Место, где пахнет горячим хлебом

На плите кипел суп, духовка дышала теплом, а Гриша балансировал на табурете у верхней полки, вытаскивая из коробки стеклянных снегирей.

— Не держи её за ушко, отломаешь, — сказала Вика, проходя мимо с миской винегрета.

— Я тридцать лет эти игрушки вешаю, — буркнул он. — Сам знаю.

Снизу отец покашлял. Он сидел в кресле у стены, к нему от розетки тянулся белый шнур, соединённый с серым блоком концентратора. Аппарат тихо гудел, в такт мигая зелёным огоньком. На носу у отца стояли прозрачные «усы» канюли, воздух шипел в них ровным, чуть свистящим потоком. Рядом, в тени, торчала готовая к работе чёрная батарея — Игорь, племянник, притащил её осенью на всякий случай.

— Пап, всё нормально? — спросила Вика, притормаживая.

— Дышу, как видишь, — ответил он и подмигнул. — Лучше иди салат свой досаливай.

На кухне было плотное движение. На столе — гора мисок, разделочная доска, нож, баночки с майонезом. Холодильник стоял вплотную к стене, тихо урча. На дверце, на уровне Викиных глаз, висел лист А4 с крупной надписью маркером: «ИНСУЛИН! ТАБЛЕТКИ ДЛЯ ДАВЛЕНИЯ! С ХОЛОДА НЕ ДОСТАВАТЬ БЕЗ НАДОБНОСТИ», ниже, пунктами, названия препаратов. Она сама писала этими гигантскими буквами после сентябрьского гипертонического криза у матери.

— Ты синюю скатерть видела? — из коридора крикнула мать. — С ёлочками.

— В комоде, третий ящик, — отозвался Гриша сверху. — Я вчера смотрел.

— Ты вчера только по ящикам и смотрел, — пробормотала Вика, проверяя духовку. — Опять потом всё не найти.

Гриша спрыгнул с табурета, повесив очередного снегиря, и пошёл в коридор. Он был старше Вики на пять лет, инженер, который обо всём «знал лучше». Он отвечал за котёл и за электричество, за любые провода и трубы. Мать звала его «наш главный специалист», отец — «генерал». Вика при этом слове сжималась.

— Я сказала, что куплю одноразовую посуду, — вспомнила она вслух. — Нет, надо фарфор доставать.

— Это Новый год, а не корпоратив, — откуда-то из глубины коридора донёсся голос матери. — Люди всю жизнь сервиз берегут.

— Люди ещё и не отрабатывают ночные смены тридцатого, — отозвалась Вика, но тихо, для себя.

Телевизор фоном бубнил про «всего несколько часов до наступления». Вика включила его только ради шума, отец любил. На экране мелькали сцены с Красной площадью, дикторы в ярких шарфах. Под их голоса Вика ставила в холодильник селёдку под шубой, протискивая блюдо между контейнерами с лекарствами.

Гриша вернулся с синей скатертью, уже разворачивая.

— Я потом котёл посмотрю, — сказал он кстати. — У нас там давление чуть упало. Но до ночи точно хватит.

— А если не хватит? — машинально спросила Вика.

— Не начинай, — отрезал он. — Ты за еду, я за технику.

«Как будто меня это освобождает», подумала Вика и закрыла дверцу холодильника, убедившись, что лампочка погасла.

В прихожей хлопнула дверь — вернулся Игорь, держа в руках два пакета из магазина.

— Фейерверк купил, — с порога сообщил он. — И ещё это… шампанское безалкогольное для деда.

— А я что, пьяный, по-твоему, не справлюсь? — буркнул отец, но глаза у него блеснули довольством.

Вика посмотрела на часы — было без двадцати одиннадцать. До курантов час с лишним, но ещё нужно было заправить духовой, поставить картошку, переложить нарезку, помочь матери накрыть.

— Игорь, проверь, генератор в сарае на месте, — напомнил Гриша.

— Господи, да что ему будет, — отмахнулся тот, снимая кроссовки.

— Проверь, — повторил Гриша жёстче. — И бензин к нему.

Игорь закатил глаза, но пошёл к задней двери, накинув на себя куртку. Из прихожей на несколько секунд хлынул ночной холод.

Вика, отгоняя дрожь по спине, включила на плите ещё одну конфорку, чтобы подогреть соус.

Свет погас, как будто кто-то выдернул шнур из розетки.

Звук телевизора оборвался, плита щёлкнула, вытяжка умерла. На кухню сразу ввалилось темно-серое, плотное отсутствие света. Вика осталась в нём с ножом в руке и горячей кастрюлей под пальцами.

— Эй, — из коридора вышел удивлённый голос Гриши. — Что за…

Тишину разрезал тонкий писк из комнаты отца. Концентратор подал тревожный сигнал, и Вика, на ощупь поставив нож на стол, метнулась в зал.

Там, у стены, аппарат мигал красным. Мотор замолчал.

— Ток ушёл, — прохрипел отец, хватаясь за подлокотники. Без равномерного шипения в трубках воздух в комнате как будто стал суше.

— Спокойно, — сказала Вика и сама удивилась, как твёрдо это прозвучало. — Сейчас на батарею переключим.

Батарея. Где кабель, к ней подходящий. Она знала, что Гриша «всё приготовил», но не представляла, как.

— Гриш! — крикнула она. — Иди сюда! Аппарат!

Он уже входил, нащупывая дорогу телефоном. Тусклый прямоугольник света выхватил бледное лицо отца, блестящий корпус концентратора и чёрный блок аккумулятора рядом.

— Не паникуем, — произнёс Гриша и опустился на колени. — Пап, тебе пару минут хватит?

— А у меня есть выбор? — выдохнул тот, но попытался улыбнуться.

У концентратора сзади было гнездо для внешнего питания, к которому они заранее приладили провод. Батарею Гриша подключал уже на тренировках осенью, когда возились с этим новым аппаратом, купленным после того, как старый клинил.

— Светом посвети, — бросил он Вике.

Она поднесла к блоку телефон, другой рукой придерживая трубку отца у носа. Коленями чувствовала ковёр, под пальцами у неё дрожал пластик.

Гриша нашёл разъём, воткнул. Батарея тихо щёлкнула, индикатор на ней загорелся жёлтым. Через секунду в машине снова родился низкий гул.

Отец шумно вдохнул, словно до этого держал дыхание.

— Так, — сказал Гриша, поднимаясь. — Это часов на пять, если экономить. Максимум.

— Сколько было заряда? — спросила Вика.

— Почти полный. Я час назад проверял.

— А если надолго вырубили? — вложенное в вопрос «а почему не купили вторую батарею» повисло между ними.

— Не орём, — оборвал Гриша. — Сейчас позвоню в аварийку.

Из коридора вернулся Игорь, потрясённый темнотой.

— Вы издеваетесь? — сказал он. — Я только на улицу вышел.

— Генератор? — не дала ему времени Вика.

— Стоит. Как сто лет назад поставили.

— Иди, доставай его сюда, — велел Гриша. — В сарае холодно, а нам мониторить.

— А бензин? — напомнила Вика.

— Должен быть.

Слово «должен» царапнуло её.

Он набирал номер аварийной службы, шаря по телефону, как по памяти. Сети не было, только единичные точки. Дом стоял на краю пригородного посёлка, вышка — дальше трассы. Вика поймала себя на том, что смотрит на батарейку в углу экрана — шестьдесят два процента.

— Не берут, — раздражённо сообщил Гриша. — Занято.

— В новогоднюю ночь, — хмыкнул отец. — Попробуй ещё.

За окном, будто назло, кто-то запустил салют. Сквозь плотные шторы пробился багровый всполох, с улицы донеслась отдалённая радость чужого праздника.

— Вика, — мать вошла в комнату, придерживая рукой дверной косяк. — Плита встала. Я духовку не выключила.

— Газ перекрыть, — сказал Гриша. — Я сам.

— Ты за генератор, — остановила его Вика. — Игорь его не дотащит. Я газ перекрою.

Он уставился на неё, словно увидел другого человека.

— Ладно. Игорь! С фонарём в сарай, сейчас же.

— У меня только телефон, — буркнул тот.

— Возьми мой налобник, — сказала Вика. — В шкафчике у выхода.

Пока мужчины возились с обувью и куртками, Вика с матерью дошли до кухни. Пахло ещё тёплой едой, но этот уют резко поблёк без света и гула вытяжки. Газовая конфорка, на которой грелся соус, успела погаснуть при выключении электророзжига, запахнуло сыроватым газом.

— Чёрт, — Вика нагнулась к плите и повернула кран, перекрывая подачу.

— Хорошо, что заметили, — тихо сказала мать.

Холодильник молчал, зелёный свет внутри погас. Вика тронула дверцу рукой, как будто от этого внутри сохранится холод.

— Там лекарства, — напомнила мать, хотя она и так об этом думала. — Инсулин без холода…

— Час-два выдержит, — машинально ответила Вика словами своего эндокринолога. — Потом придётся перекладывать в термос с холодной водой.

— У нас есть лёд? — в голосе матери послышалась паника.

— В морозилке. Пока не открываем.

Из темноты коридора донёсся тяжёлый стук — Игорь вместе с Гришей вытаскивали что-то громоздкое. Генератор верещал металлическими частями по плитке, пока его тащили в тёплую часть дома.

— Смотреть надо, куда его ставить, — выдохнул Гриша, втаскивая агрегат в зал. — Под окно, чтобы выхлоп наружу. Окно приоткроем, иначе угорим.

— В такую стужу? — всплеснула руками мать.

— Иначе как ты хотела, — огрызнулся он. — Я предупреждал, что нужен выносной кожух на улицу.

— Ты только говорил, — не выдержала Вика. — Ничего не сделал.

— Ой, только не сейчас, — поморщился отец. — Хотите поссориться — делайте это летом.

Гриша открыл крышку генератора, заглянув внутрь с фонарём. От машины повеяло бензином и холодной техникой.

— Бак пустой, — коротко произнёс он.

— Как пустой? — Вике в грудь вонзилась невесомая игла. — Ты же заливал.

— Осенью. Я думал, хватит на запуск и проверку.

— Осенью было два запуска на даче, — вспомнил Игорь. — Ты тогда свет проверял.

Гриша молчал, переводя взгляд с генератора на аккумулятор у отца.

— Заправка через сколько? — резанула тишину Вика.

— Минут двадцать езды. Если дорога свободна.

За окном снова вспыхнул салют, и с улицы долетел протяжный звук тормозов. Кажется, свободной дорога не была.

— И у кого бензин? — спросил Игорь снизившимся голосом.

— Дядя Паша через два дома, у него всегда канистры, — сказала мать.

— В такую погоду ходить, — усомнился Гриша.

— Ты сам сказал, — резко напомнила Вика. — Пять часов запаса. И это если аппарат на экономе.

Отец слушал молча, дыхание у него стало более поверхностным, хотя аппарат работал.

— Я пойду к Паше, — заявила Вика. — Ты останься и ещё раз попробуй аварийку. И продумай, какие нагрузки в первую очередь. Котёл, аппарат. Телевизор и ёлка идут лесом.

— Ты думаешь, я сам не догадался? — вспыхнул Гриша.

— Думаю, если бы догадался, бак не был бы пустой.

Он хотел что-то сказать, но промолчал. Вика уже натягивала куртку в прихожей, нащупывая шарф.

— Я с тобой, — сказал Игорь. — Там скользко.

Она кивнула. Улица встретила чем-то средним между пустотой и шумом. Далёкие хлопки салютов, отдельные окна, в которых продолжали гореть гирлянды от чужих линий. Под ногами хрустел утрамбованный снег, на нём скользила корка льда.

— Мать думает, ты ей всё должна, — вырвалось у Игоря, пока они шли к дому Паши. — Типа старшая дочь. А Гриша думает, что мы все тупим.

— Ты сейчас серьёзно? — Вика сжала воротник, чтобы холод не добрался до шеи. — У нас отец на аппарате.

— Я к тому, что… — Он запнулся. — Ладно. Сорвался.

У Паши было темно, но на крыльце висела фонарная гирлянда, работавшая, видимо, от автономной батареи. На стук никто не откликнулся, потом дверь приоткрылась, и в щёлке показалось недовольное лицо соседа в свитере.

— Чего, ребята?

— Электричество вырубили, — сказала Вика. — У нас отец на кислороде, генератор без бензина. У тебя есть хотя бы литра три-четыре?

Паша нахмурился, машинально окинув их взглядом.

— Мы тоже без света, — сказал он. — Машина вообще под сугробом. Канистра есть, но я рассчитывал в город завтра.

— Паша, — вмешался Игорь. — У него аппарат, батарея на несколько часов.

Тот выругался вполголоса.

— Ладно. Дам. Но вы мне завтра привезёте полную взамен.

Они молча кивнули. Пока Паша шарил в подполе, Вика стояла на крыльце и ловила на телефоне сеть. Разок, почти чудом, значок связи появился, и она успела открыть чат соседей: «У кого свет есть?», «У всех вырубило», «Говорят, подстанция легла, чинить будут часа три». Вика перечитала сквозь плывущие буквы: «от трёх часов».

Паша вынес небольшую канистру, поставил ей к ногам.

— Тут литра четыре, — буркнул он. — Не уроните. И скажи своему брату, чтоб генератор хоть раз в полгода трогал.

— Скажу, — почти с усмешкой ответила Вика.

Обратно они шли медленно, согнувшись под тяжестью канистры. Игорь нёс её почти один, но Вика держала за ручку, ощущая холод металла сквозь перчатку.

Дома всё было тем же, только воздух стал чуть холоднее.

— Часа три, — сразу сказала Вика, едва переступив порог. — Если не больше.

— Часов три чего? — переспросила мать.

— Без света. Подстанция.

Отец поморщился, но промолчал, только взглянул на индикатор аккумулятора. Там горело четыре деления из пяти.

Гриша принял у них канистру, не глядя на сестру.

— Мало, — сказал он. — Но должно хватить хотя бы на час-полтора.

— На час? — переспросила Вика.

— Не начинай. Сейчас заведём.

Он вывел кабель от генератора к окну, приоткрыл раму. Холодный воздух тут же толкнул комнату, смешиваясь с запахом бензина. Мать порывалась закрыть, он удерживал её.

— Пап, — обратился он к отцу. — Я сейчас от генератора запущу котёл и твой аппарат через стабилизатор. Холодильник пока посидит без. Там всё плотное, быстро не нагреется.

— А мой инсулин? — спросила мать глухо.

— Если что, переложим в термопакет с холодной водой. У нас бутылки из морозилки есть, — сказал Гриша. — Будет как переносная сумка.

Он говорил уверенно, но у Вики внутри вспух вопрос, почему этот план вслух проговаривается только сейчас.

Гриша дёрнул стартер. Генератор дёрнулся, закашлялся и заглох. На второй попытке тоже. На третьей попытке рванулся и затрясся, загудел, набирая обороты. В комнате стало громко, но гул был обнадёживающим.

— Работает, — удовлетворённо произнёс Гриша.

Вика поймала себя на том, что держала отца за руку, пока ждали, заведётся ли. Его пальцы были сухими и тёплыми.

— Ну вы даёте, — пробормотал он. — Новый год встретить под такой концерт.

Первые минуты после запуска прошли в хаотичной беготне. Гриша пробежал на кухню, переключая котёл на линию от генератора. Вика с матерью собирали в пакет всё, что было критично по лекарствам, готовились в крайнем случае переносить в одну комнату.

— Мы все в зале будем спать, — решительно сказала Вика. — Там отец, там и мы. Чтобы не бегать.

— А кровать? — подняла брови мать.

— Матрасы, диван, кресла. Справимся.

— Ты так уверенно командуешь, — устало заметила мать. — Прямо как он.

— Потому что выбора нет, — Вика заметила, как дрогнул голос. — Я не хочу потом думать, что мы чего-то не сделали.

В тринадцать минут двенадцатого в их доме свет по-прежнему не появился. Телевизор молчал. Соседи во дворе всё равно запускали фейерверки, пытались петь под салюты. Вика на секунду выглянула в окно: в темноте двора, освещённого только редкими вспышками, виднелись люди в пуховиках, кто-то чокался бокалами у снежной горки.

В зале генератор гудел размеренным басом. Аппарат отца работал уже не от батареи, а через сеть от генератора, снижая расход аккумулятора. Батарею временно выдернули и поставили заряжаться от того же источника через переходник — это был Гришин импровизированный план, проверенный однажды в гараже.

— Если генератор встанет, у нас будет запасной круг, — объяснил он. — Но сильно не трогаем. Пусть зарядится до утра хотя бы наполовину.

— А если не до утра? — спросила Вика.

Ответа ему не было. Он лишь пожал плечами.

Куранты они слушали по телефону, который Игорь вывел на громкую связь через мобильный интернет, пойманный на мгновение. Глухой голос ведущего с задержкой отсчитывал удары. Они стояли в кругу, не поднимая бокалы высоко, чтобы не расплескать.

— С Новым годом, — сказала мать и вдруг заплакала. — Чтобы не так больше.

— Мам, — Вика приобняла её, чувствуя, как трясётся плечо.

Отец поднял пластиковый стакан с безалкогольным шампанским.

— Чтобы у вас всё получалось, — сказал он, оглядев детей. — Вместе. Может, вы уже начнёте хоть немного слушать друг друга.

Их взгляды столкнулись мимолётно: Вика и Гриша. Ничего не было проговорено, но в этом соприкосновении промелькнуло столько взаимных претензий, что на секунду даже заглушило звук генератора.

Через час после полуночи дом начал заметно остывать, несмотря на работающий котёл. Вика почувствовала, как холод стелется по полу, поднимаясь к коленям. Они перетянули в зал одеяла, подушки, старый раскладной матрас.

— Я с мамой на диване, — сказала Вика. — Игорь на матрасе.

— А я где? — приподнял брови Гриша.

— Ты ближе к двери, — ответила она. — Ты дежурный по генератору.

— Справедливо, — хмыкнул отец.

Гриша закатил глаза, но ничего не возразил. Он реально чаще всех вскакивал и бегал к окну слушать двигатель, нюхать, не идёт ли от него резкий запах выхлопа внутрь. Пару раз поправлял утепление на раме, укладывал плед так, чтобы щель оставалась, но не сквозило сильным потоком.

Ближе к двум часам ночи у Вики голова гудела от усталости. Она села на пол рядом с отцом, проверила рукой трубку у его носа, потом посмотрела на экран концентратора. Там горел зелёный индикатор, в углу мигал маленький значок подключения к внешнему источнику.

— Нормально? — спросила она.

— Лучше, чем прошлой зимой, когда меня в больнице положили через «скорую» из-за приступа, — ответил он. — Тут хоть родные стены.

— И нервные родственники, — добавила она.

Они помолчали. В другом конце комнаты мать тихо разговаривала с Игорем о том, как он собирается на сессию. Гриша сидел у окна на стуле, в куртке, прислушиваясь к шуму мотора уже не так напряжённо, как в начале.

— Ты сердишься на брата, — заметил отец.

— Я устала всё время подстраиваться, — отозвалась она. — Он как будто командует, а потом оказывается, что бак пустой.

— А ты как будто всё делаешь, а тебя не замечают, — неспешно добавил отец.

Вика усмехнулась безрадостно.

— Ну да. Так и есть.

— Может, вы оба правы, — сказал он. — Только вот я тут, между вами, с этой штукой. И мне важно, чтобы не выяснять «кто главнее», а чтобы кто-то подумал, что ещё можно подготовить на тот случай, когда снова будет плохо.

— Снова? — переспросила она.

— Ты же медсестрой работаешь, — напомнил он. — Ты лучше меня знаешь, что снова будет.

Она вздохнула, ловя его взгляд. Он был спокойным, чуть усталым. Не взгляд жертвы, не взгляд командира, а человека, который понимает, насколько эта ночь показательная.

В этот момент генератор чихнул. Мотор на секунду сбился, затем вернулся к прежнему ритму. Но все в комнате замерли.

— Чего он? — вскинулся Игорь.

— Топливо, наверное, на исходе, — сказал Гриша, и на его лице проскользнуло что-то похожее на страх. — Я мало налил… думал, хватит.

— Сколько осталось? — Вика уже стояла.

— Не знаю. Нет у этого аппарата датчика.

Писк концентратора вдруг оборвался, экран мигнул. На долю секунды двигатель всё-таки заглох. В комнате повисла мёртвая пауза, и Вика услышала только чужое дыхание и собственный пульс.

Потом генератор снова завёлся рывком — Гриша уже подскочил к окну и дёрнул стартер прямо через доступ к шнуру, привычным движением. Аппарат выдал тревожный сигнал, экран потемнел на миг, потом перешёл на питание от аккумулятора. В зелёном уголке замигал значок автономного режима.

— Перешёл на батарею, — сказал Гриша хрипло. — Всё. Бензин кончился.

— А у батареи сколько? — спросила Вика.

Он взглянул на индикатор: три деления.

— Часа четыре на минимальном потоке, — выдавил он. — Если город даст свет часов в шесть-семь, мы укладываемся.

— А если нет? — спросил Игорь.

Ответа опять не было. Тишина, в которой слышен был только более тихий гул концентратора.

— И это ты называешь «я всё продумал», — сказала Вика, стараясь не повышать голос, но чувствуя, как поднимается волна. — Бак пустой, запасных канистр нет, второй батареи нет.

— Если ты такая умная, почему не занялась этим сама? — взорвался Гриша. — Ты только критикуешь. Все решения за тебя кто-то принимает.

— Потому что ты не даёшь! — сорвалась она. — Ты приходишь, говоришь, как должно быть, и все слушают. И я тоже. Потому что боюсь ошибиться. А ошибаешься в итоге ты, а отвечаем все.

— Да вы с матерью сами всегда меня тащили на край, — из него тоже вырвалось давно копившееся. — «Гриша, посмотри проводку», «Гриша, поговори с врачом», «Гриша, реши, как отца в больницу везти». А ты где была? На смене. Или пришла — и снова за салатики.

— Я работала, — процедила Вика. — Я отрабатывала ночи, чтобы у вас были деньги на этот аппарат. А ты…

— Я тоже работаю.

— Ты работаешь и считаешь, что из-за этого имеешь право принимать решения за всех.

— А ты считаешь, что можешь просто упрямиться и не слушать, даже когда знаешь, что я прав.

— Стоп, — неожиданно громко сказал отец. Настолько, что все трое замолкли и одновременно повернулись к нему.

Он сидел ровнее, чем обычно, канюля на носу, в руке пластиковый стакан с уже тёплой минералкой.

— Давайте так, — сказал он, переводя взгляд с сына на дочь. — Вот прямо сейчас. Гриш, ты можешь признать, что не всё рассчитал? Не потому, что ты плохой, а потому, что один человек не может всё.

Тот открыл рот, закрыл, потом медленно кивнул.

— Могу.

— Вика, — продолжил отец. — Ты можешь признать, что иногда надо не ждать, пока тебя попросят, а самой брать ответственность? Не под чужую указку, а по-своему.

Она замерла, ощутив, как под кожей что-то лопается.

— Могу, — сказала она тихо.

— Отлично, — он устало выдохнул. — Тогда вот вам задание. Вы сейчас вдвоём решаете, что делаем, если батарея сядет, а город так и не проснётся. Вариант «сидим и ждём» не принимается.

Вика поймала взгляд Гриши. В нём остывала ярость, проступала дикая усталость.

— Ладно, — произнесла она. — Предлагаю так. Первое: мы экономим батарею по-настоящему. Ставим поток ниже, но так, чтобы папе было не хуже. Ты разбираешься в настройках?

— Немного. Врач показывал, — кивнул он. — Но менять без консультации…

— Сейчас нет врача. Есть твоя память и мой опыт, — напомнила она. — Мы делаем минимум, а я слежу за сатурацией. У нас же есть пульсоксиметр.

— В аптечке, — сказал отец.

— Вот, — Вика уже пошла за ней. — Второе: мы решаем, куда и как его повезём, если что. На худший случай. Кто за рулём, кто звонит в больницу.

— Дороги обледенели, — отметил Гриша. — Но я по ним ездил. До трассы довезу.

— Хорошо. Значит, машина должна быть готова. Тёплая, аккумулятор не севший. И бензин, — она посмотрела на канистру, где оставалось совсем немного.

— У меня в машине полбака. Если что, хватит до городской больницы.

— Тогда ты сейчас выходишь, заводишь и смотришь, чтобы утром она точно поехала. Но недолго, чтобы не тратить топливо. И мы заранее собираем пакет документов и лекарств, чтобы не метаться, — она говорила всё быстрее, как будто разбирала на ходу завалы. — Третье: мы перераспределяем телефоны. У кого какая зарядка, кто что держит включённым, чтобы мы не остались к утру без связи.

— И кто дежурит по батарее, — добавил Гриша почти автоматически. — Час спим, час кто-то смотрит.

— Мы по очереди, — сказала Вика. — Ты, я и Игорь. Маме и папе надо хоть немного поспать.

Мать, всё это время сидевшая на краю дивана, прислушиваясь, тихо вздохнула.

— А я-то думала, вы только кричать умеете, — пробормотала она.

Через полчаса зал уже был наполовину похож на маленький штаб. На журнальном столике лежала кучка: паспорт отца, медицинский полис, назначения от кардиолога, список лекарств. Рядом — пульсоксиметр, фонарик, пауэрбанк, зарядки. В одном углу стояла сумка с необходимыми препаратами, переложенными из холодильника вместе с двумя замороженными бутылками, обёрнутыми в полотенца.

Вика надела пульсоксиметр на указательный палец отца, взглянула на экран: девяносто три.

— Нормально, — сказала она.

— Только не делай из меня проект, — попросил он. — Я ещё живой.

— Я знаю, — ответила она.

Гриша вернулся с улицы, отряхивая с куртки инеевые крошки.

— Машина завелась, — сообщил он. — Я её чуть прогрел и заглушил. Аккумулятор живой. Дорога до трассы — сугробы, но проехать можно.

— Хорошо, — кивнула Вика. — Тогда ты первый дежуришь, я ложусь на час.

— Чего это так? — возмутился он по привычке.

— Потому что я до трёх готовила, — устало ответила она. — У меня голова не варит.

Он хотел опять что-то отпарировать, но выглянул на отца, увидел, как тот смотрит на него, и только махнул рукой.

— Ложись.

Вика опустилась на матрас рядом с Игорем. Тот уже полусплыл, завернувшись в одеяло.

— Ты сегодня как на работе, — пробормотал он сквозь сон. — Только пациентов меньше.

— Не факт, — усмехнулась она. — Каждый из вас ещё тот пациент.

Голова упала на подушку, и темнота почти сразу сомкнулась над ней, но в этом провале она чувствовала спокойный ритм. Не безопасности, но хотя бы понятности. Есть план. Есть люди, которые его держат, кроме неё.

Проснулась она от тишины.

Гул генератора исчез. На секунду сердце ухнуло вниз, потом она поняла, что гудеть теперь нечему. Концентратор работал, его равномерный шум оставался. Вика подняла голову и увидела свет.

Не яркий, тёплый — от люстры под потолком. Настоящий.

Часы на стене показывали без двадцати восемь утра. Вика села, потерла лицо. На диване мать спала, уронив руку на плечо Игоря. Отец сидел в кресле, приподнявшись, спал вполглаза. Рядом, на стуле у окна, свернувшись, дремал Гриша, подбородок на груди.

Свет горел в коридоре, доносился на кухню. Где-то далеко, за стенами, тоже щёлкали включающиеся приборы — у соседей наверняка.

Вика тихо поднялась, подошла к окну. На улице было серо, на небе таял ночной дым от салютов, превращаясь в обычное утреннее марево. Во дворе валялись чёрные стручки от хлопушек, детские следы уже заносило свежим снегом.

Она вернулась к отцу, посмотрела на экран концентратора. Тот показывал, что подключён к сети. Батарея рядом отдала заряд и теперь спокойно молчала.

— Вернули, — шепнула Вика.

Отец открыл глаза, словно давно этого ждал.

— Я слышал, — произнёс он. — Холодильник заурчал. Ты думаешь, старый не заметит такие вещи?

Она усмехнулась, чувствуя, как с плеч сходит какая-то тяжесть, но не вся. Остатки ночного напряжения перемешались с новым пониманием: это утро — не счастливая развязка, а просто очередной этап.

Гриша шевельнулся, распрямился, потёр шею.

— Спала? — спросил он, глядя на неё.

— Часа четыре.

— Я вообще не понял, как задремал, — буркнул он. — Сидел, смотрел на индикатор…

— Ничего, — сказала она. — Ты своё сделал.

Он удивлённо вскинул брови, будто не ожидал от неё таких слов.

— Ты тоже, — добавил он после паузы. — Без твоего графика я бы…

Он не договорил. Вика и не ждала.

На кухне они вдвоём проверили холодильник. Внутри было прохладно, замороженные бутылки в термосумке ещё держали холод. Инсулин, таблетки для давления — всё на месте, ничего не потекло.

— Надо вторую батарею купить, — сказала Вика, глядя на верхнюю полку.

— И канистры две, — кивнул Гриша. — И нормальный вынос для генератора.

— И схему написать, — добавила она. — Кто за что отвечает. Не на салфетке, а нормально.

— Напишем, — сказал он. — Вместе.

Вика включила чайник, тут же вспомнив, сколько ещё вещей надо будет теперь учитывать — нагрузку на сеть, состояние проводки. Новый год начинался с списка закупок и техплана.

— Мам разбудим? — спросил Гриша.

— Пусть ещё поспит, — сказала Вика. — Всем потом расскажем. Скажем, что ночью был тренинг.

— Какой ещё тренинг?

— По выживанию, — ответила она и впервые с начала отключения по-настоящему улыбнулась.

За окном веранду заливал бледный рассвет. В этом свете их дом уже не казался крошечной крепостью среди чёрной пустыни. Скорее мастерской, где что-то допоздна чинили и чуть не сломали, а теперь будут укреплять. Потому что пробная ночь показала: да, у них куча дыр, недоговорённостей и глупых обид. Но ещё и есть то, о чём отец сказал между делом.

Они могут справляться. Не «кто-то за всех», а вместе.

---

Ваше участие помогает выходить новым текстам

Если вам близка эта история, поставьте лайк и напишите, что задело вас больше всего — живые отклики очень нас поддерживают. Расскажите о рассказе тем, кому он может понравиться. А ещё при желании можно помочь авторам через кнопку «Поддержать». Огромное спасибо каждому, кто уже помогает нашему проекту. Поддержать ❤️.

Нина пододвинула к краю стола тарелку с нарезанными помидорами, поправила салфетки и снова оглядела кухню. Чайник шипел на плите, в микроволновке гудел таймер — разогревалась курица. На табурете у батареи она приготовила две пары детских тапочек «на вырост», купила совсем недавно и почему-то вдвойне радовалась, что всё ещё сама может выбирать, покупать, раскладывать.

Дверной звонок раздался неожиданно. Нина вздрогнула, на секунду растерялась, потом потянулась к конфорке, убавила огонь и только после этого пошла в коридор.

— Открыто, — крикнула она, вытирая руки о фартук.

Дверь протяжно скрипнула. Вошли почти одновременно: Антон с пакетом в одной руке и детским рюкзачком в другой, за ним сестра Катя, придерживая за плечи младшую внучку. С ними в коридор ворвалось шуршание пакетов, запахи улицы, быстрые голоса.

— Мама, где ключи, опять в замке оставляешь? — Антон автоматически повернул голову к двери.

— В карман положила, — ответила Нина и похлопала себя по халату, проверяя. Ключи были там, тяжёлые, знакомые. Она с облегчением почувствовала металл под тканью.

Антон прошёл на кухню, поставил пакет на стол.

— Мы фрукты купили. И сок, Ксюша без сока не ужинает.

— Привет, мам, — Катя поцеловала Нину в щёку. Пахло шампунем и чем-то сладким, конфетным. — Ты опять сама всё накрыла… Мы же говорили, просто чай.

— Ну что за чай, дети придут, — отмахнулась Нина. — Где Мишка?

— С отцом дома, уроки делает, — сказала Катя. — Приедет в следующее воскресенье.

Нина кивнула, ощущая, как где-то в груди сжалось привычное разочарование. Она успела уже разогнать его, переключиться на стол: поставила ещё одну тарелку, выдвинула корзинку с хлебом.

Ели шумно, по-семейному. Внучка то вставала из-за стола, то возвращалась, Антон то и дело вставал за салфетками, Катя доставала из сумки какие-то бумажки, потом откладывала обратно.

— Мам, — Антон отложил вилку. — Ты свет и газ ещё не заплатила? Мне смс приходила, как плательщику.

— Платила, конечно, — Нина невольно напряглась. — Я неделю назад в Сбер ходила. Может, там недоразумение.

— Какой Сбер, мам, двадцать первый век, — усмехнулся Антон. — Я потом разберусь через приложение.

Она промолчала. Про приложения она знала только, что у каждого они свои, и что нажимать надо аккуратно, а то что-нибудь спишут.

— Кстати, — сказала Катя, глядя в тарелку, словно между кусочками огурца и помидора искала подходящий момент, — у нас коллега рассказывала историю про квартиру…

Нина замерла с ложкой над салатом.

— Какая история?

— Там мама на себя всё оформила, — вступил Антон. — И когда она попала в больницу, дети не могли ничего сделать. Ни субсидию оформить, ни счётчики. Там какой-то кошмар с документами.

— Мам, — продолжила Катя, — мы подумали… Ну, может, и нам стоит как-то всё заранее сделать. Чтобы не бегать потом.

— Заранее — это как? — Нина вернула ложку в миску и вытерла пальцы о салфетку, хотя они не были жирными.

Антон сунул руку в карман куртки, достал сложенный вдвое листок.

— Я консультировался. Там всё просто. Можно твою долю на нас оформить. Останется в семье, просто по документам будет проще. Налоги, ремонты, всякое такое.

Листок лёг на клеёнку. Нина прочла заголовок, не особо вникая в мелкий шрифт. Внутри всё предательски заныло.

— А моя доля вам мешает? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Да ну что ты, — Катя потянулась к её руке. — Для удобства. Мы же всё равно наследники.

«Наследники» укололо. Нина посмотрела на внучку, которая в этот момент пыталась устроить из куска огурца кораблик в чайной ложке.

— Мы можем потом по-человечески ремонт сделать, — добавил Антон. — Окна поменять, сантехнику. Я ипотеку сейчас досрочно гашу, но после Нового года, может, сможем взять кредит на ремонт. Если собственность оформлена на нас, банки охотнее дают.

— Мне мои окна ещё служат, — тихо сказала Нина.

Антон пожал плечами.

— Тебе да, а нам потом с этим жить. Ну что мы сейчас, всё равно у нас квартира в ипотеке. А здесь дом хороший, бетон. Рассчитаться бы по бумажкам.

Слов «потом», «потом» было слишком много. Нина встала, чтобы снять чайник, хотя он и так уже затих. Шум воды в раковине немного приглушил разговор.

Вечером, когда дети ушли, в квартире стало непривычно тихо. На столе остались два недопитых стакана с соком, тарелка с недоеденной курицей и листок с заголовком про переход права собственности. Нина подошла, взяла бумагу, аккуратно сложила ещё раз и положила в выдвижной ящик стола, туда, где лежали старые письма и гарантийный талон от холодильника.

Ключи она проверила перед сном. Положила на край тумбочки, потом всё-таки переложила в сумку, которая стояла на стуле рядом. Знала, что ночью ещё раз нащупает их в темноте — успокоиться.

На следующий день с утра давление было повышенным. Нина проснулась от того, что сердце как-то не так толкнуло в груди, тяжело. Она посидела на кровати, сосчитала до десяти, повернула голову к тумбочке. Тонометр лежал на своём месте. Таблетки от давления — в коробочке справа.

Измерив давление и записав цифры в тетрадь, она сделала себе кашу, включила новости и, не досмотрев, переключила на кулинарный канал. Но мысли возвращались к вчерашней фразе: «Мы же всё равно наследники».

В обед позвонила Тамара.

— Ты чего вчера не позвонила, как из поликлиники пришла? — голос подруги был деловым. — Я уже думала, может, хуже стало.

— Нормально, — отозвалась Нина. — С детьми была. Приходили.

— Ну и как?

Нина помолчала. Потом неожиданно для себя сказала:

— Долю мою хотят на себя переписать.

На том конце провода тоже повисла пауза.

— Ох ты, — протянула наконец Тамара. — И что, настойчиво?

— Пока… как бы… советуют. Для удобства. Чтобы им потом не бегать.

— А тебе как?

Нина посмотрела на окно. Стекло было чистое, она мыла его перед осенью. За ним виднелись балконы соседей, бельё, антенны.

— Страшно, — призналась она. — Как будто… ключи отдать.

— А что за оформление? Дарственная?

— Говорят, что да. Антон сказал, она лучше, чем завещание. Завещание можно оспорить, а дарственную — нет.

— Много он знает, — фыркнула Тамара. — У нас Витькина тётка так сделала. А потом её в пансионат определили. Делать там нечего, забрали. Ты у юриста спроси, Нинка. Сейчас это не шутки.

Слово «пансионат» вызвало в животе холодок. Нина представила комнаты с одинаковыми кроватями и чужими голосами в коридоре. Представила, как кто-то чужой держит связку ключей от всех дверей.

— Да кто меня туда отправит, — попыталась отмахнуться она.

— Никто и не собирается, пока всё хорошо, — упрямо сказала Тамара. — Сходи в МФЦ. Там бесплатно консультируют. Или к нотариусу. Пусть тебе посторонний скажет, что к чему.

После разговора Нина ещё долго сидела на кухне, глядя на тарелку с недоеденным бутербродом. Потом решительно встала, нашла в тетрадке телефон ближайшего МФЦ, который Антон писал, когда оформляли субсидию, набрала номер. Автоответчик перечислил варианты, она запуталась, отключилась, досадливо цокнув языком.

Позже, когда немного успокоилась, всё-таки дозвонилась на живого оператора и записалась на приём.

В МФЦ было тепло и людно. Нина, сняв шапку и непривычный для неё длинный пуховик, положила их на колени, боясь оставить на стуле. Перед ней тянулась электронная очередь, светились номера на табло. Люди вокруг листали документы, тыкали в телефоны, кто-то подталкивал коляску.

— Окно восемь, — женский голос назвал её номер очереди.

Нина подошла к стойке. За ней сидела молодая женщина с аккуратно собранными волосами.

— Здравствуйте. Чем могу помочь?

— Здравствуйте, — Нина положила на стол паспорт, пенсионное удостоверение, свидетельство о собственности. Бумаги она сложила дома в прозрачную папку, чтобы не перепутать. — У меня… вопрос. Дети предлагают мою долю в квартире им подарить. Я хочу понять, что это значит.

Женщина внимательно посмотрела на неё, потом на документы.

— Сколько у вас долей, какая собственность?

— Трёхкомнатная. Полквартиры на мне, полквартиры на сыне и дочери, у каждого по четверти. Мы приватизировали ещё с покойным. Тогда так оформили, чтобы детям тоже было.

— Понимаю. Если вы оформите на них дарение своей половины, — девушка говорила ровно, — вы перестанете быть собственником. Но если в договор внести условие о пожизненном праве проживания, вы сохраните право жить в квартире до… до конца жизни. Но распоряжаться, продавать, дарить дальше уже будете не вы.

Слова про «до конца жизни» прозвучали громко, Нина даже оглянулась: не слышит ли кто-нибудь.

— А если я сделаю завещание? — спросила она. — И ничего сейчас не буду переписывать?

— Тогда до смерти вы владеете квартирой, как сейчас. После — вступают в наследство дети, там своя процедура. Завещание можно оспорить, но если правильно оформить, это не так просто.

— Но дети говорят, что если я заболею, они не смогут ничего оформить, счета платить, продавать, если надо.

— Если вы заболеете и не сможете принимать решения, — сказала сотрудница, — для распоряжения имуществом понадобится опека, доверенность или решение суда. Это сложнее, да. Но дарственная — это сразу переход права. Тут вопрос доверия и ваших отношений.

«Доверие» зазвенело у Нины в ушах.

— А если… если они потом решат меня… как это… выселить? — выговорила она.

— Если в договоре будет прописано ваше право пожизненного проживания, выселить не смогут, — девушка чуть наклонилась вперёд. — Но квартиру они смогут заложить, продать с обременением. Новый собственник обязан будет учитывать ваше право проживать, но ситуации бывают разные.

Ситуации были словом обтекаемым и пугающим. Нина сжала пальцы на ручке сумки.

— А вы уверены, что хотите сейчас что-то переписывать? — тихо спросила девушка. — Простите, что вмешиваюсь, но это же необратимо.

От неожиданной заботы у Нины защипало в глазах.

— Я не знаю, — призналась она. — Я просто хотела понять.

— Правильно сделали, что пришли. Мой совет как человека, не как сотрудника, — девушка чуть понизила голос, — если сомневаетесь, оформите завещание. Это можно поменять, если передумаете. Дарение — нет.

Нина кивнула, забрала документы, аккуратно убрала в папку.

По дороге домой она чувствовала, как от лёгкого волнения слегка подкашиваются колени. В автобусе села у окна, держась одной рукой за поручень, другой прижимая к себе сумку с документами. Ключи лежали в том же отделении, тяжело оттягивая кожу.

Дети позвонили вечером.

— Ну как ты? — спросила Катя. — Мы с Антоном думали, может, в воскресенье заехать ещё раз. Бумаги посмотреть.

— Не надо в воскресенье, — сказала Нина. — Я в МФЦ ходила.

Повисла пауза.

— И что? — голос Антона стал собранней.

— Мне объяснили. Дарственная — это значит, что я уже не хозяйка. И что вы можете потом продать, заложить… А я… Ну, буду жить, пока живу, а дальше — как повезёт.

— Мам, ну кто же тебя… — Антон не договорил, тяжело выдохнул. — Ты правда думаешь, что мы станем с тобой так поступать?

— Я не думаю, что вы станете, — тихо сказала Нина. — Но я хочу, чтобы у меня тоже был ключ. Своей двери. Не только как регистрация.

— У тебя будет фактически всё то же самое, — вмешалась Катя. — Мама, нам правда сейчас удобнее это оформить. Ты даже не представляешь, сколько потом волокиты. У меня коллега с отцом полгода судилась, чтобы признать какие-то дарения недействительными, потому что там вовремя не сделали.

— Я завещание могу написать, — сказала Нина. — На вас. На всех. Тогда и вы знать будете, и я спокойна.

— Завещание можно оспорить, — упрямо повторил Антон. — И налоги другие. Нам потом платить придётся больше. А так мы сейчас оформим и забудем.

Слово «забудем» Нина услышала слишком ясно.

— Я не готова сейчас дарить, — сказала она неожиданно твёрдо. — Давайте так. Я схожу к нотариусу, поговорю. Потом сядем вместе и решим.

— Да что там решать… — начал Антон, но Катя его перебила.

— Хорошо, мама, сходи. Только не тяни годами, ладно? Пока у тебя всё в голове ясно, лучше всё сделать.

Нина уловила в дочерином голосе другую тревогу. Не только про налоги и ремонт. Про то, что они боятся, как будет, если она действительно станет зависимой.

После разговора она долго ходила по квартире. Остановилась у старого шкафа в зале, провела рукой по лакированной поверхности, на которой от времени появились царапины. Этот шкаф они с мужем покупали, когда Антону было десять. Плечи потяжелели, будто на них повесили сверху ещё одну вешалку с пальто.

К нотариусу записаться оказалось сложнее. В первом офисе сказали, что ближайшая дата через три недели. Нина положила трубку, посидела с телефоном в руках, потом позвонила в другой. Там нашли окно уже на следующую пятницу.

В день приёма она приехала заранее, прошла по узкому коридору, прошуршала пуховиком, стесняясь, что задевает людей плечом. На двери висела табличка с фамилией. Секретарь, молодая женщина в строгой блузке, взяла документы, попросила подождать.

— Проходите, — наконец позвали.

Нотариус был мужчина лет пятидесяти, в очках, с внимательным взглядом. На столе перед ним стояла аккуратная стопка дел.

— Расскажите, — попросил он.

Нина коротко изложила: как приватизировали, как доли поделены, что дети предлагают, что она боится.

— Страх ваш вполне понятен, — сказал он, сложив руки. — Дарственная — это, по сути, безвозвратный подарок. Вы сразу теряете собственность. Даже если в договоре укажем ваше пожизненное право проживания, распоряжаться квартирой сможете только с их согласия. Завещание сохраняет за вами полный контроль до смерти.

— А дети говорят, что завещание могут потом оспорить.

— Любой документ можно попытаться оспорить. Вопрос, на каком основании. Если вы дееспособны, всё понимаете, документ составлен грамотно, шансов у оспаривания мало. И потом… — он слегка развёл руками, — оспаривание — это уже после. Пока вы живы, завещание на их жизнь никак не влияет.

— Они боятся, что если я заболею… — Нина почувствовала неловкость от этих слов. Ей не хотелось вслух проговаривать собственную слабость.

— Можно оформить доверенность на управление имуществом, — спокойно объяснил нотариус. — Уполномочить кого-то из детей. Тогда, если вы сами временно не сможете заниматься делами, они смогут платить, подписывать. Но собственником останетесь вы.

Эта идея показалась Нине чем-то средним, компромиссным.

— А если я всё-таки захочу им подарить, но чтобы меня потом без моего согласия не могли никуда… — она замялась, подбирая слово, — двигать?

— Тогда в договор вносятся условия. Пожизненное проживание, запрет на отчуждение без вашего письменного согласия. Это усложнит им возможность продать или заложить квартиру. Но полностью избавиться от рисков нельзя. Всегда остаётся человеческий фактор.

«Человеческий фактор» звучал сухо, но за ним Нина ясно увидела: ссоры, злость, усталость детей.

— Можно сделать так, — предложил нотариус. — Составить завещание, где вы оставляете свою долю детям в равных частях, и параллельно оформить на кого-то из них или на обоих доверенность. Через год-два можно будет вернуться к вопросу. У вас появится время посмотреть, как вам спокойнее.

— А если они обидятся? — вырвалось у неё.

Мужчина посмотрел на неё поверх очков.

— Это уже не юридический вопрос. Но если вы сейчас, из страха их обидеть, подпишете то, в чём сомневаетесь, обида может быть на саму себя. Вам с этим жить.

Слово «жить» вдруг стало очень материальным. Не абстрактным, а про конкретные дни, когда она утром встаёт, идёт на кухню, включает чайник, берёт ключи.

Нина глубоко вдохнула.

— Давайте завещание и доверенность, — сказала она. — А дарственную… если я через год решу, тогда вернусь.

Он кивнул, стал объяснять, какие нужны формулировки. Нина слушала внимательно, отмечая себе: надо будет всё это потом спокойно рассказать детям. Без оправданий.

Семейную встречу назначили на субботу. Антон настоял, чтобы собирались у неё, «на месте». Он с утра прислал смс: «Будем к двум. Приедем с Надей». Катя тоже подтвердила.

Нина с утра убиралась, больше чтобы занять руки. Протёрла полки, вымыла раковину, переставила на подоконнике цветы, хотя те и так стояли нормально. Несколько раз проверяла, лежат ли документы в папке на столе. Ключи, как всегда, были в сумке на стуле.

В два без пяти позвонили.

— Мам, привет, — Антон вошёл широким шагом, не снимая сразу обуви. — Мы без детей, чтобы спокойно всё обсудить.

За ним зашла его жена Надя, поздоровалась, поцеловала Нину в щёку, смутилась от её пристального взгляда. Катя появилась последней, уже в прихожей доставая из сумки блокнот.

— Садимся? — предложила Нина.

Они расселись за кухонным столом. На этот раз стол был почти пустым: только чайник, кружки, тарелка с печеньем.

Антон достал из папки распечатанные листы.

— Вот образец договора дарения. Я нашёл нормальный вариант, у коллеги так сделано. Там всё честно, без подводных. Твоя половина переходит мне и Катьке, по четвертинке каждой. Ты прописана, живёшь, как жила.

Нина аккуратно положила рядом свою папку.

— Я сходила к нотариусу, — сказала она. — И решила так. Мы составили завещание на вас обоих. Моя половина после моей смерти делится между вами поровну. И я оформила на тебя, Антон, доверенность, чтобы ты мог оплачивать коммуналку, если я вдруг не смогу.

Он нахмурился.

— Мам, мы же всё это уже обсудили. Завещание — не то. Ты же знаешь, у нас с ипотекой… Если оформим сейчас, сможем взять кредит на ремонт, объединить платежи. Тебе тоже лучше жить в нормальной квартире.

— У меня и так нормальная, — спокойно ответила Нина. — Я здесь тридцать лет живу.

— Но можно же лучше, — вмешалась Надя, стараясь говорить мягко. — Поменять ванну, кухню. Мы же не про то, чтобы тебя куда-то… — она замялась. — Мы про комфорт.

Нина почувствовала, как у неё под кожей медленно поднимается жар. Но голос усмирила.

— Я знаю, что вы хотите как лучше. И я благодарна, что думаете. Но дарственную я сейчас подписывать не буду.

В кухне сгущалась пауза. За дверью прошёл сосед на лестнице, кто-то спустился вниз, хлопнула входная дверь подъезда.

— Почему? — наконец спросил Антон. — Конкретно. Без «страшно» и «не знаю». Ты нам не доверяешь?

Удар был точный. Нина сжала руки на коленях, чувствуя, как ногти впиваются в ткань юбки.

— Я вам доверяю, — сказала она. — Но я должна доверять и себе. И иметь возможность сама решать про свою квартиру, пока я жива и вменяема. Завещание вы уже знаете, я вам покажу сейчас. Вы наследуете всё. Но до этого момента я хочу оставаться хозяйкой своей доли.

Катя переложила ручку из одной руки в другую.

— Мам, понимаешь, — тихо начала она, — если, не дай бог, инсульт или ещё что, мы же не сможем быстро с тобой всё оформить. Будет опека, бумажки, суды. Ты же сама ненавидишь очереди и эти кабинеты. Мы реально хотели тебя от этого уберечь.

— И сами не таскаться, — добавил Антон, не глядя на сестру.

— Да, и сами тоже, — честно сказала Катя. — У нас дети, работа. Мы не хотим спорить потом из-за какой-нибудь бумажки у твоей кровати.

Слова про кровать оставили во рту привкус горечи. Нина представила себе больничную палату, капельницу, их голоса над собой.

— Вот именно поэтому, — медленно произнесла она, — я и не хочу добавлять к этому всё остальное. Я не хочу лежать и думать, что вы можете меня оттуда куда-то перевезти, продать тут всё без моего слова. Даже если вы этого и не сделаете.

— Мы не сделаем, — резко сказал Антон.

— Я верю, что вы не хотите. Но я также знаю, как люди устают, когда долго ухаживают. Как начинают злиться. Я не хочу, чтобы вы когда-нибудь сидели и думали: «Вот продали бы квартиру, и всё было бы проще». Я хочу, чтобы у вас такой мысли даже возможности не было.

Она говорила спокойно, сама удивляясь этой ясности. Словно долго внутри собирала эти фразы, а теперь просто читала по внутренней бумажке.

Антон откинулся на спинку стула, сцепил руки за головой.

— То есть ты нам не доверяешь, — повторил он, но голос стал тише.

— Я берегу и вас, и себя, — ответила Нина. — Мне так спокойнее. Я не против обсуждать варианты потом. Если через год, два я пойму, что мне тяжело, что вы действительно много для меня делаете, и я захочу облегчить вам жизнь, мы вернёмся к этому. Но сейчас — нет.

Надя смотрела на стол, её мизинец нервно дёргался на ручке кружки.

— Мам, — сказала она, неожиданно вмешавшись, — а если мы договоримся так. Мы не настаиваем на дарственной, ты оставляешь всё, как есть. Но давай хоть подпишем нотариальную доверенность, чтобы Антон мог за тебя платить, если… ты забудешь или в больницу попадёшь. Ты же сама рассказывала, как прошлой зимой в очереди на почте стояла.

— Доверенность уже оформлена, — сказала Нина. — На оплату коммуналки и представление моих интересов. Я тебе дам копию, Антон. Завтра зайдёшь, заберёшь.

Антон опустил руки, провёл ладонью по лицу.

— Я просто хочу, чтобы ты понимала последствия, — сказал он устало. — Если что-то случится, мы будем бегать, ругаться, тратить нервы. А всё можно было сделать заранее.

— Я понимаю, — кивнула Нина. — И вы поймите. Это мой дом. Моя половина. Я не могу отдать её, пока сама тут хожу своими ногами.

Катя впервые за вечер подняла на неё глаза прямо.

— Ты боишься, что мы тебя куда-то сдадим? — спросила она глухо.

Нина почувствовала, как в груди поднимается не страх, а стыд. Стыд от предположения.

— Я боюсь стать вам тяжёлой ношей, — сказала она. — И хочу оставить себе хоть какую-то опору. Чтобы, если вы устанете, у меня была возможность выбирать. Хоть теоретическая.

Никто ничего не ответил. В кухне послышалось, как в трубе где-то далеко журчит вода.

— Ладно, — первой отозвалась Надя. — Антон, мы же не можем её заставить. Это её право.

Антон молча кивнул, всё ещё насупившись.

— Да я и не хочу заставлять, — буркнул он. — Просто… потом не говори, что мы ничего не предлагали.

— Не скажу, — мягко ответила Нина.

Они ещё немного посидели, уже не о документах, а о школе внучки, о Катиных проектах на работе. Но в разговоре постоянно ощущалась натянутая ниточка. Нина ловила себя на том, что смотрит на Антона, как на мальчишку, который обиделся, что ему не купили велосипед.

Когда они ушли, она закрыла за ними дверь и проверила, повернулся ли замок. Ключи лежали в её ладони, тёплые от рук.

Следующие две недели прошли как будто немного в стороне от привычного ритма. Дети звонили реже. Антон как-то ограничился коротким сообщением про счёт за газ, который он уже оплатил по доверенности. Катя прислала фотографию внучки на школьном празднике без подписи, только сердечко.

Нина пыталась не думать, что это из-за её «нет». Но по утрам, готовя себе завтрак, ловила себя на том, что прислушивается к тишине телефона. Вытирала крошки со стола тщательнее, чем нужно, чтобы занять руки.

Тамара пришла к ней в гости с пирогом.

— Ну, что? — спросила сразу, едва сняв пальто. — Подарила детям дворец?

Нина усмехнулась.

— Нет. Завещание написала. Доверенность на коммуналку. Дарить не стала.

Тамара одобрительно фыркнула.

— Правильно. А как дети?

— Антон обиделся, — призналась Нина. — Катя… вроде понимает, но тоже напряжена. Я ночью проснулась и думала: может, надо было подписать, и всё. Жили бы спокойно.

— Спокойно кто? — подняла брови Тамара. — Они? Ты бы потом ночами думала о пансионате и не звонила бы мне.

Нина вдруг представила, как звонит подруге из комнаты, где чужая тумбочка, чужой стол, и стала тихо смеяться и плакать одновременно. Слёзы вышли неожиданно, по-детски.

Тамара села рядом, молча положила ладонь ей на спину.

— Ты имеешь право хотеть жить у себя, — сказала она после паузы. — Это не каприз и не жадность. Это твоя жизнь.

Слова про её право легли куда-то внутрь, не как лозунг, а как простое утверждение факта. Нина вытерла глаза краем кухонного полотенца, глубоко вдохнула.

— Пойду цветы полью, — сказала она. — А то опять засушу от переживаний.

В субботу, когда она как раз протирала листья у фикуса, зазвонил телефон.

— Мам, привет, — голос Кати звучал мягче, чем в прошлые разы. — Ты дома?

— Дома, а где же ещё мне быть. Что случилось?

— Ничего. Мы подумали с Мишкой заехать к тебе. Он тут просит у бабушки пельменей «как раньше». Ты не против?

Слово «мы» прозвучало для Нины как маленький мостик обратно.

— Конечно, приезжайте, — сказала она. — Я как раз сегодня в магазин собиралась. Купим фарш, вместе налепим.

— Хорошо. Будем через час.

Повесив трубку, Нина ещё немного постояла у окна. Во дворе кто-то выгуливал собаку, дети катали мячи. На подоконнике в ряд стояли её цветы, в комнате было тихо и чисто.

Она подошла к вешалке, достала сумку, проверила, на месте ли кошелёк, документы, ключи. Ключи были там, где ей и хотелось. Она сжала их в кулаке на секунду, ощущая вес и холод металла, и только потом опустила обратно в отделение.

Потом накинула пальто, на ходу поджав шарф к подбородку, и вышла из квартиры, дважды проверив, что дверь закрыта. В коридоре пахло чем-то домашним, чужие двери были закрыты.

Спускаясь по лестнице, она ловила себя на том, что дышит ровно. Впереди были магазин, мясной отдел, тесто, маленькие ладошки внука на её столе. И где-то дальше — разговоры, которые ещё предстоят. Но сейчас у неё был час, чтобы идти по своим делам в своём темпе, в своём доме, со своими ключами в сумке.

Она шагнула на улицу, поправила сумку на плече и пошла к магазину, чувствуя, что за её спиной осталась квартира, в которой по-прежнему жили не только вещи и воспоминания, но и её собственное право решать, как именно она будет стареть.

---

Спасибо, что читаете наши истории

Ваши лайки, комментарии и репосты — это знак, что истории нужны. Напишите, как вы увидели героев, согласны ли с их выбором, поделитесь ссылкой с друзьями. Если хотите поддержать авторов чуть больше, воспользуйтесь кнопкой «Поддержать». Мы очень ценим всех, кто уже сделал это. Поддержать ❤️.

СМС от управляющей компании Анна прочитала в метро, прижавшись плечом к поручню и пытаясь не потерять равновесие на повороте.

«Уведомление: плановая проверка счётчиков воды по адресу…» Дальше шёл адрес квартиры, которая до сих пор числилась за ними напополам и в которой уже больше года никто не жил.

Она закрыла сообщение, потом снова открыла. Внизу была приписка: «Просим обеспечить доступ мастера 12-го с 11 до 14 часов. При невозможности — согласовать новую дату с отделом обслуживания» и номер телефона.

Анна вздохнула. На работе отчёт, у сына контрольная, у самой — терапевт вечером. И где-то между всем этим вдруг всплыло забытое, как просроченная подписка: общая квартира.

Она машинально переслала СМС бывшему мужу с вопросом: «Ты сможешь поехать?» — и тут же пожалела. Можно было хотя бы на «здравствуйте» расщедриться. Но переписывались они теперь только из-за бумажек и банка, и в этих коротких обменах приветствия казались лишним слоем ваты.

Ответ пришёл через две минуты:

— У меня командировка в эти даты. Я вылетаю 11-го утром.

Ей стало обидно, как будто он специально выбрал этот рейс назло, хотя прекрасно понимала, что мир не крутится вокруг счётчиков. Пальцы сами набрали:

— Они пишут именно 12-го. Можешь перенести рейс?

Она уставилась на эту фразу, представила, как он, морщась, читает, и стёрла. Набрала другую:

— Если ты не можешь, поеду я. Но давай договоримся, что потом решим, что с квартирой вообще делать. Так больше нельзя.

Отправила и сразу опустила телефон в сумку, будто прячась от возможного ответа.

Алексей читал СМС, опираясь бедром о кухонный стол, пока кофемашина гудела и плевалась струйкой. В углу сушились беговые кроссовки, на стуле висела свежая рубашка. Чемодан зиял открытым на диване в комнате.

Квартира в его телефоне до сих пор значилась просто как «Квартира». Как будто других не существовало. Он посмотрел на её сообщение о счётчиках, хмыкнул. Конечно, они всплыли именно сейчас.

На предложение «поеду я» ему стало чуть легче. И тут же — раздражение от фразы «так больше нельзя».

«А как можно?» — подумал он. Они развелись, подписали все бумаги, согласовали алименты, графики с сыном. Съехали. У каждого теперь был свой набор ключей, свой пакет из «Перекрёстка» с продуктами вечером, свой ритм. И только старую двушку на окраине, купленную когда-то как «нашу крепость», так и не смогли ни продать, ни сдать. Сошлись на том, что не до этого.

Он набрал:

— Хорошо. Я не успею. Давай вместе? Я смогу заехать часа на два перед аэропортом. И про квартиру поговорим.

Через пару секунд дописал, чувствуя, как внутри поднимается привычное напряжение:

— Я не смогу никак перенести билет.

Ответ пришёл почти сразу, сухой, как квитанция:

— Хорошо. В 11 у подъезда?

— Ок.

Он выключил звук и допил остывший кофе. Мысль о встрече в подъезде старого дома вызвала в животе тянущее ощущение: не страх и не нетерпение, а что-то среднее, как перед визитом к стоматологу. Знаешь, что нужно, но не хочется открывать рот.

Анна в день проверки проснулась раньше будильника, хотя никаких особых сборов не требовалось. Просто сесть на электричку, потом автобус, открыть давно не видевшую хозяев квартиру. Но тело уже помнило: встречи с бывшим не бывают «просто».

Она доела йогурт, поставила чашку в раковину, проверила, взяла ли ключи от той квартиры из нижнего ящика шкафа. Там они лежали в конверте вместе с техпаспортом и старой квитанцией. Конверт шуршал непривычно громко.

Сын был в школе, у неё было три свободных часа, если ехать туда и обратно без заезда к матери. Она натянула джинсы, любимый серый свитер и поймала себя на том, что рассматривает себя в зеркале внимательнее обычного. Не как на свидание, конечно. Но отображение бывшей жены тоже не хотелось делать неряшливым.

В сумку сунула папку с документами по квартире, блокнот, где хотела набросать варианты: продать, сдавать, что ещё. По пути к метро написала Алексею:

— Буду чуть раньше, поднимусь, открою. Мастер с 11 до 14.

Ответ не пришёл, но по синей галочке она увидела, что сообщение прочитано.

Алексей подъехал к дому на такси, бросив короткое «спасибо» водителю и проверяя на ходу карманы. Паспорт, билет, телефон, кошелёк. Баул на колёсиках перекатывался по разбитому асфальту дворика, запинался на трещинах.

Дом встретил его знакомым запахом старого подъезда — пылью и чем-то сладким из чьей-то квартиры. На первом этаже визжал телевизор, за дверью на втором лаяла собака. Всё как раньше, когда они сюда таскали коробки, только теперь он поднимался один и без пакетов с посудой.

Анна ждала его на площадке, прислонившись к стене. Волосы собраны в не слишком аккуратный пучок, в руках ключи и прозрачный файл с бумагами. Когда она подняла голову, он увидел, как быстро она оценила его взглядом — куртка, чемодан, лицо.

— Привет, — сказала она, не слишком уверенно, но и не холодно.

— Привет, — кивнул он. — Прошу прощения, пробки.

Он сам удивился этому «прошу прощения». Раньше наверняка сказал бы короткое «застрял». Возможно, в аэропорт отправляться с чистой совестью было важнее, чем казаться принципиальным.

Анна кивнула на дверь квартиры.

— Я уже открыла. Сейчас…

Она отступила, пропуская его первым.

Квартира встретила их застоявшимся воздухом и тишиной. Анна потянулась к выключателю в коридоре. Лампочка под потолком моргнула и загорелась тусклым жёлтым светом. Под ногами поскрипел линолеум.

В прихожей по-прежнему стояли старые тумбы для обуви. На одной лежала их общая связка ключей от разных замков, ржавые уже на вид. Над тумбой — зеркало с чуть потемневшими краями. Зеркало отражало их двоих, замерших в узком пространстве, и ещё чемодан у ног Алексея.

— Всё как музей, — сказал он. — Только экскурсовода не хватает.

— И посетителей, — невесело усмехнулась Анна. — Я сюда последний раз приезжала, когда забирала документы для банка.

Она прошла дальше, в комнату. На диване под пледом лежали подушки, на которых когда-то спали их гости. На подоконнике стояли засохшие кактусы, давно превратившиеся в серые комочки с иголками. На полу в углу — забытая сыном машинка.

Анна подняла её, провела пальцем по крыше. Машинка издала знакомый щелчок колёс. Она поставила её на подоконник, рядом с кактусами.

— Мы так и не вымыли окна, — заметил Алексей, заглядывая на кухню. — С момента, как съехали.

— У нас был список дел «перед продажей», — Анна кивнула на холодильник. Там до сих пор магнитом был приколот листочек, выцветший до серо-голубого. На нём их почерками: «помыть окна, переклеить обои в коридоре, сфотографировать, выложить объявление».

— Стратеги, — Алексей подошёл ближе, посмотрел. — Всё по плану, кроме пункта «сделать».

Она хмыкнула.

— Нам бы премию за долгосрочное планирование.

Внутри у него кольнуло. Эта привычная игра в шутки об их совместной нерасторопности когда-то была уютной. Теперь казалась опасной территорией: шаг в сторону — и вот они снова обсуждают, кто сколько времени тянул с решением развестись.

— Ладно, — он постучал пальцами по столу. — Давай так. Сейчас приедет мастер, посмотрит счётчики, мы платим — как делили? — пополам? А потом садимся и обсуждаем. Я максимум до без двадцати два могу тут быть, мне в аэропорт.

— Я помню, — сказала Анна. — И да, пополам. Я уже приготовила наличные. Хотя, если можно, давай лучше переводом, мне так удобнее отслеживать. Я распечатаю потом, если что.

— Конечно, — кивнул он. — Карта та же.

Он поймал себя на том, что специально сказал это спокойно, без привычной иронии про её «маниакальную любовь к квитанциям». Год назад ещё не удержался бы.

В коридоре тихо тикали старые часы, которые никто не заводил уже вечность. Звук шёл будто по инерции, как и сама их общая собственность.

За дверью подъезда тяжело хлопнула чья-то дверь.

— Может, открыть на кухне кран, чтобы вода пошла? — спросил Алексей. — А то мастер приедет, счётчики засохнут от одиночества.

— Открой, — Анна улыбнулась краем губ. — Жалко их.

Он прошёл на кухню, привычно обойдя стул, словно тот всё ещё был там, где стоял годами. Кран заскрипел, рывками выплюнул воду и потёк ровнее. Струя ударялась о раковину, оставляя на металле мутные разводы. Алексей машинально взял губку, потом вспомнил, что мыть сегодня ничего не планировали, и бросил её обратно.

На подоконнике лежала их старая штопаная прихватка. Он помнил, как порезал её, доставая противень. Анна тогда бурчала про «аккуратнее» и уже через час аккуратно зашила дыру. Это всплыло сейчас неожиданно ясно и лишним.

Он закрыл кран и вернулся в комнату.

— Вот что, — начала Анна, перелистывая бумаги. — У меня есть три варианта. Первый — продаём квартиру. Тебе половина, мне половина. Второй — сдаём, делим аренду и расходы. Третий — оставляем до момента, когда сыну станет восемнадцать, и тогда он сам решает, что с ней делать.

— А четвёртый? — спросил Алексей.

— Четвёртого нет. Разве что подарить кому-нибудь, кто нас сильно обидел.

Он усмехнулся, но внутри сразу всплыла незакрытая тема.

— Ты, я так понимаю, за первый? — осторожно уточнил он.

— Я… — Анна отложила бумаги. — Честно? Я устала от того, что у меня где-то на другом конце города висит неоформленный вопрос. И что каждая проверка счётчиков превращается в стычку в мессенджере. Ты живёшь в своём ритме, я в своём. Мне не хочется ещё десять лет помнить, что у нас общая собственность.

Он хотел ответить что-то вроде «не преувеличивай», но промолчал. Ему и самому не нравилась мысль, что в его аккуратной жизни с проектами, командировками и новой партнёршей есть этот зависший хвост.

Однако продавать квартиру значило ещё кое-что: признать окончательно, что «наш дом» теперь просто строка в договоре купли-продажи.

— Я не против продажи, — сказал он наконец. — Но если честно, мне не хочется сейчас всё решать за сына. Он любит эту квартиру. Тут его детская, вот машинка до сих пор… Может, есть смысл пока сдавать? Пусть висит, приносит доход, а когда он повзрослеет, сами с ним обсудим.

Анна посмотрела на машинку на подоконнике, нахмурилась.

— «Пусть висит» — это ты хорошо сказал. Оно у нас всё так «висит».

Звонок в дверь прервал их. Резкой трелью, как в старых фильмах.

Алексей вздохнул с облегчением, Анна пошла открывать.

Мастер оказался невысоким мужчиной в тёмной куртке и с клетчатой папкой под мышкой. Представился по имени, показал удостоверение машинальным движением.

— Счётчики у вас давно менялись? — спросил он, переобуваясь в принесённые с собой бахилы.

— Лет шесть назад, — ответила Анна. — Но пломбировку делали три года назад.

— Ясно, сейчас посмотрим, — он прошёл на кухню, попросил открыть доступ к трубам.

Анна присела за стол, раскладывая бумаги, Алексей встал у косяка. Слушали, как мастер бормочет себе под нос, называя какие-то цифры.

— У вас показания давно не снимались? — обернулся он.

— Никто тут не живёт, — сказал Алексей. — Воды почти не тратим.

— «Почти» — это сколько? — деловито уточнил мастер.

— Ноль, — вмешалась Анна. — В прошлом году только один раз приходила, руки помыть.

Мастер хмыкнул, достал из папки бланки.

— Так, вот акт. Подписывать обоим, как собственникам. Оплата по квитанции или сейчас на карту, как удобнее.

Он диктовал реквизиты, Анна вбивала в телефон. Потом остановилась.

— Мы пополам, — сказала она. — Давайте я сейчас оплачу половину, а вторую половину вы пришлёте мне чек, и… — она осеклась, поняв, как это звучит. — В смысле, я переведу Алексею, а он вам заплатит. Или наоборот.

Мастер посмотрел на них с лёгким интересом, но быстро спрятал его за профессиональной вежливостью.

— Могу разделить сумму на два перевода, — предложил он. — Так иногда делают.

— Давайте так, — быстро сказал Алексей, вынув карту. — Я плачу сейчас всё, Анна переведёт мне потом. Так проще.

Анна хотела возразить, но только кивнула. В голове уже разложила: перевести сегодня же, чтобы не тащить этот хвост дальше ни в моральном, ни в бухгалтерском смысле.

Пока мастер заполнял бумаги, Алексей стоял у стены и думал, что их «пополам» давно не только про деньги. Воспоминания, обиды, привычки — тоже делить как-то приходилось, только без квитанций.

Мастер ушёл через двадцать минут, оставив им экземпляр акта и чек. Дверь за ним закрылась, и квартира снова наполнилась тишиной.

— Ну что, — вздохнул Алексей. — Счётчики живы. Переходим к главному вопросу.

Анна уже сидела за кухонным столом, положив перед собой блокнот и ручку. Жест сам по себе его немного раздражал — слишком напоминал о её манере обговаривать всё до последней запятой. Хотя именно эта манера когда-то спасла их от пары кредитных ловушек.

— Ты правда хочешь ещё три года бегать сюда на проверки и чинить трубы «для будущего сына»? — спросила она без прелюдий. — Ты скоро женишься, насколько я поняла. У тебя будет другая семья. У меня своя жизнь.

Слова вырвались чуть жёстче, чем она планировала. Он дёрнулся.

— Кто тебе сказал, что я скоро женюсь? — медленно спросил он.

— Ты сам. Полгода назад. Про «мы думаем подать заявление», помнишь? Я не слепая. — Она замолчала, не договорив.

Алексей машинально посмотрел на своё запястье, где были только спортивные часы, потом на безымянный палец. Там кольца не было.

— Мы пока ничего не решили, — сухо сказал он. — И это вообще не предмет обсуждения.

— А квартира — предмет? — Анна подняла глаза. Они чуть блестели, но не от слёз, а от усталости. — Я просто пытаюсь быть реалисткой. Если ты создаёшь новую семью, логично, что всё, что нас связывает помимо ребёнка и алиментов, надо минимизировать.

— То есть ты считаешь, что я буду таскать свою будущую жену в эту квартиру на экскурсии? — вспылил он. — «Смотри, дорогая, это место, где мы с Анной ссорились на кухне».

— Я считаю, что твоя будущая жена будет рада, если у тебя не будет висящего объекта, к которому привязана бывшая, — упрямо сказала Анна. — Как, впрочем, и мой будущий…

Она споткнулась на этом слове.

— Партнёр, — подсказал он, не удержавшись.

— Да, партнёр, — кивнула она, не глядя на него. — Никому из нас не нужны лишние неясности.

На секунду в кухне повисла пауза, наполненная несказанным.

Алексей неожиданно ясно увидел, как эта квартира будет фигурировать в голове его нынешней девушки: «Ты до сих пор делишь жильё с бывшей?», «А если у вас там всё ещё…». Он знал, что разговоры будут, какие бы уверения он ни давал.

Но внутри поднялось и другое: злость на то, что Анна опять задаёт тон, как когда-то.

— Интересно, — сказал он медленно. — Ты говоришь о «минимизации связей», но когда нужно, чтобы я отвёз нашего сына в секцию или забрал от твоей мамы, ты не против этих связей. А как дело доходит до квартиры — сразу «обрежем всё».

Она резко закрыла блокнот.

— Не начинай. Мы договорились про график сына. Ты сам предлагал его расширить, когда у тебя появилось больше свободных вечеров. Я, между прочим, тогда пошла тебе навстречу.

— Навстречу? — его голос стал громче. — Ты ставила меня в известность. Это не совсем одно и то же.

Анна отодвинула стул и встала.

— Я не собираюсь снова устраивать разборки «кто кому чего должен», — сказала она, переводя дыхание. — Мы про квартиру. Лёш, меня реально трясёт каждую проверку. Мне хватает, что мы видимся на школьных собраниях и при передаче ребёнка. Я не хочу больше ни раз в полгода вспоминать, что у нас есть общее имущество.

Он услышал «Лёш» и ощутил, как у него сжались плечи. Последний год она называла его по имени полностью или вообще избегала обращения. Это короткое, домашнее «Лёш» обнажило старый слой, который он думал, уже сросся рубцом.

— Тогда скажи честно, — он тоже поднялся. — Ты хочешь продать, чтобы просто поставить точку? Или потому что тебе нужны деньги?

Вопрос прозвучал резче, чем он планировал. Анна побледнела.

— Это сейчас был упрёк? — тихо спросила она. — Типа я на твои деньги положила глаз?

— Я не это имел в виду, — поморщился он. — Я спрашиваю, потому что если тебе реально нужно, я могу выкупить твою долю. Тогда тебе не придётся ни на кого оглядываться, и квартира станет чисто моей проблемой.

— Отличное решение, — сухо сказала Анна. — Ты избавляешься от меняющегося хвоста, а я ещё и ощущаю себя человеком, который продал часть себя за твой перевод.

Он отвёл взгляд, поймав себя на желании хлопнуть дверью. Энергия начала нарастать куда-то в горло, мешала дышать ровно.

— Я выйду на лестницу, — сказал он. — Иначе мы сейчас наговорим того, о чём потом опять год жалеть будем.

Он вышел, аккуратно закрыв дверь за собой. Не хлопнул — маленькая победа.

На лестничной площадке пахло чем-то варёным с нижних этажей, шла чья-то музыка вполголоса. Алексей поставил чемодан у перил, сел на ступеньку и упёрся локтями в колени. Пытался просто дышать.

«Мы опять входим в привычную петлю, — подумал он. — Я предлагаю решения, она слышит в этом обвинения, я защищаюсь. И всё это в серой кухне с линолеумом».

Он достал телефон, посмотрел на время. До аэропорта оставалось с запасом. Мог бы даже уехать сейчас и оставить Анну разбираться с бумагами. Но тогда эти хвосты точно останутся не только за квартирой, но и за ними.

Дверь открылась. Анна выглянула сначала осторожно, потом вышла к нему, держа в руках блокнот и ручку. Села на другую ступеньку, через одну.

— Слушай, — сказала она после паузы. — Давай попробуем по-другому. Без претензий. У меня, правда, нет ресурса опять проживать наш брак в миниатюре каждые полгода.

— У меня тоже, — отозвался он. Голос прозвучал тише.

Она покрутила ручку между пальцами.

— Я понимаю, что ты чувствуешь себя обвинённым. Но я не про «ты должен». Я про себя. Я хочу, чтобы у меня были понятные рамки. Что мы общаемся по двум темам: ребёнок и вот эта квартира. И то по возможности через сообщения, а не через встречи с синхронизацией календарей, как будто мы всё ещё планируем отпуск.

— Хорошо, — кивнул он. — Давай так. Формально у нас два вопроса. Первый — что делаем с квартирой. Второй — как общаемся по ней. Всё.

Анна кивнула.

— По квартире… Я слышу твой аргумент про сына. Но я не хочу больше срываться на каждый звонок из ЖЭКа. Может, давай действительно сдавать, но поручим это не себе. Агент, доверенность, кто-то третий. Пусть он имеет ключи, следит за арендаторами, вызывает мастеров, а нам просто раз в месяц переводит деньги после вычета расходов. И всё. Мы даже сюда не ездим.

Алексей задумался. Мысль о том, что арендатор будет ходить по их бывшему дому, чужой человек, сперва показалась странной, но потом даже облегчила. Лучше пусть там кто-то живёт, чем эта консервированная тишина.

— Это вариант, — сказал он. — И это значит, что проверки вроде этой — уже не наша головная боль. Я согласен. Я могу заняться поиском агента, у меня есть контакт. Но только если мы заранее проговорим, что решения по ремонту, замене техники и так далее принимаем по переписке и только в рамках сумм, на которые заранее договоримся. Без вот этого «а давай, может, поменяем обои, раз уж делаем ремонт».

Анна усмехнулась.

— Согласна. Мы уже всё поменяли, что могли.

Они оба помолчали, понимая, что говорят сейчас не про обои.

— И второе, — продолжил Алексей. — Про общение. Я… — он замялся, подбирая слова. — Мне непросто, когда ты внезапно интересуешься моими отношениями. Я не против говорить про сына, что он рассказал, как себя ведёт, как учится. Но тема «ты с кем сейчас, женишься ли»… Это не про границы, это уже их пересечение.

Анна кивнула медленно.

— Понимаю. Это был некрасивый заход. Я… — она поискала формулировку. — Я иногда, когда ты говоришь про командировки, проекты, ловлю себя на том, что представляю, какая у тебя теперь жизнь, и как я в неё не вписываюсь. И из этого места у меня вылетают колкости.

Она пожала плечами.

— Не оправдываюсь. Просто объясняю. Я постараюсь не заходить туда. Можем прямо договориться: мы не обсуждаем личных партнёров. Я тебе не рассказываю про своего мужчину, ты мне — про свою женщину. Вообще. Не через сына, не через общих знакомых. Если надо будет узнать для каких-то юридических вещей — скажем друг другу по факту. Всё.

Он почувствовал, как челюсть становится мягче.

— Это было бы здорово, — сказал он. — И ещё… Не надо уменьшительно обо мне при сыне.

Она подняла брови.

— В каком смысле?

— Ну вот это «папочка опять уехал», «папуля занят». Я знаю, что ты так говоришь не со зла, но я каждый раз слышу в этом упрёк. Скажи просто «папа в поездке». Этого достаточно.

Анна задумалась.

— Хорошо, — кивнула она. — Постараюсь следить. В обмен у меня просьба. Не обсуждай со своей девушкой, какая я мать. Если вам хочется поговорить про меня, делайте это без привязки к тому, как я воспитываю ребёнка. Я не хочу, чтобы потом через полгода от сына прилетали странные фразы.

Он вспомнил, как недавно его девушка сказала в шутку: «Ну что, опять твоя бывшая перегружает его кружками», а сын потом внезапно выдал: «Папа сказал, что ты меня таскаешь». Алексей сжался.

— Это справедливо, — сказал он. — Не буду. И если я считаю, что ты где-то перегибаешь, буду говорить тебе напрямую, а не кому-то ещё.

Анна коротко усмехнулась.

— Представляю, как ты в пятницу вечером пишешь мне длинное сообщение про перегиб. Но да, договорились.

Они посидели ещё немного в молчании. Шум снизу усилился, кто-то тянул по ступенькам пакет с картошкой.

— По сути, — подытожил Алексей, — мы делаем так. Я ищу агента, обсуждаем с ним условия. Вешаем замок с двумя ключами — у него и у нас. Составляем доверенность на него от нас обоих. Все расходы свыше какой-то суммы обсуждаем письменно. Ты хочешь фиксированную сумму или процент?

— Процент, — сказала Анна, уже более деловым тоном. — И да, давай для начала обсудим по почте, без созвонов. Чтобы у нас было, на что потом смотреть, если вдруг что.

— Согласен, — кивнул он.

Она посмотрела на телефон.

— Тебе пора. Пошли обратно в квартиру, я допишу контакт своего юриста, вдруг понадобится.

В кухне они снова сели друг напротив друга, но воздух стал спокойнее. Анна листала блокнот, фиксируя договорённости: «агент», «доверенности», «не обсуждать партнёров», «по ребёнку — только по делу». Писала аккуратно, строчными буквами.

Алексей смотрел на её запись и думал, что это почти как их брачный контракт, который они так и не составили вовремя. Только теперь всё наоборот: они прописывали, чего точно не будут делать.

— Может, заберёшь отсюда что-нибудь? — спросила Анна, когда он уже застёгивал куртку. — Твои старые книги, например. Или этот чайник… ладно, не важно.

Он окинул взглядом комнату. Книги на полке, их общие фото в рамке, припрятанные за стопкой журналов. Чайник, который они когда-то выбирали вместе. Всё это было уже не столько вещами, сколько декорациями.

— Нет, — сказал он. — Думаю, пусть всё останется. Если будем сдавать, пригодится. А фото… — он протянул руку, достал одну рамку. На ней они втроём на море, сын ещё маленький, лезет к нему на плечи. — Можешь забрать себе. Или убери в ящик.

Анна взяла рамку, смотрела на неё добрых несколько секунд. Потом вздохнула и убрала в нижний ящик комода, туда, где хранились старые инструкции к технике.

— Пока туда, — сказала она. — До общего архива.

Он кивнул.

— Ты мне скинешь номер своего юриста? — напомнил он.

— Да, — Анна достала телефон. — И реквизиты агента, когда найдёшь, тоже сбрось. Я хочу всё видеть на бумаге.

— Не сомневался, — усмехнулся он, и в этот раз в его голосе не было укола.

Они вышли из квартиры вместе. Анна закрыла дверь на замок, повернула ключ дважды и положила связку обратно в конверт с документами.

— Ты ключи у себя оставляешь? — спросил Алексей.

— Да, пока да, — кивнула она. — Когда найдём агента, сделаем дубликаты и разделим.

На лестничной площадке они остановились.

— Спасибо, что приехал, — сказала Анна. — И что не ушёл в аэропорт, хлопнув дверью.

— Спасибо, что не стала кричать, — ответил он честно. — И что предложила вариант с агентом. Я бы в жизни до этого не дошёл.

Они переглянулись. Объятия напрашивались по старой памяти, но оба словно одновременно сделали маленький шаг назад, каждый в свою сторону.

— Ладно, — Алексей посмотрел на часы. — Я побежал. Если что, напиши по поводу платежа за счётчики. Я чек тебе сфотографирую.

— Не забудь, — кивнула Анна. — Я сегодня переведу.

Он подхватил чемодан, спустился по лестнице. Анна постояла ещё пару секунд, прислушиваясь к звуку колёс на ступеньках, потом поднялась обратно, чтобы выключить свет в коридоре квартиры и проверить, всё ли закрыто.

Вечером, уже дома, она достала телефон и открыла приложение банка. Нашла перевод на половину суммы за мастера, отправила Алексею с пометкой «счётчики». Без смайликов. Просто так.

Через пару минут пришло сообщение от него: фотография чека и короткое «получил, спасибо».

Она удивилась, как странно спокойно стало от этого простого, понятного обмена. Ни «как долетели», ни «как вообще». Только факт: деньги пришли, услуга оплачена.

Через день в почту пришло письмо от незнакомого адреса. В теме значилось: «Рекомендованный риелтор для сдачи квартиры». Внутри Алексей коротко писал: «Это человек, с которым я работал по офису. Посмотри, если согласна, напиши, я оформлю доверенности». Ни одной лишней фразы.

Анна переслала письмо своему юристу с просьбой посмотреть договор, потом, не задумываясь, ответила Алексею:

— Согласна. После выходных созвонимся по видеосвязи с риелтором, составим план. Без обсуждения личной жизни.

И добавила смайлик с подмигивающим лицом, сама удивившись своей смелости.

Ответ пришёл почти сразу:

— Договорились. Только по делу.

Она положила телефон на стол, подошла к окну и посмотрела на тёмные силуэты домов напротив. Где-то там, на другом конце города, стояла их старая квартира с новыми опечатанными пломбами. Впереди были ещё договоры, подписи, возможно, ремонт. Но сейчас Анна ощущала не тяжесть, а какую-то простую ясность.

Они больше не были друг для друга домом. Но могли быть теми, кто вовремя передаёт показания счётчиков и не спрашивает лишнего.

Этого, казалось, было достаточно.

---

Как можно поддержать авторов

Если текст вам понравился, дайте нам знать — отметьте публикацию и напишите пару тёплых строк в комментариях. Расскажите о рассказе тем, кому он может пригодиться или помочь. Поддержать авторов можно и через кнопку «Поддержать». От души благодарим всех, кто уже поддерживает нас таким образом. Поддержать ❤️.