Саша позвонил накануне вечером и сказал, что будет в восемь утра. Галина Николаевна переспросила только одно: точно ли в восемь. Он буркнул что-то вроде: «Ну да, не ночью же», — и она положила трубку. Зная брата, она всё равно встала пораньше, поставила на стол авоську, проверила, лежит ли в ней банка для воды, старые тряпки, щётка, пакет для мусора, и отдельно сложила краску, кисть и наждак. Серп она ещё вчера достала из кладовки, протёрла и убрала к сумке. Ничего лишнего ей тащить не хотелось, потому что на кладбище перед Троицей и так хватает беготни.
Перчатки лежали на полке в прихожей. Плотные, резиновые, с красными манжетами. Такие она брала и на прошлую весеннюю уборку, и на покраску оградки в позапрошлом году. Сама бы она их не вспомнила, но сестра Вера в марте, когда они ездили на рынок за рассадой, сунула их ей в пакет со словами: «Возьмёшь. Всё равно вечно без нормальных». Тогда Галина Николаевна только фыркнула. Теперь перчатки пригодились как раз вовремя.
Саша приехал не в восемь, а в восемь двадцать пять. Не позвонил в дверь, а набрал с улицы: «Спускайся, я у подъезда». Голос у него был такой, будто он и не опоздал, а просто заранее перестраховался.
Когда она вышла, он уже открыл багажник и стоял рядом с машиной, переминаясь с ноги на ногу. В руках у него была упаковка жёлтых перчаток. Не рабочих, а садовых, тонких, с резиновыми точками на ладонях.
— Вот, — сказал он и протянул ей пакет. — Взял в супермаркете. Лёгкие. На жаре не так потеют.
Галина Николаевна посмотрела на него, потом на перчатки.
— У меня есть свои.
— Ну и хорошо. Эти пригодятся, — сказал он. — В огороде или ещё где.
Она взяла пакет двумя пальцами, как берут что-то, что потом непременно надо переложить. Жёлтые перчатки выглядели слишком тонкими для ржавой оградки и мокрой земли. Не то чтобы это было важно само по себе, но ей почему-то стало особенно досадно именно сейчас, на пороге, когда она уже всё собрала и шла не на прогулку, а на работу. Саша, как всегда, купил «что-нибудь удобное» и счёл вопрос закрытым.
— Они для теплицы, а не для кладбища, — сказала она.
— Да какая разница? Руки же прикрывают.
— Прикрывают — не значит годятся.
Он скривился, словно разговор уже начал мешать поездке.
— Ну, извини. Я же хотел как лучше.
— Хотеть мало, — ответила она и поставила сумку в багажник.
Саша ничего не сказал. Только захлопнул крышку багажника чуть сильнее, чем нужно. Она села на заднее сиденье, как привыкла, чтобы не держать авоську на коленях. Пакет с жёлтыми перчатками она сунула в боковой карман двери, не выбросила же их сразу — для грядок у дома сгодятся. Но злость от этого не прошла.
Они выехали из города ещё до того, как пробки начали по-настоящему собираться. В машине было душно, Саша сразу включил кондиционер, потом убавил его, потом снова прибавил. Он всегда так делал, будто подстраивал не температуру, а своё настроение.
— Ты воду взяла? — спросил он, не оборачиваясь.
— Взяла.
— А там есть, где набрать?
— Есть, но не рядом с нашим участком. И кран у центральной аллеи не всегда открыт. Если праздник, там очередь бывает.
— Угу.
Она видела в зеркале его профиль. Чуть вытянутая нижняя губа, упрямая, когда он слушает и делает вид, что запоминает, хотя уже половину пропустил. Саша, наверное, и правда не помнил, где кран. Не потому что был безразличным. Просто у него в голове все эти дорожки, номера и углы давно перемешались в одну кладбищенскую серость. Он ездил сюда редко, и каждый раз с ней. А она ездила всегда с памятью, бумажкой в голове и ощущением, что если не она, то больше некому.
У поворота на шоссе они притормозили из-за автобусной остановки, где как раз выходила женщина с двумя вёдрами. Саша проводил её взглядом.
— Надо было тоже ведро взять, — сказал он.
— У нас банка. И пятилитровка. Хватит.
— А если не хватит?
— Тогда вернёмся к крану.
— Ладно, не сердись.
Она промолчала. До кладбища было ещё минут двадцать, и тратить их на спор не хотелось. Но внутри, под этим «не сердись», уже начинала копиться знакомая тяжесть. Саша умел так сказать, будто всё пустяки, а потом уезжал, забывал, исчезал на месяцы и считал, что если не позвонил, значит, не случилось ничего страшного.
Кладбище уже было заполнено машинами. Перед Троицей сюда приезжали семьями, с вёдрами, тряпками, банками с краской, охапками сирени, и все двигались торопливо, как будто опаздывали на свой же долг. На въезде охранник, не выходя из будки, показал на табличку с оплатой. Саша, не споря, протянул деньги. Потом, уже у ворот, он обернулся и спросил:
— Нам куда сначала?
— Сначала к участку. Потом за водой. Потом уже к мусорному контейнеру.
— Ясно.
Она знала это «ясно». Через полчаса он снова спросит, где именно поворот, и будет делать вид, что просто уточняет.
Идти пришлось по главной аллее, потом свернуть у часовни с синей крышей, пройти мимо старой сирени и ещё раз повернуть направо. Номер участка она помнила наизусть, но всё равно сказала вслух:
— Семь-Д. Между тремя берёзами и памятником с маленькой звездой.
— Семь-Д, — повторил Саша. — Запомнил.
— Лучше на телефон запиши.
— Запишу.
Он полез в карман, но телефон так и не достал. Галина Николаевна усмехнулась про себя. Саша был из тех, кто обещает записать в тот момент, когда ему уже неудобно признаться, что не будет.
Могила родителей была в порядке, насколько это слово вообще годится для кладбища. Галина Николаевна приезжала сюда на майскую поминальную субботу и уже тогда срезала прошлогоднюю траву, вымела мусор из углов оградки, вытерла плиту. Но за две недели трава поднялась снова, особенно по краям, а на зелёной краске у нижней перекладины проступила ржавчина. Не страшно, но если оставить, через месяц пойдёт дальше.
Саша поставил сумку на землю и огляделся.
— Ровно не нашёл бы, честно говоря, — пробормотал он.
— Поэтому и не ездишь сам.
Он не ответил. Только наклонился и начал вытаскивать из сумки серп.
— Дай, я траву срежу, — сказал он.
— Только аккуратно. Не режь у самой земли, а то потом клочья останутся.
— Да понял я.
Понял он не сразу. Первые два движения серпом вышли неровными, он задел сухой стебель и чуть не срезал вместе с ним живую траву у основания оградки. Галина Николаевна хотела забрать у него инструмент, но удержалась. Пусть попробует сам. Не ребёнок всё-таки.
Она налила немного воды в банку, намочила тряпку и стала протирать плиту. Сначала фото, потом надписи, потом бордюр. На камне за зиму успел налететь сероватый налёт, и буквы читались хуже, чем хотелось бы. Она достала из пакета старую зубную щётку. Ничего лучше для таких мест пока не придумали: и в углах проходит, и не царапает.
Саша покосился на её руки.
— Перчатки-то надень.
— Надела бы, если бы не эти твои чудесные.
Он хмыкнул, но не стал спорить. Только поставил рядом свою бутылку воды и пошёл выносить срезанную траву к контейнеру. Возвращался он уже без пакета, с маленькой царапиной на тыльной стороне ладони. Видимо, задел чем-то о проволоку.
— Вот и пригодились бы нормальные, — сказала она, не удержавшись.
— Пустяки.
— Для тебя всё пустяки, пока в рукав не потечёт.
Он посмотрел на неё так, будто хотел ответить резко, но передумал. Вместо этого вытер ладонь о джинсы и сказал:
— Я куплю другие. Если скажешь какие.
— Скажу.
Это было сказано слишком ровно, и она сама услышала в своём голосе усталость, почти раздражение. Но отступать уже не хотелось.
Пока он снова возился с травой, она открыла банку с краской. Краска была густая, тёмно-зелёная, с той самой тяжестью, которая всегда бывает у свежей эмали. Кисть она обмакнула осторожно и провела по ржавому краю. Краска легла ровно, без потёков. Потом ещё раз. И ещё.
— Дай я дальше, — сказал Саша, возвращаясь.
— Умеешь?
— Умею. Забыла, как я в гараже ворота красил?
Она помнила. Только гараж тот он красил раз в жизни, и то после того, как долго откладывал, пока у ворот не облупилось всё до металла.
Он взял кисть, попробовал на углу и, к её удивлению, стал работать вполне аккуратно. Не мастерски, но без халтуры. Прокрашивал рёбра, не лез на плиту, вытирал кисть о край банки. Это было уже лучше. Она взяла наждак и занялась другим углом, где ржавчина пошла дальше. Потом вымыла щётку, снова протёрла буквы, а Саша тем временем добрался до верхней перекладины и даже не попросил показать, где ещё не докрашено.
Так они и работали почти час. Не дружно, но и не врозь. Иногда он спрашивал, куда лить воду, иногда она коротко отвечала, иногда они молчали по нескольку минут. Мимо проходили чужие люди, кто-то тащил ведро, кто-то ругался с подростком, что тот забыл купить цветы, кто-то уже сидел на лавке у могилы и чистил ножом землю между плитками. Жизнь рядом с кладбищем не останавливалась, и это всегда странным образом успокаивало.
Когда оградка высохла и стала почти блестящей, Галина Николаевна отступила на шаг. На этот раз не для того, чтобы помолчать, а чтобы проверить, не осталось ли где пропуска. Саша стоял рядом, вытирая кисть о тряпку.
— Ну, — сказал он, — уже лучше.
— Уже не ржавчина, — ответила она.
Он усмехнулся, но вдруг снял перчатку и спросил:
— Слушай, а ты правда думаешь, что мне всё равно?
Она не сразу посмотрела на него. Сначала убрала банку в пакет, потом сложила щётку, потом провела ладонью по камню под фотографией отца.
— Я думаю, что тебе удобно не помнить, — сказала она.
Саша помолчал. Потом сел прямо на край низкой оградки, хотя обычно она бы тут же шикнула на него за это. Но сейчас он сел как-то устало, по-человечески, без желания показаться хозяином положения.
— Не удобно, — сказал он. — Мне стыдно.
Она повернулась к нему.
— За что?
— За всё сразу. За то, что не записал номер участка, когда мама была жива. За то, что один раз приехал и ничего не нашёл. За то, что тогда позвонил тебе уже из машины и сказал, что потерялся, а ты молчала так, будто я тебя специально унизил.
Галина Николаевна сжала губы. Она помнила тот звонок. И то, как он сказал: «Не нашёл». И как она в ответ выдала только: «Надо было раньше спросить». Он тогда действительно уехал ни с чем, а потом не приехал ещё долго. Но об этом она не сказала.
— Можно было спросить, — произнесла она.
— Можно. Но я не спросил. Мне было стыдно звонить тебе и выведывать, как дураку.
Он потер лицо ладонью.
— Я же не слепой, Галь. Просто пока мама была жива, всё казалось, что это на потом. Потом, потом. А потом уже я вечно занят, а ты всё равно едешь. И у тебя всё получается, даже когда ты злишься. А я, если полезу, наверняка где-нибудь напутаю. Вот и не лезу.
Это было не очень умное объяснение, но оно хотя бы не звучало красивой отговоркой. Она посмотрела на него и увидела не брата-лопуха, как бывало иногда в сердцах, а взрослого мужчину, который давно стыдится не одной поездки, а своей беспомощности вообще. Это не делало его правым. Но делало его живым.
— Мне не надо, чтобы ты не путал, — сказала она. — Мне надо, чтобы ты хотя бы ездил.
— Я же сказал, что могу.
— Сказать мало.
Он кивнул, не споря. И этим кивком, каким-то упрямым и одновременно виноватым, вдруг стало понятно, что разговор не закончился. Просто дальше уже нельзя было жить на «потом».
Она достала из сумки телефон. Открыла заметки и стала писать, не на ходу и не в голове, а нормально, по пунктам. Саша смотрел, как она печатает, и не перебивал.
— Значит так, — сказала она. — Участок семь-Д. От главного входа налево, потом мимо часовни, потом направо. Ограда зелёная, краска ХВ-16, кисть нужна плоская, не уже пяти сантиметров. Наждак средний. Вода у центральной аллеи, у колонок за памятником с лодкой. Если кран закрыт, идёшь к смотрителю, он открывает шланг.
— Записал бы, — пробормотал Саша.
— Запиши. И не только это. В следующий раз едешь за водой сам. Если нужно, берёшь ещё пятилитровку из дома.
— Ладно.
— И краску купишь заранее. Не тонкую кисть, а нормальную. И перчатки — резиновые, плотные. Не эти твои для огурцов.
Он усмехнулся наконец по-настоящему.
— Для огурцов, значит.
— Именно.
Она добавила ещё одну строку: «Осенью — родительская суббота. Если не получится в субботу, то в пятницу вечером, пока светло». Потом подумала и вписала: «Перед выездом позвонить мне. Не в последний момент».
Саша прочитал через её плечо.
— Прямо как инструкция.
— Так и есть. Только не для коробки. Для тебя.
Он не обиделся. Это было видно по лицу: чуть пожал плечом, но улыбаться не перестал. Достал телефон и наконец открыл заметки у себя.
— Диктуй ещё раз. А то потом спутаю.
И она продиктовала. Без лишних слов, но и без прежней спешки. Где вход, где поворот, у какого памятника шланг, сколько взять краски, когда вернуться. Он переписывал медленно, двумя пальцами, но уже не отлынивал. Один раз переспросил про дату осенней родительской субботы. Она проверила в календаре и назвала точно.
Пока он печатал, к их могиле подошла пожилая женщина с соседнего ряда. В руках у неё была пластиковая бутылка и тряпка. Она коротко кивнула:
— Извините, у вас там кран у центральной аллеи не занят?
Саша поднял голову раньше сестры.
— Мы сейчас освободим. Можете после нас.
Женщина благодарно кивнула и отошла.
Галина Николаевна посмотрела на брата с неожиданной для себя мягкостью. Оказывается, он мог не только отступать и путаться, но и сказать чужому человеку нормальную вещь без её подсказки.
Когда они закончили, она сняла свои перчатки и бросила их в сумку. Жёлтые садовые так и лежали в боковом кармане машины. Она сунула туда руку, достала их и подумала, не выбросить ли сразу. Но потом передумала. Для грядок дома они всё-таки сгодятся. В них только не надо было лезть к ржавой оградке.
У кранов действительно стояла очередь, но недолгая. Саша не стал ждать, пока она попросит. Сам взял пятилитровку и пошёл. Вернулся с водой, заполнил банку и даже не сказал, что вода тяжёлая. Только поставил её в сумку и застегнул молнию.
На обратном пути он вёз машину уже тише. Не включал радио сразу, потом всё-таки прибавил звук и убавил его снова, как будто проверял, не мешает ли. Галина Николаевна смотрела в окно и думала не о родителях, а о том, что действительно надо будет написать ему ещё раз — ближе к осени. И не из упрямства, а чтобы он не забыл.
На одном светофоре он спросил:
— А садовые перчатки тебе всё-таки не нужны?
— Мне — нет. Тебе оставь. В теплице пригодятся.
— Ну вот, хоть что-то полезное купил.
— Купил, — сказала она. — Но в следующий раз бери свои и мои не путаешь.
Он засмеялся, коротко и чуть виновато. Машина тронулась.
У дома они вышли вместе. Саша взял у неё сумку, довёл до подъезда и уже на ступеньках сказал:
— Осенью я сам позвоню. Сначала тебе, потом, если надо, в кладбищенскую контору спрошу про номер, если вдруг забуду.
— Не если, а когда, — сухо ответила она.
— Когда забуду, — согласился он.
Она остановилась у двери и посмотрела на него. Хотелось сказать ещё что-нибудь, но ничего красивого не нашлось, и это было даже лучше. Она только вынула из кармана листок, на котором ещё на кладбище дописала адрес и пометку про краску, и сунула ему.
— Возьми домой. Повесь у телефона.
Он взял, прочитал и кивнул.
— Повешу.
— И перчатки купи нормальные.
— Куплю.
Она поднялась в подъезд, а он ещё какое-то время стоял внизу, пока не сел в машину. Жёлтые садовые перчатки лежали у него на соседнем сиденье. Не для кладбища, не для спора, а для земли у дома. И этого сейчас было достаточно.
Спасибо, что читаете наши истории
Если история тронула вас, расскажите нам об этом в комментариях — такие слова мы перечитываем не раз. Поделитесь ссылкой с теми, кто любит хорошие тексты. При желании вы можете поддержать авторов через кнопку «Поддержать». Наше искреннее спасибо всем, кто уже помогает нам продолжать эту работу. Поддержать ❤️.