно скажет про Виктора, про то, как ей тяжело. Но Рита лишь коснулась её локтя.
— Если что, заглядывайте, — тихо сказала она. — Хоть на чай. Мы вечером фильмы смотрим, старые.
— Спасибо, — кивнула Надежда.
Через пятнадцать минут она уже возвращалась в квартиру. Пакет с мусором всё-таки выбросила, по дороге. В прихожей сняла тапочки, повесила кофту. Включать телевизор больше не захотелось. Гул салюта за окном стал тише, словно кто-то прикрутил громкость мира.
На кухне она достала из холодильника мисочку с салатом. Положила ложку в тарелку, попробовала. Горошек хрустнул на зубах, вкус был почти прежним. Она ела медленно, глядя на стул с рубашкой. В какой-то момент поднялась, подошла к нему и сняла рубашку. Аккуратно сложила, прижала к груди. Ткань пахла уже давно выстиранным порошком.
Она отнесла рубашку в комнату и повесила в шкаф. Не к дальним вещам, а туда, где висели её кофты. Вернувшись на кухню, взяла стул обеими руками и осторожно оттащила его от стола. Доски скрипнули по линолеуму. Стул она поставила к окну, вплотную к подоконнику.
Посидела на нём несколько секунд, проверяя, как он стоит. Вид во двор отсюда открывался немного другой. Был виден детский сад за углом дома, светящиеся окна чужих квартир. Она представила, как будет пить здесь утренний чай, смотреть на первые машины, выезжающие из двора.
Мысль о том, что на его месте теперь будет она, одновременно ранила и успокаивала. Стул перестал быть запретной мебелью, застывшей в прошлом. Он стал просто стулом у окна.
После праздников город немного стих. Магазины убрали самые громкие плакаты, люди перестали ходить с огромными пакетами. Надежда наконец-то дошла до МФЦ, отстояла очередь, подписала бумагу про пенсию. На обратном пути зашла в аптеку за витаминами.
Очереди почти не было. За прилавком скучала фармацевт, перелистывая журнал. У стеллажа с чаем стояла женщина в пуховике, разглядывала коробки.
— Извините, — обернулась она, — вы не брали вот этот, с ромашкой? Как он на вкус?
— Обычный, — ответила Надежда, подойдя ближе. — Пью на ночь. Без чудес, но пить можно.
Женщина усмехнулась.
— Сейчас всё без чудес, — сказала она. — У меня муж в прошлом году умер. Я всё пыталась найти что-то, что сделает легче. Ничего не делает. Кроме того, что надо вставать утром и идти покупать чай.
Она говорила просто, без слёз. Скорее, как о погоде.
— У меня тоже, — тихо ответила Надежда. — Весной.
Они посмотрели друг на друга. Взгляды встретились и задержались, но только на секунду.
— Давайте этот ромашковый обе возьмём, — предложила женщина. — Будем знать, что ещё одна такая где-то дома пьёт то же самое.
— Давайте.
Их разговор занял минуту. Ни имён, ни телефонов, ни обещаний. Но когда Надежда вышла из аптеки, воздух показался ей менее колючим. Она поймала себя на том, что думает не о том, как вернуться и лечь на диван, а о том, что надо зайти в магазин за хлебом, ещё купить зелень к супу.
Дома, поставив пакеты на стол, она машинально взглянула на стул у окна. На спинке висела её шерстяная шаль, на подоконнике лежал свежий номер газеты. Она присела, разложила покупки. Мандарины пересыпала в миску, старые выбросила.
Телефон тихо пискнул в комнате. Сообщение от Светки: «Ну что, жива? На следующей неделе к тебе загляну, договорились». Надежда улыбнулась и набрала ответ: «Буду дома. Заходи. Сделаю шарлотку».
Потом открыла блокнот. В графе «январь» записала дату приёма у терапевта. Чуть ниже добавила: «Чай у Риты». Рита вчера в лифте снова позвала, сказала, что у неё лежат лишние пирожки с капустой, а заодно можно посмотреть фильм про войну, который крутят по телевизору. Надежда не стала отказываться.
В квартире было по-прежнему тихо. Тишина уже не пугала так, как в апреле, когда она в первый раз проснулась без храпа Виктора рядом. Теперь в этой тишине находилось место для шуршания страниц, стука ножа по разделочной доске, приглушённого звука телевизора из соседней квартиры.
Она встала, взяла с подоконника газету и положила на стул у окна. Заварила новый чай, ромашковый, и принесла кружку туда же. Села, подоткнула под ноги тёплые тапочки и выглянула на улицу.
Двор был серым, невысокий снег лежал ровным слоем. На площадке возились два мальчишки в ярких шапках, слепили кривого снеговика. Один из них пытался прилепить морковку, смеялся, когда она падала. С другой стороны двора медленно шла женщина с собакой. В окнах напротив кто-то тряс коврик.
Надежда сделала глоток чая. Он оказался терпким и простым. Она почувствовала усталость во всём теле, но эта усталость была такой, с которой можно было жить: просыпаться, идти в аптеку, принимать гостей, отвечать на сообщения. Память о Викторе никуда не делась. Пустое место за столом всё равно оставалось. Только теперь рядом с ним стоял стул у окна, на котором она сидела.
Она протянула руку, перелистнула страницу газеты, задержалась взглядом на расписании телепередач. На вечер там был отмечен старый фильм, который они когда-то смотрели вдвоём. Надежда подумала, что можно включить его и позвать Риту, если та будет дома. А если не получится, посмотреть самой, завернувшись в шаль.
Впереди был ещё целый год. Никаких гарантий, никакой особенной радости, о которой пишут в открытках. Просто множество дней, в которые можно будет сходить к врачу, в магазин, в гости, принять гостей у себя. И иногда, возвращаясь домой, не бояться включать свет.
Она поставила кружку на подоконник и слегка придвинула стул ближе к батарее. Тепло от неё пошло по ногам. Надежда почувствовала, как разжимается где-то внутри тугой узелок, с которым она жила все эти месяцы. Не распадается, а просто становится менее жёстким.
За окном кто-то бросил снежок в стекло подъезда и убежал. В комнате тихо тикали часы. Надежда провела ладонью по гладкой деревянной спинке стула и подумала, что завтра она с утра выйдет во двор, пройдётся по дорожке между сугробами и заглянет в аптеку, чтобы купить ещё один пакет ромашкового чая. На всякий случай, чтобы не сидеть без дела.
А потом вернётся сюда, на этот стул у окна, и будет жить дальше — так, как умеет теперь.
Как можно поддержать авторов
Каждый лайк и каждый комментарий показывают нам, что наши истории живут не зря. Напишите, что запомнилось больше всего, и, если не трудно, перешлите рассказ тем, кому он может быть важен. Дополнительно поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы очень благодарны всем, кто уже рядом с нами. Поддержать ❤️.