Место, где пахнет горячим хлебом

Сергей сидел на кухне, уткнувшись в экран телефона, и жевал мандарин. На столе стояла кастрюля с оливье, откуда тянуло майонезом и луком. За окном — декабрьская темнота, редкие фейерверки «на пробу», в комнате телевизор бубнил репортаж про подготовку к празднику. До 2026 года оставалось два дня.

Он пролистал ленту новостей, где все как под копирку писали про итоги, цели, новые привычки. На кухонном столе лежал листок с его собственными «целями на 2025», зачёркнутыми и переписанными. Похудеть, сменить работу, поехать в горы с дочкой. В горы они так и не поехали, хотя дочь предлагала ещё в феврале.

Жены не было, развелись несколько лет назад. Дочь уехала отдыхать на базу с друзьями, мама жила в другом районе. Сергею досталась квартира, кот и тишина.

Он встал, подошёл к ёлке в комнате. Искусственная, купленная лет пять назад, украшенная «набросом»: шары, мишура, гирлянда с холодным белым светом. Внизу на ковре лежала картонная коробка, из которой он утром доставал игрушки. Несколько не повесил — устал. Сейчас наклонился, порылся в шуршащей бумаге.

Под пальцами попалась тяжёлая стеклянная игрушка — старый космонавт с потёртым серебряным скафандром. Из детства. Он всегда висел у них дома ближе к верхушке, родители берегли. Мать потом отдала Сергею часть игрушек, когда он переехал. Космонавта он почему‑то оставил в коробке, не решался вешать. Слишком многое вспоминалось.

Сергей взял фигурку на ладонь, провёл большим пальцем по шероховатой краске шлема. В стекле отразились его собственный нос, глаза с мешками, седина у висков. В животе неприятно потянуло: пятьдесят два. В юности этот возраст казался почти старостью, а сейчас он чувствовал себя кем‑то средним между подростком и пенсионером.

Он подошёл к окну, держа космонавта, и задумался, куда повесить. Вверх? Вниз? Может, вообще убрать. Отразился в стекле вместе с игрушкой и вдруг ощутил странное головокружение, как в лифте, который резко пошёл вниз. В ушах звякнуло, гирлянда замигала, свет в комнате будто на миг погас и тут же вспыхнул снова.

Сергей моргнул. За окном было светло. Яркий зимний день, двор, заваленный снегом, деревянные санки у подъезда. Вместо многоэтажек — пятиэтажные дома, серые, с новыми, ещё не потемневшими балконами. На стекле — бумажные вырезанные снежинки, приклеенные клейстером.

Он отпрянул, обернулся. Комната была чужой и знакомой. Советский ковёр на стене с красными цветами, шкаф с книжками в ряд, телевизор с выпуклым экраном и деревянными боковинами. На нём — салфетка с кружевом, на салфетке — хрустальная ваза с мандаринами.

У ёлки стояли двое. Молодая женщина в синем платье, с короткой стрижкой, поправляла на ветке ватного Деда Мороза. Рядом с ней мужчина в белой рубашке, без пиджака, застёгивал на проводе гирлянду с большими разноцветными лампами. Они о чём‑то спорили, но негромко, с улыбками.

Сергею понадобилась секунда, чтобы узнать их. Мать и отец. Моложе его нынешнего возраста лет на тридцать.

Он замер, всё ещё сжимая в руке космонавта. Игрушка была точно такая же, только краска не облезла, блестела свежим серебром. На ёлке, чуть выше середины, уже висел другой космонавт, будто двойник того, что он держал.

— Толя, повыше повесь, — сказала мать. — Он же у нас главный.

— Главный у нас вот кто, — отец подошёл к ней сзади, обнял за талию и ткнулся носом в шею. Она фыркнула, оттолкнула его локтем, но не всерьёз.

Сергей хотел шагнуть к ним, сказать: «Мама, папа», но ноги не слушались. В груди поднялась волна, перехватило горло. Он вдруг понял, что они его не видят. Их взгляды проходили мимо, не задерживаясь.

Он сделал шаг в сторону, задел стул. Тот не шелохнулся. Как будто он был тенью.

— Шестьдесят первый, — пробормотал он вслух. — Или второй…

Из кухни донёсся запах жареной курицы и картошки. Радио в углу шипело, потом заиграло бодрую мелодию. Мать прошла мимо Сергея, почти сквозь него, поправляя передник. Он ощутил лёгкое движение воздуха и сладкий запах духов.

— Ты слышал, — говорила она отцу, — по радио сказали, что в следующем году опять будут строить дома. Нам бы побольше комнат…

— Нам и так хорошо, — ответил отец. — Главное, чтобы мир был. И чтобы ты не ворчала.

Сергей стоял в середине комнаты, как в музейной экспозиции. В голове мелькали обрывки: рассказы матери про первый телевизор, про то, как они с отцом встречали Новый год молодыми. Оказывается, вот так это выглядело на самом деле.

Он подошёл к ёлке, глядя на игрушки. Стеклянные шишки, домики, ватные фигурки. На нижней ветке висел маленький заяц, которого он помнил с детства. Рядом — стеклянный гриб. Всё целое, невредимое.

— Я сплю, — сказал он шёпотом. — Или сошёл с ума.

Ответом была радиопередача про достижения науки. Отец уже наливал в тонкие бокалы шампанское, мать раскладывала на тарелки салат из свёклы с чесноком. В углу тикали часы с боем.

Сергей ощутил, как снова накатывает то самое лифтовое ощущение. Комната дрогнула, ёлка поплыла в сторону, лица родителей размазались, как на старой плёнке. Он зажмурился, вцепившись в космонавта.

Когда открыл глаза, снова была ночь. Его кухня. Современная вытяжка, магнитики на холодильнике, кот, сидящий на стуле и внимательно на него смотрящий.

Сергей выдохнул, сел. Космонавт по‑прежнему лежал у него в ладони, только теперь казался тяжелее. За окном опять темнота и редкие вспышки петард.

— Показалось, — сказал он коту. — Нервы.

Кот зевнул и отвернулся.

Сергей попытался вернуться к делам: достал из холодильника ещё банку кукурузы, начал резать колбасу. Но руки дрожали. Он поймал себя на том, что прислушивается к звукам, ожидая старое радио или бой часов. Вместо этого телефон завибрировал на столе. Сообщение от дочери: «Не забудь забрать завтра пирог у бабушки, она звонила». Он ответил коротко: «Хорошо».

Пирог у бабушки. Мать теперь жила в панельной девятиэтажке на окраине, одна. Отец умер десять лет назад, под Новый год. Сергею вдруг захотелось увидеть её молодой ещё раз. Не фотографию, а живую.

Он снова взял космонавта. Поднёс к свету лампы. Внутри стекла переливались крошечные пузырьки. Он подумал: а если… И, не успев договорить мысль, почувствовал тот же провал.

На этот раз запах ударил сразу. Запах мандариновых корок, смешанный с духами и табачным дымом. Комната оказалась теснее, потолок ниже. На стене — ковёр с оленями, на столе — белая скатерть с голубыми снежинками.

По телевизору шёл «Голубой огонёк», артист в блестящем костюме пел про счастье. В углу стояла ёлка с мишурой и ватными гирляндами, на макушке — красная звезда. В комнате было много людей, все говорили разом.

Сергей узнал хрипловатый голос деда, смех тёти Зины, шёпот матери. И себя тоже узнал — тонкий мальчишеский голос:

— Пап, а Дед Мороз настоящий?

Он обернулся. У стола, сжимая в руках тарелку с салатом, стоял мальчик лет семи, в клетчатой рубашке. Большие глаза, торчащие уши. Сергей почувствовал, как что‑то внутри сжалось. Это был он сам.

Отец наклонился к мальчику, щёлкнул его по носу.

— Конечно, настоящий. Просто иногда ему помогают.

— Кто?

— Мы все, — вмешалась мать, ставя на стол блюдо с селёдкой под шубой. — Если будем верить, он придёт.

Мальчик задумался, потом кивнул, будто принял важное решение, и убежал к ёлке. Там он стал вертеть в руках стеклянного космонавта, вешая его то выше, то ниже. Сергей взрослый подошёл ближе, вгляделся в своё детское лицо. В нём не было ни усталости, ни сомнений, только нетерпение.

— Смотри, — сказала тётя Зина, — как он на игрушки заглядывается. Надо ему в этом году что‑то особенное подарить.

— Велосипед, — ответил отец. — Весной. Если достану.

Сергей вспомнил тот велосипед. Синяя рама, скрипучие педали. Он тогда думал, что на нём уедет куда‑то очень далеко, в новое будущее.

Сейчас он смотрел на своих родных и слушал их разговоры. Они обсуждали колбасу, которую удалось достать к празднику, рассказывали анекдоты про начальство, спорили, какой фильм будут показывать после боя курантов. Никто не говорил про великие планы, про карьеру. Они просто радовались, что все за одним столом.

Сергей поймал взгляд матери. Ему на миг показалось, что она смотрит прямо на него, взрослого, и что‑то хочет сказать. Но она тут же отвернулась к плите, где кипела кастрюля с компотом.

Он ощутил, как его снова тянет куда‑то. На этот раз он не сопротивлялся. Пусть несёт.

Вспышка света, треск, словно кто‑то переключил канал, и вот уже другая комната. Та же квартира, но обстановка изменилась. На стенах висят постеры с рок‑группой, на столе пластмассовые стаканы, бутылка дешёвого шампанского, банка маринованных огурцов. В углу — магнитофон, откуда гремит «Кино».

Сергей узнал себя снова, но теперь уже подростком. Высокий, худой, в джинсовке, с неловкой причёской. Он стоял у окна с другом, курил в форточку, чтобы родители не почувствовали.

— Ну что, в девяностые вступаем, — сказал друг, выпуская дым. — Скоро заживём.

— Ага, — ответил молодой Сергей. — Главное, чтобы войн не было. И чтобы нас в армию не забрали.

В комнате смеялись, кто‑то спорил о политике, кто‑то кричал, что всё развалится, кто‑то, наоборот, уверял, что теперь будет свобода. На столе стояли тарелки с салатом, нарезанная колбаса, мандарины. Ёлка была чуть кривая, но сияла разноцветными лампочками.

Сергей взрослый слушал эти разговоры и вспоминал, как он тогда ждал будущего. Казалось, всё только начинается. Он будет писать музыку, уедет в другой город, снимет квартиру, заведёт друзей.

— Ты же тогда думал, что не будешь как отец, — сказал он сам себе. — Не будешь работать на одной работе двадцать лет.

Он посмотрел на молодого себя, который в этот момент громко спорил с кем‑то о том, что «надо жить для себя, а не как все». Внутри поднялась смешанная волна стыда и нежности.

— Ну и как, — спросил он шёпотом, — получилось?

Ответа не было. Магнитофон заиграл другую песню, кто‑то стал танцевать, кто‑то побежал на кухню за ещё одной бутылкой. В коридоре мать ругалась, что они разулись не там, где надо.

Сергей почувствовал, что его тянет дальше. На этот раз он попробовал удержаться, но не смог. Мир снова поплыл, как отражение в воде.

Он оказался в комнате, которую знал до боли. Та же, что сейчас, только мебель другая. Новый год, начало двухтысячных. На столе уже не советские салаты в хрустале, а пицца в картонных коробках, бутылки импортного пива, пластиковые стаканы. Телевизор цветной, по нему идёт новогодний концерт с яркими декорациями.

У ёлки сидела она. Тогда ещё жена, молодая, смеющаяся. На коленях у неё ползала маленькая девочка в розовом платье, тянула к себе мишуру.

— Не в рот, — смеясь, говорила жена. — Это не еда.

Сергей молодой, лет тридцати, приносил из кухни тарелку с горячей картошкой. Он был взъерошен, уставший, но счастливый. В углу стояла коляска, возле неё — гора подарков. В квартире пахло детским кремом и жареным мясом.

— Смотри, — жена показала на девочку. — Она на гирлянду смотрит, как заворожённая.

— Ну ещё бы, — сказал молодой Сергей. — Её первый Новый год.

Взрослый Сергей подошёл ближе. Он увидел себя, как в зеркале, но с другим выражением лица. Там была уверенность, азарт. Тогда ему казалось, что он всё успеет: и карьеру, и семью, и поездки. Дочка тянула ручки к огонькам, а он смеялся и говорил, что когда‑нибудь они поедут все вместе на море встречать Новый год.

Они так и не поехали. Каждый год что‑то мешало: работа, деньги, болезни. Потом дочь выросла, у неё появились свои компании, свои планы.

В груди защемило. Сергей вспомнил, как в один из таких годов они с женой поссорились из‑за ерунды. Он хотел поехать к друзьям, она — к своим родителям. В итоге они отметили дома, обидевшись друг на друга, а дочь сидела между ними, не понимая, почему мама плачет на кухне.

Его снова потянуло куда‑то, но теперь он уже догадывался, что будет дальше. И действительно: комната чуть изменилась, на столе стало меньше посуды, телевизор показывал новости, а не концерт.

Он оказался в Новом годе, который помнил слишком хорошо. За год до развода. На столе стояли аккуратно нарезанные закуски, но никто особо не ел. Жена молча смотрела в телефон, дочь переписывалась с кем‑то, не поднимая глаз. Сергей сидел напротив, наливал себе вино.

— Может, сыграем во что‑нибудь? — неуверенно предложил он.

— Пап, — вздохнула дочь, — я потом. Мы тут переписываемся.

Жена даже не взглянула на него. В комнате было тихо, телевизор работал фоном. Ёлка мерцала холодным светом, на ней висели уже другие игрушки, купленные в супермаркете.

Сергей взрослый смотрел на эту сцену и понимал, что тогда уже всё было решено, просто никто не произнёс вслух. Он вспомнил, как тогда, за пять минут до боя курантов, попытался произнести тост про то, что «надо держаться вместе». Вышло неловко, жена отвернулась, дочь закатила глаза.

Он ощутил, как в горле поднимается ком. Хотелось вмешаться, крикнуть самому себе: «Сделай что‑нибудь по‑другому. Не молчи. Не уходи в работу». Но он был лишь наблюдателем.

Внезапно всё снова качнулось. На этот раз он оказался не дома, а в больничной палате. За окном была зима, на подоконнике стоял одинокий мандарин. На тумбочке — стакан с водой и таблетки.

На кровати лежал отец. Лицо осунувшееся, глаза закрыты. Рядом сидела мать, держала его за руку.

— Ты помнишь, как мы первый раз Новый год вместе встречали? — тихо говорила она. — В общаге, с одной курицей на всех.

Отец улыбнулся краешком губ.

— Помню. Ты тогда сказала, что главное — быть вместе. И я поверил.

Сергей стоял у двери, как чужой. Он вспомнил этот Новый год: он тогда не приехал к ним, сославшись на дела. Позвонил только перед боем курантов, сказал дежурные слова. Потом долго не мог простить себе.

Теперь он видел, как мать поправляет отцу одеяло, как приносит ему мандарин, разламывает на дольки. Как они, несмотря на боль и страх, всё равно стараются улыбаться. По маленькому телевизору на тумбочке шёл новогодний концерт, но они на него почти не смотрели.

— Всё будет хорошо, — шептала мать. — В новом году всё будет хорошо.

Отец кивнул, хотя они оба понимали, что это не так.

Сергей почувствовал, как внутри что‑то ломается. Все эти годы он старательно не вспоминал подробности, загонял их глубже. А сейчас они встали перед ним живыми картинками.

Его снова потянуло, но теперь он сопротивлялся. Хотелось остаться, дожить с ними до боя курантов, хотя бы в этой странной тени. Но сила, которая таскала его по годам, была сильнее.

Он очутился в темноте. Сначала подумал, что снова на своей кухне, но нет. В нос ударил запах сырости и пыли. Он нащупал рукой стену, включатель. Щёлкнул — вспыхнула тусклая лампочка под потолком. Он не мог узнать это место.

Это был какой‑то подвал или кладовка. Вдоль стен стояли картонные коробки, старые чемоданы, банки с вареньем. На одной из коробок было написано его почерком: «Игрушки. Новый год».

Сергей подошёл, открыл крышку. Внутри лежали знакомые стеклянные шары, космонавт, ватные фигурки. Часть была разбита, осколки звенели при малейшем движении.

Он осторожно взял в руки космонавта, почти такого же, как тот, что был у него дома. На стекле виднелась трещина.

— Я же тебя тогда разбил, — вспомнил он. — В девяносто каком‑то. Поссорился с отцом, махнул рукой и задел.

Он вспомнил, как отец тогда молча собрал осколки, выкинул, а мать сказала: «Ну что ж, всё ломается». Тогда это казалось мелочью. Сейчас — символом чего‑то большего, хотя он не хотел в это углубляться.

Сергей сел на табуретку, стоявшую рядом. В голове крутились все увиденные сцены. Родители молодые, родители старые, он сам ребёнок, подросток, взрослый. Разные годы, разные ёлки, разные столы. Но везде одно: ожидание, что впереди будет лучше.

— А что я жду сейчас? — спросил он вслух.

Ответа не было. Только где‑то капала вода.

Он понял, что в последние годы Новый год для него превратился в набор действий. Купить продукты, нарезать салат, включить телевизор, написать пару дежурных сообщений. Не праздник, а привычка. Как будто он пытался повторить какой‑то сценарий, который когда‑то работал, но давно перестал.

Сергей вспомнил, как в детстве верил, что именно в эту ночь можно загадать что‑то важное, и мир откликнется. В юности он верил, что всё ещё впереди, и праздник — лишь отправная точка. В зрелости стал относиться к этому как к формальности, которую надо отбыть.

Он посмотрел на разбитые игрушки, на коробки с прошлым. В груди стало тихо. Не пусто, а именно тихо.

— Хватит, — сказал он наконец.

Лампочка над головой замигала, и его снова повело куда‑то. На этот раз без рывка, мягко, как если бы кто‑то подхватил его под локоть.

Он очнулся на своей кухне. Кастрюля с оливье по‑прежнему стояла на столе, кот дремал на стуле. За окном темнело, на небе вспыхивали редкие салюты. На столе лежал телефон, рядом — старый космонавт, целый, без трещин.

Сергей долго сидел, глядя на игрушку. Потом встал, пошёл в комнату. У ёлки постоял, прикидывая, куда его повесить. В итоге поднял руку и повесил космонавта почти на самый верх, рядом со звездой. Отступил, посмотрел. Игрушка чуть покачивалась, ловя свет гирлянды.

Он вернулся на кухню, взял телефон. Открыл мессенджер, нашёл чат с дочерью.

«Ты где встречаешь?» — написал он.

Ответ пришёл быстро: «На базе с друзьями. А ты как всегда дома?»

Он задержал пальцы над клавиатурой. Обычно он отвечал: «Да, как всегда», добавлял смайлик, и на этом разговор заканчивался. Сейчас набрал другое: «Дома. Думаю в этом году сделать по‑другому. Если захочешь, можем потом вдвоём куда‑нибудь съездить. Не в праздники, просто так».

Три точки набора сообщения мелькали и исчезали. Потом появилось: «Куда?»

«Не знаю ещё. Можно в горы. Или к морю. Главное — вместе. Подберём время, когда тебе удобно».

Пауза была длиннее. Наконец: «Посмотрим расписание. Было бы круто».

Сергей почувствовал, как что‑то оттаивает. Он набрал ещё: «И давай на Новый год созвонимся не на бегу, а нормально. Без телевизора. Я тебе кое‑что хочу рассказать».

«Ок. Я тоже».

Он положил телефон, налил себе чаю, не вина. Ему не хотелось напиваться в одиночестве под бой курантов. Хотелось быть в сознании.

На следующий день он поехал к матери за пирогом. Дорога была скользкая, во дворах дети лепили снеговиков. В подъезде пахло варёной капустой и стиральным порошком.

Мать открыла дверь в своём домашнем халате, с приподнятой причёской.

— О, явился, — сказала она, но в голосе звучала радость. — За пирогом пришёл или просто так?

— И за пирогом, и просто так, — ответил он.

На кухне у неё стояла маленькая ёлка на табуретке, украшенная старыми игрушками. Среди них он заметил ещё одного космонавта, чуть другого, но родственного.

— Помнишь, — спросил он, кивая на ёлку, — как вы с отцом первый Новый год встречали? В общаге.

Мать удивлённо посмотрела на него.

— С чего это ты вспомнил?

— Да так. Просто интересно.

Она села, поправила очки и начала рассказывать. Про общагу, про одну курицу на всех, про то, как они тогда верили, что всё будет лучше. Он слушал, не перебивая, никуда не торопясь.

— А ты, — вдруг спросила она, — как в этом году встречаешь?

Раньше он бы отмахнулся. Сейчас задумался.

— Спокойно, — сказал он. — Но по‑другому. Без телевизора, без этих… привычных обязательств. Хочу просто… быть. Позвоню тебе, дочке. Может, выйду погулять ночью.

— На мороз? — удивилась мать.

— А что? Раньше мы же гуляли. Салюты смотрели.

Она улыбнулась.

— Гуляли. И ничего, живы.

Он забрал пирог, поцеловал её в щёку. На лестничной площадке задержался, оглянулся на дверь. Вспомнил, как видел её молодой у ёлки, как она смеялась с отцом. В груди было щемящее, но уже не разрывающее чувство.

Дома он убрал часть блюд, которые собирался готовить. Оставил оливье, пирог, мандарины. Выключил телевизор, который с утра бубнил в комнате. Включил музыку — старые песни, которые любили родители, потом что‑то из его юности.

Под вечер позвонила жена. Они говорили спокойно, без упрёков. Обсудили, как дочь доберётся обратно, кто её встретит. В какой‑то момент он сказал:

— Слушай, а ты как встречаешь?

— С подругами, — ответила она. — А ты?

— Дома. Но решил в этом году без привычных ритуалов. Хочу просто… начать по‑другому.

Она помолчала.

— Это хорошо, — сказала. — Может, и мне стоит.

Они попрощались почти тепло. После разговора Сергей ещё долго сидел на диване, глядя на гирлянду. Космонавт наверху поблёскивал, будто подмигивал.

К полуночи он не стал накрывать большой стол. Поставил перед собой тарелку с салатом, кусок пирога, чайник. Налил в бокал немного шампанского, но оставил его нетронутым до боя курантов.

Когда по радио заиграла мелодия перед обращением президента, он не включил трансляцию. Просто вышел на балкон. Во дворе уже хлопали петарды, дети визжали, взрослые смеялись. С неба медленно падал снег, редкий, крупными хлопьями.

Часы на телефоне показывали 23:59. Он открыл мессенджер, набрал сразу два чата: «Мама» и «Дочка».

«Сейчас буду звонить по видео. Включайтесь», — написал он.

Ровно в полночь, когда где‑то вдали пробили куранты, он нажал кнопку вызова. На экране почти одновременно появились два лица: мать в своём халате на кухне, дочь в шумной компании, с гирляндой на шее.

— С Новым годом, — сказал он. — С новым… всем.

Они засмеялись, перекрикивая друг друга, желая здоровья, удачи. Кто‑то из друзей дочери махнул ему рукой в камеру. Мать попросила показать ёлку, он повернул телефон. Космонавт на верхушке блеснул в объективе.

— О, — сказала мать, — наш герой.

— Наш, — согласился он.

После звонка он вернулся в комнату, сел на диван. За окном грохотали салюты, в воздухе висел дым. Он не загадывал никаких грандиозных желаний. Только одно: не прятаться больше от себя и от близких за привычными сценариями.

Он взял бокал, поднял его в сторону ёлки.

— За то, что было, — тихо сказал он. — И за то, что ещё будет. Не как раньше, а как получится. По‑живому.

Выпил немного, поставил бокал на стол. В комнате было тихо, но не пусто. Кот запрыгнул к нему на колени, свернулся клубком.

Сергей откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. В голове мелькали лица: родителей, жены, дочери, самого себя в разных годах. Они не исчезли, не стали легче. Но теперь он чувствовал, что может на них смотреть, не отворачиваясь.

Гирлянда на ёлке мигала мягким светом. Космонавт наверху чуть покачивался, будто готовился к новому полёту. Сергей улыбнулся.

Новый год только начинался. И ему было достаточно того, что у него есть возможность самому сделать несколько других шагов. Небольших, но своих.

Он встал, подошёл к окну. На улице люди обнимались, запускали в небо огненные шары. Где‑то далеко гремела музыка. Сергей прислонился лбом к стеклу, чувствуя его прохладу.

— Ладно, — сказал он себе. — Попробуем.

И в этой простой фразе вдруг оказалось достаточно смысла, чтобы встретить наступивший год спокойно и с тихой уверенностью, что впереди ещё есть время для своих, новых праздников.

Ваше участие помогает выходить новым текстам

Спасибо, что были с этой историей до последней строки. Оставьте своё мнение в комментариях — мы внимательно читаем каждое слово. Если вам хочется помочь каналу расти, поделитесь рассказом с друзьями. А поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Огромная благодарность всем, кто уже это делает. Поддержать ❤️.

Надежда Семёновна шла по коридору поликлиники, придерживая локтем увесистую стопку карт. Пластиковый карман с бейджиком тянул ворот халата вниз, очки всё время сползали на кончик носа. В коридоре гудели голоса, скрипели стулья, кто-то громко чихнул, и над всем этим стоял стойкий запах хлорки и мыла из туалета.

— Медсестра, а долго ещё? — донеслось из-под стены. Там, сидела плотная женщина в пуховике, прижав к груди пакет с анализами.

— По очереди, — отозвалась Надежда Семёновна, даже не посмотрев. — Карточки сдавали? Вот и ждите.

Она свернула в процедурный, поставила карты на стол, сняла перчатки, которые всё ещё слегка липли к пальцам, и выдохнула. До Нового года оставалось три дня, но это чувствовалось только по редким мишурным гирляндам на дверях кабинетов да по тому, что люди в очереди жаловались не только на давление, но и на цены в магазинах.

— Надь, ты как? — в процедурную заглянула врач-терапевт, худенькая, с вечным хвостиком. — Я тебе ещё два вызова на дом кинула, не ругайся. Там наши, старички.

— А куда я денусь, — сказала Надежда Семёновна. — Давай сюда.

Она взяла листок с адресами, сунула в нагрудный карман, проверила сумку с тонометром и шприцами. Вызовы были из её района: панельные девятиэтажки, где она уже давно знала каждый подъезд и почти каждый лифт по звуку.

К обеду поток в процедурной схлынул. Надежда Семёновна накинула поверх халата тёплую куртку, сунула ноги в валенки, которые держала под столом, и вышла на улицу. Снег под ногами скрипел, машины вдоль дороги стояли в грязном сугробе, из которого торчали колёса. Она зажала под мышкой сумку с инструментами и направилась к остановке.

Первый вызов был в соседнем дворе. Дом с серым фасадом, подъезд с тяжёлой дверью, которую нужно было подтолкнуть бедром, чтобы она закрылась. Внутри пахло кошачьим кормом и мокрой тряпкой. Лампочка под потолком мигала, где-то наверху гремела музыка.

Квартира на пятом этаже, без лифта. Поднимаясь, Надежда Семёновна считала ступеньки. На третьем этаже остановилась перевести дух, прислонилась к стене. Сердце стучало в ушах, в коленях ныло. Она мельком подумала, что сама скоро будет вызывать кого-то «на дом», а не бегать по чужим.

Дверь открыла худая женщина лет сорока с лишним, в вытянутом свитере.

— Проходите, — сказала она и крикнула вглубь квартиры: — Мама, это медсестра пришла.

В комнате у окна на диване лежала старушка в вязаной кофте. На подоконнике стояли три горшка с цветами, между ними — одинокий стеклянный шарик на нитке.

— Давление скачет, — сказала дочь, поправляя на матери одеяло. — И кашель. Врач сказала, чтобы вы посмотрели.

Надежда Семёновна привычно достала тонометр, обмотала манжету вокруг худого предплечья. Старушка смотрела на неё внимательными, немного водянистыми глазами.

— До Нового года готовитесь? — спросила она вдруг, когда прибор зашипел воздухом.

— Куда мне готовиться, — отмахнулась Надежда Семёновна. — Дежурства, вызовы. Телевизор включу, салат какой-нибудь сделаю — и всё.

— А у нас вот… — старушка чуть повернула голову к окну. — Шарик повесили, чтобы не забыть, что праздник. Дочка на работе будет, смена. Я одна встречу. Ну да ничего, я привыкла.

Сказала она это спокойно, без жалобы, но Надежде Семёновне почему-то стало неловко. Она вспомнила свою однокомнатную квартиру, где на кухне стояла неубранная с осени сушилка с бельём и засохший укроп в стакане. Ёлку она не ставила уже лет пять, а коробка с игрушками пылилась в антресоли.

— Давление у вас, бабушка, нормальное, — сказала она, глядя на цифры. — Таблетки продолжайте, как врач сказала. Кашель послушаю.

Она приложила фонендоскоп к худой груди, услышала сиплый вдох, редкий выдох. В комнате было тихо, только тикали часы над дверью да где-то у соседей звякала посуда.

— Вы к нам ещё придёте до праздника? — спросила старушка, когда она уже собирала приборы.

— Если вызов будет — приду, — ответила Надежда Семёновна. — А так… у нас же не положено просто так ходить.

— Ну да, — кивнула старушка и вдруг спросила: — А у вас кто-нибудь будет? В гости, на ночь? Чтобы чокнуться.

Вопрос был простой, но прозвучал как-то слишком прямо. В груди у Надежды Семёновны сжалось. Она пожала плечами.

— Да кому я нужна, — сказала она и тут же пожалела о тоне. — Взрослые дети живут в другом городе, у них своя жизнь. Позвонят, конечно.

Старушка посмотрела на неё с пониманием, даже с какой-то странной теплотой.

— Ну, значит, будем по телевизору вместе смотреть, — сказала она. — Я у себя, вы у себя.

По дороге вниз Надежда Семёновна думала об этих словах. «Будем вместе по телевизору». Она вспомнила, как в прошлом году заснула ещё до боя курантов, с включённой настольной лампой и шумом телевизора на кухне. Утром проснулась, выключила всё и пошла дежурить, не особенно отличая праздник от буднего дня.

Второй вызов был в её же доме, только в другом подъезде. «Лежачий пациент», — было написано в листке. Она знала эту квартиру: одинокий мужчина после инсульта, к которому ходили сиделки по часам. Подъезд был похож на её: серые стены, старые почтовые ящики, на которых кто-то фломастером подписал номера квартир.

Дверь открыла женщина в пуховом жилете, сиделка. В комнате у окна лежал мужчина лет шестидесяти, крупный, с обвисшими руками. Телевизор напротив кровати показывал какой-то старый фильм.

— Ну как наш герой? — спросила Надежда Семёновна, поднимая брови.

— Да как… — вздохнула сиделка. — Ночью кашлял, давление прыгало. Я врача вызвала, она вас прислала.

Мужчина смотрел в потолок, губы у него едва шевелились.

— Здравствуйте, — сказала Надежда Семёновна, наклоняясь к нему. — Скоро праздник, а вы тут лежите. Непорядок.

Он чуть заметно усмехнулся одним уголком рта.

— Какой мне праздник, — выдавил он. — Лишь бы не ночью.

Она измерила давление, проверила капельницу, записала что-то в его тетрадь. В комнате пахло лекарствами и чем-то варёным с кухни. На подоконнике стояла пустая вазочка, в которой, как она помнила, когда-то были конфеты для посетителей.

— А родные? — спросила она у сиделки тихо, когда они вышли в коридор.

— Есть сестра, — ответила та. — Но она далеко, приезжает редко. На Новый год не будет, сказала по телефону. Я буду ночью, смена.

На лестнице, спускаясь, Надежда Семёновна вдруг поймала себя на мысли, что в её подъезде, в её собственном подъезде, есть люди, которые встретят праздник в тишине и лёжа. А она, живя стенка к стенке, о них знает только по вызовам.

Когда она вернулась в поликлинику и сдала карты, было уже темно. За окнами кабинета в свете фонаря кружились редкие снежинки. В ординаторской кто-то жевал бутерброд, телевизор в углу бормотал новости.

— Надь, ты чего такая? — спросила та же терапевт, наливая себе чай из электрического чайника. — Устала?

— Да как все, — ответила она, снимая куртку. — Слушай, у нас на участке много одиноких? Прям совсем одиноких.

— А ты как думаешь, — врач усмехнулась, помешивая чай ложкой. — Полкарточек такие. Кто без родственников, кто с родственниками на бумаге. А чего ты спрашиваешь?

Надежда Семёновна помолчала, глядя на список вызовов на стене. В голове крутились чужие фразы: «Я одна встречу», «Какой мне праздник».

— Да вот… — она почесала переносицу. — Думаю, может, как-то… Не знаю. Поздравить их, что ли. Мандаринки, чай. Просто зайти.

Врач подняла на неё удивлённый взгляд.

— Ты с ума сошла, — сказала она без злобы. — Нам за это по шапке дадут. Никаких подарков, никакой самодеятельности. Ты же знаешь, как сейчас.

— Я понимаю, — быстро сказала Надежда Семёновна. — Я не от поликлиники. Просто… по-человечески. Но я же их как медсестра знаю, вот и думаю.

Врач вздохнула.

— Надь, ты добрая, но не надо на себя всё вешать. Мы и так пашем. Хочешь — сама к кому-нибудь зайди, как частное лицо. Только без нас. И не говори, что от поликлиники. А то ещё напишут жалобу, что вымогали.

Слово «жалобу» прозвучало как холодная вода. Надежда Семёновна знала, как у них боялись жалоб. Любая бумажка могла обернуться разбором, объяснительными, выговорами.

Она шла домой по тёмной улице, задыхаясь от морозного воздуха. В руках несла свою сумку, которая казалась тяжелее обычного. В окнах домов мелькали ёлочные огоньки, где-то на первом этаже дети прыгали вокруг искусственной ёлки, шуршала мишура.

В подъезде было тихо. На первом этаже кто-то поставил маленькую искусственную ёлочку на подоконник, рядом с ней стояла банка с землёй и засохшим стеблем. На стене висело объявление от управляющей компании про отключение горячей воды, приклеенное скотчем.

В своей квартире Надежда Семёновна включила свет, поставила сумку на табурет у двери. На кухне было прохладно, из приоткрытой форточки тянуло. Она поставила чайник, насыпала в кружку заварку, но пока вода грелась, села к столу и достала из сумки блокнот.

На первой странице она написала: «Кому одиноко». Потом задумалась. Вспомнила старушку с шариком, мужчину после инсульта, ещё одну пациентку из соседнего дома, которая постоянно жаловалась, что у неё «никого». Стала выписывать фамилии, адреса. Получился небольшой список, строк десять.

Она уставилась на эти фамилии и почувствовала, как наваливается усталость. В голове сразу зазвучали возражения: «Не твоё дело», «Ты не обязана», «Сил нет». Она потёрла лоб.

А если просто мандарины купить и по одному отнести, — подумала она. — Без речей, без плакатов. Просто постучаться и сказать: с наступающим. Кто захочет — возьмёт. Кто не захочет — дверь не откроет.

Её пугало не столько то, что кто-то может отказаться, сколько то, что придётся самой идти, говорить, объяснять. В процедурной она чувствовала себя уверенно: там всё понятно — уколы, давление, карточки. А здесь нужно было вторгаться в чужую жизнь, пусть и на минуту.

Чайник щёлкнул. Она налила воду, села с кружкой к столу, снова посмотрела на список. В конце, почти не думая, добавила ещё одну строку: «Квартира 87, соседка сверху, лежачая». Она знала эту женщину только по стуку костылей сиделки в подъезде и по запаху супа, который иногда тянуло из их двери.

На следующий день она пришла в поликлинику пораньше. В процедурной было ещё пусто, только слышно было санитара в коридоре, который протирал пол. Надежда Семёновна повесила халат, достала из сумки блокнот и положила на стол.

Через несколько минут заглянула младшая медсестра, широкоплечая девушка с короткой стрижкой.

— Доброе утро, — сказала она, кивая. — У нас сегодня народу будет тьма. Все перед праздниками вспоминают, что надо лечиться.

— Слушай, — сказала Надежда Семёновна, пока та надевала перчатки. — Я вот подумала… У нас же есть совсем одинокие пациенты. Может, скинемся по сто рублей, купим мандаринов, чаю. Я по пути домой разнесу.

Девушка удивлённо посмотрела на неё.

— А нас за это не… — она не договорила, но смысл был понятен.

— Не от поликлиники, — быстро сказала Надежда Семёновна. — Просто от людей. Никаких списков, никаких подписей. Я никому не скажу, что это вы. Просто… ну, чтобы не совсем пусто было.

Девушка помолчала, потом полезла в карман джинсов, достала сложенную купюру.

— Ладно, — сказала она. — Только никому не говори, что я дала. А то скажут, что я на работе не тем занимаюсь.

К обеду в её блокноте между страницами оказалось несколько купюр: кто-то дал двадцать рублей, кто-то сто, кто-то отмахнулся, сказав, что сам еле дотягивает до зарплаты. Одна врач фыркнула:

— Ты думаешь, им от твоих мандаринов легче станет? Лучше бы добивалась, чтобы им лекарства бесплатно выписывали.

Надежда Семёновна только пожала плечами. Она знала, что лекарства — это правильно, но на лекарства у неё не было полномочий. А на мандарины — были.

После смены она зашла в ближайший магазин. Внутри было людно, люди толкались с тележками, спорили у полок с шампанским. Она взяла два килограмма мандаринов, несколько пачек чая, пару коробок печенья. Продавщица на кассе устало пробила товар.

— К празднику готовитесь? — спросила она без особого интереса.

— Да, — сказала Надежда Семёновна. — Чуть-чуть.

Дома она разложила покупки на кухонном столе. Взяла чистые пакеты, аккуратно сложила в каждый по несколько мандаринов, пачку чая, пару печенек. Получилось девять пакетов. Она посмотрела на них и вдруг почувствовала странное волнение, как перед экзаменом.

— С ума сошла, — сказала она вслух, но пакеты не убрала.

Вечером, надев куртку и потуже завязав шарф, она взяла в одну руку три пакета, в другую — ещё три, остальные решила донести потом. Начать решила со своих соседей по подъезду: лежачего мужчины и женщины сверху.

Сначала поднялась на этаж к мужчине после инсульта. Сердце билось часто, ладони вспотели в перчатках. Она позвонила. За дверью послышались шаги, скрип замка. Открыла всё та же сиделка.

— Ой, это вы, — сказала она. — Опять что-то?

— Нет, — быстро ответила Надежда Семёновна. — Я… просто. Тут немного к празднику. Мандарины, чай. Возьмёте?

Сиделка удивлённо уставилась на пакет.

— Это от кого? — спросила она подозрительно.

— От соседей, — сказала Надежда Семёновна после короткой паузы. — Ну, от людей. Просто чтобы не совсем… пусто.

Из комнаты донёсся голос мужчины:

— Кто там?

— Да вот, — крикнула сиделка. — Подарки какие-то.

— Какие ещё подарки, — проворчал он. — Ничего мне не надо.

Надежда Семёновна шагнула в коридор, приоткрыла дверь в комнату.

— Это я, медсестра, — сказала она. — Не ругайтесь. Просто мандарины. Я вам их оставлю, а вы потом решите, что с ними делать.

Он посмотрел на неё из-под нахмуренных бровей, потом на пакет в руках сиделки. Лицо у него было упрямое, но в глазах мелькнуло что-то мягкое.

— С наступающим, — добавила она и вдруг почувствовала, как глупо звучат эти слова в комнате с капельницей.

— И вас, — буркнул он, отворачиваясь к телевизору.

На лестнице она немного постояла, переводя дух. Ну вот, не выгнали — и то хорошо, — подумала она.

К соседке сверху она поднималась медленнее. Дверь там была старенькая, с поцарапанной краской. Она позвонила. Долго никто не открывал, уже захотелось уйти, но послышался шорох, щёлкнул замок. На пороге появилась женщина лет семидесяти, в халате, с платком на голове.

— Да? — спросила она осторожно.

— Я из вашего подъезда, снизу, — сказала Надежда Семёновна. — Мы с вами не знакомы, я только по вызовам к вам ходила. Я вот… принесла немного к празднику. Мандарины, чай. Возьмёте?

Женщина растерянно посмотрела на пакет, потом на неё.

— А за это что? — спросила она прямо.

— Ничего, — ответила Надежда Семёновна. — Просто так. С наступающим.

Женщина помолчала, потом взяла пакет обеими руками, как что-то тяжёлое.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Я как раз думала: хоть бы кто постучал. Хоть кто.

Эти слова ударили сильнее любых жалоб. Надежда Семёновна кивнула, не зная, что ответить.

— Если что, я на этаж ниже, — сказала она. — Звоните, если нужно будет.

— Неудобно, — пробормотала женщина. — Вы же работаете, у вас своё.

— Ну, мало ли, — отмахнулась Надежда Семёновна. — Всё, я побежала.

Она спустилась к себе, взяла оставшиеся пакеты и вышла из подъезда. На улице уже темнело, фонари освещали редких прохожих. До ближайшего дома, где жила старушка с шариком, было минут пять ходьбы.

У подъезда она остановилась, посмотрела на окна. На третьем этаже горел свет, на подоконнике виднелись силуэты цветов. Она вошла в подъезд, поднялась пешком, снова считая ступеньки.

Дверь открыла дочь старушки. Увидев её, удивлённо подняла брови.

— Вы по вызову? — спросила она.

— Нет, — ответила Надежда Семёновна. — Я… мимо шла. Решила зайти. Можно?

В комнате старушка лежала всё так же, но на подоконнике шарик уже сверкал в свете лампы.

— Ой, а я думала, вы не придёте, — сказала она. — А вы пришли.

— Я ненадолго, — сказала Надежда Семёновна, подходя ближе. — Вот вам немного к празднику. Мандарины, чай. Ничего особенного.

Старушка протянула руку к пакету, пальцы у неё дрожали.

— Спасибо, — сказала она. — Я вам ничего не могу дать.

— И не надо, — ответила Надежда Семёновна. — Мне ничего не надо.

— Тогда я вам скажу, — старушка улыбнулась. — Вы хорошая. Это можно?

Надежда Семёновна почувствовала, как к горлу подступает ком. Она отвела взгляд, посмотрела на цветы на подоконнике.

— Можно, — сказала она. — Но не злоупотребляйте.

Они посмеялись, и напряжение немного спало. Она посидела ещё пару минут, поговорила о погоде, о том, что в телевизоре опять будут старые фильмы. Потом попрощалась и вышла.

Следующие визиты прошли по-разному. Одна женщина, открыв дверь, сразу сказала:

— Ничего не надо, у меня всё есть, — и закрыла дверь, даже не выслушав.

Другая долго извинялась, что не может пригласить на чай, потому что дома беспорядок. Один мужчина на костылях подозрительно спросил, не рекламная ли это акция какого-нибудь магазина. Кто-то радовался искренне, кто-то стеснялся, кто-то ворчал, что «лучше бы дороги сделали».

Каждый раз, спускаясь по лестнице, Надежда Семёновна чувствовала себя немного глупо и немного облегчённо. Она понимала, что не спасает никого, не решает ничьих больших проблем. Но в эти короткие минуты в дверях квартир между людьми возникало что-то, чего обычно не было.

Через пару дней, в самую новогоднюю суету, она всё ещё бегала по поликлинике. Люди приходили с жалобами «чтобы не тянуть в праздники», приносили коробки конфет врачам, стараясь сунуть их незаметно. В ординаторской уже стояли несколько пакетов с печеньем и шоколадом, которые кто-то принёс «всем». Администрация повесила на доску объявление о недопустимости подарков, но никто особо не обращал внимания.

— Надь, — подмигнула ей младшая медсестра, — ты там своим раздала? А то вдруг кто обидится.

— Кому успела, — ответила она. — Остальных в следующий раз.

— Ты герой, — сказала девушка и тут же добавила: — Только никому не говори, что я так сказала.

К вечеру поток пациентов иссяк. Коридоры опустели, только уборщица возилась с ведром, оставляя за собой влажные следы на плитке. В процедурной стало тихо, слышно было, как гудит старый холодильник с вакцинами.

— Всё, идите домой, — сказала им заведующая, заглянув в дверь. — Завтра выходной, отдыхайте. И никаких вызовов, только если совсем край.

Надежда Семёновна сняла халат, аккуратно повесила его на крючок. На спинке стула остался лёгкий след от его складок. Она взяла сумку, выключила свет и вышла в коридор. Там горели только дежурные лампы, воздух был прохладнее, чем днём.

Она прошла мимо регистратуры, где за стеклом сидела одна дежурная, вязала что-то из серой пряжи. Мимо стенда с объявлениями, где висели напоминания о диспансеризации и расписание приёма врачей. Мимо двери, за которой днём всегда стояла очередь, а сейчас было пусто.

На улице уже начинали стрелять первые петарды. Где-то вдали хлопнуло, вспыхнуло красное пятно. Снег под ногами чуть похрустывал. Она шла к дому медленно, чувствуя усталость в ногах и лёгкую ноющую боль в пояснице.

У подъезда её остановила соседка, молодая женщина с коляской.

— Надежда Семёновна, — сказала она. — Это вы к нашей бабке заходили вчера? Она мне весь вечер рассказывала. Сказала, что к ней «санта» приходил.

— Какой ещё санта, — фыркнула Надежда Семёновна. — Я просто мандарины принесла.

— Ну вот, — улыбнулась соседка. — А ей радость.

Они ещё пару минут поговорили о том, как дети боятся салюта, потом соседка уехала вглубь двора. Надежда Семёновна поднялась к себе, открыла дверь, включила свет в прихожей.

В квартире было тихо. Часы на стене отмеряли секунды. Она сняла куртку, поставила сумку на табурет, прошла на кухню. На столе стояла тарелка с остывшим супом, который она не доела утром. Она села, налила себе чай, добавила кусочек лимона.

Телевизор в комнате молчал. Она не спешила его включать. За окном вспыхивали редкие огоньки салютов, их отражения мелькали на стекле.

Она вспомнила лица тех, к кому ходила эти дни. Старушка с шариком, мужчина с капельницей, соседка с пакетом в руках, как с чем-то хрупким. Вспомнила, как одна женщина, принимая пакет, сказала: «Я думала, про меня уже все забыли».

Про меня тоже не забыли, — неожиданно подумала она. Не потому, что ей кто-то принёс подарок, а потому, что сегодня, когда она стучалась в чужие двери, эти двери открывались. И за ними были люди, которые смотрели на неё не только как на медсестру с тонометром, а как на человека, который пришёл просто так.

Она допила чай, встала, прошла в комнату. На шкафу, в старой коробке, лежали ёлочные игрушки. Она давно к ним не прикасалась. Потянулась, сняла коробку, поставила на стул. Крышка заскрипела. Внутри, в газетах, лежали стеклянные шары, фигурки, блестящие нитки.

Ёлки у неё не было, но она взяла один шар, протёрла его рукавом и повесила на крючок возле окна, где обычно висели ключи. Шар чуть качнулся, поймал свет лампы и отразил в себе маленькую кухню, стол, её саму.

Она посмотрела на это отражение и вдруг почувствовала, что в груди стало чуть свободнее. Никакого чуда не произошло. Завтра будут новые вызовы, новые очереди, новые жалобы. Она по-прежнему будет уставать, по-прежнему ругаться на бумажки и расписания.

Но теперь у неё был этот список в блокноте, где рядом с фамилиями она мысленно поставила маленькие галочки. Не как отчёт, а как напоминание: есть люди, к которым можно зайти не только с уколом, но и просто с мандарином и словом «здравствуйте».

За окном хлопнуло особенно громко, стекло чуть дрогнуло. Она вздрогнула, потом усмехнулась сама себе. Подошла к окну, посмотрела вниз. Во дворе бегали дети, запускали бенгальские огни, взрослые стояли рядом, кутаясь в куртки.

Надежда Семёновна постояла так несколько минут, потом отошла, выключила свет на кухне и прошла в комнату. Включила телевизор, где уже вовсю шло праздничное шоу. Ведущие улыбались, певцы пели знакомые песни.

Она села в кресло, подоткнула под спину подушку, взяла в руки телефон. Подумала и набрала короткое сообщение дочери: «С наступающим. У нас всё нормально». Потом ещё одно — соседке сверху: «Если что, я дома».

Ответы пришли не сразу. Дочь написала, что позвонит ближе к полуночи. Соседка сверху прислала одно слово: «Спасибо».

Надежда Семёновна положила телефон на столик, откинулась на спинку кресла. За стеной кто-то чокался бокалами, смеялся. В её комнате было тихо, но эта тишина уже не казалась ей пустой. Она закрыла глаза на минуту, прислушалась к звукам дома, к далёким хлопкам за окном и к своему ровному дыханию.

Ей было устало, но не так одиноко, как раньше. И это ощущение, маленькое и упрямое, казалось ей самым правильным итогом уходящего года.

Спасибо, что читаете наши истории

Ваши лайки, комментарии и репосты — это знак, что истории нужны. Напишите, как вы увидели героев, согласны ли с их выбором, поделитесь ссылкой с друзьями. Если хотите поддержать авторов чуть больше, воспользуйтесь кнопкой «Поддержать». Мы очень ценим всех, кто уже сделал это. Поддержать ❤️.

Утро начиналось одинаково: будильник на телефоне, короткая прокрутка новостей, кухня, где уже шипела сковорода, и голос мужа из комнаты:

— Кофе сделаешь?

Наталья ставила турку на плиту и машинально насыпала больше сахара, чем собиралась. Потом вспоминала, что вроде как «надо поменьше сладкого», хмурилась, отодвигала сахарницу. Муж заходил на кухню, чмокал её в щёку и, не глядя, тянулся к хлебнице.

— Опять белый? — не удерживалась она.

— А какой ещё? — он улыбался. — Ты же сама покупаешь.

Она действительно покупала. И белый, и батон к чаю, и печенье «на случай гостей», и шоколад, который потом ела по кусочку вечером перед телевизором. В голове жила постоянная фоновая мысль, что «надо бы похудеть» и «надо заняться собой». Но между работой в бухгалтерии, магазинами, стиркой и созвонами с сыном, который учился в другом городе, всё это откладывалось. Иногда она садилась на диету на три дня, считала калории в приложении, потом срывалась на пирожное в офисе и удаляла приложение, чтобы оно не напоминало.

К врачам она ходила как положено: справка для бассейна, диспансеризация раз в несколько лет, когда на работе организовывали. Давление мерила только если начинало стучать в висках, и то чаще списывала на усталость и «нервы».

В тот день она пришла в поликлинику, потому что закружилась голова в маршрутке так, что пришлось выйти на остановку раньше и постоять, держась за столб. Сердце бухало, ладони вспотели, в груди было какое-то странное распирание. Она всё-таки доехала до работы, отсидела полдня, а после обеда коллега, взглянув на неё, сказала:

— Ты какая-то бледная. Иди к врачу, у нас же тут через дорогу.

Наталья отмахнулась, но к вечеру голова снова закружилась, и она поймала себя на том, что боится идти домой одна. Вызвала такси, а дома, переодевшись, вдруг решилась: «Ладно, схожу завтра к терапевту. Всё равно надо направление на анализы взять».

Записалась через интернет, удивившись, что получилось на следующий день. Утром, вместо привычной спешки, она сидела в очереди под кабинетом, слушала, как пищит тонометр за стеной, и вдыхала запахи коридора: хлорка, смешанная с аптечным и сладким ароматом чьих-то духов.

Терапевт, молодая женщина с аккуратным хвостом, посмотрела её карту, померила давление, послушала сердце, задала вопросы. Потом выписала направления: кровь, моча, кардиолог, эндокринолог.

— Ничего страшного? — спросила Наталья, натягивая свитер.

— Пока рано говорить, — врач говорила спокойно, без драматизма. — Давление повышенное, пульс частый. Нужно посмотреть анализы, сделать ЭКГ, УЗИ. Но вы давно обследование не проходили, так что это в любом случае полезно.

Она сдала кровь натощак, постояла в очереди на ЭКГ, полежала на кушетке, пока медсестра прикрепляла к груди холодные присоски. Лента с зубцами шуршала, и Наталья думала о том, что надо бы успеть на работу к обеду, иначе начальница опять недовольно посмотрит.

Диагноз она услышала через неделю, у кардиолога. Врач, мужчина лет пятидесяти с усталым лицом, перелистывал её анализы, щёлкал мышкой, что-то вбивал в компьютер.

— У вас артериальная гипертензия второй степени, — произнёс он наконец. — Плюс начальные изменения по сердцу. Это не приговор, но это уже не «нервы» и не «просто усталость». Это хроническое состояние, с которым нужно научиться жить.

У Натальи пересохло во рту.

— Это… опасно?

— Опасно, если не лечить и не следить. Повышенное давление повышает риск осложнений. Но если вы будете принимать препараты, следить за режимом, питанием, физической активностью, всё можно держать под контролем.

Он достал лист бумаги, начал рисовать схему: утром такая-то таблетка, вечером другая, раз в день измерять давление, раз в полгода — контроль анализов.

— Вес надо снижать. Соль ограничить, жирное, жареное, алкоголь. Больше ходить пешком. Курите?

— Нет.

— Это хорошо. Но вот кофе… максимум одна чашка в день, и то слабый.

Она слушала, кивала, но внутри поднималась волна протеста. Как это — «хроническое»? Как это — таблетки каждый день? Она ещё не старая, ей сорок два, она работает, у неё планы, отпуск летом.

— Это навсегда? — вырвалось у неё.

— Это надолго, — поправил он. — Но вы можете влиять на течение болезни. Главное — дисциплина. Я вам распечатаю рекомендации.

Она вышла из кабинета с целой пачкой бумажек, рецептом и ощущением, будто под ногами немного качается пол. В коридоре звонил чей-то телефон, кто-то ругался с регистратурой, ребёнок плакал у прививочного кабинета. Мир продолжал жить, а у неё в сумке лежал новый статус: «хроническая гипертония».

Дома она долго не решалась рассказать мужу. Вечером, когда они ужинали, он привычно подвинул ей солонку.

— Мне сказали, соль ограничить, — выдохнула она.

— В смысле? — он поднял брови.

Она рассказала кратко, без медицинских терминов. Про таблетки, про давление, про то, что «надо следить».

— Да ладно, — он попытался разрядить. — У кого сейчас давление нормальное? У меня тоже иногда подскакивает.

— У тебя «иногда», а у меня теперь «всегда», — она услышала в своём голосе злость и удивилась ей.

Он замолчал, потом осторожно спросил:

— И что теперь?

— Таблетки. Режим. Меньше соли, меньше жирного, больше ходить. И всё это… постоянно.

Ночью она долго ворочалась, слушая, как в тишине стучит сердце. Казалось, что каждый удар — слишком громкий, слишком сильный. Она представляла себе сосуды, которые могут не выдержать. Ей вспоминались истории знакомых о внезапных инсультах. В какой-то момент она села на кровати, включила ночник и достала из сумки лист с рекомендациями.

Внизу, мелким шрифтом, были перечислены «факторы, зависящие от пациента». Питание. Физическая активность. Контроль массы тела. Отказ от вредных привычек. Самоконтроль.

Слово «самоконтроль» укололо особенно. Она подумала о бесконечных диетах, которые начинались по понедельникам и заканчивались в среду. О тетрадках с «новой жизнью», куда она записывала упражнения и планы, а через неделю бросала. О приложениях на телефоне, которые напоминали пить воду, а она их отключала, потому что раздражали.

Если я сейчас опять начну и брошу, чем это закончится? — мелькнуло у неё в голове.

На следующий день, сидя на кухне с чашкой некрепкого чая, она открыла ящик стола и достала старую школьную тетрадь сына в клетку. Обложка с выцветшими машинками, несколько исписанных страниц в начале. Она вырвала использованные листы, погладила ладонью чистую страницу.

На первой строке аккуратно написала: «Дневник здоровья. Наталья». Потом ниже, поменьше: «День 1».

«Утро: давление 152/95. Пульс 92. Таблетка №1 — выпила. Завтрак: овсянка на воде, яблоко, чай без сахара. Настроение: тревожно, но решимость есть».

Она смотрела на эти слова и чувствовала странное облегчение. Будто всё, что происходит, можно переложить на бумагу, сложить в столбики, как цифры в отчёте. Если есть строки и графы, значит, есть порядок. Значит, можно управлять.

На работе она установила на телефон приложение для подсчёта шагов. Коллеги смеялись, когда она в обеденный перерыв вместо привычного сидения в комнате с микроволновкой пошла кружить вокруг бизнес-центра.

— Ты чего, марафон собралась бежать? — спросила одна.

— Мне ходить надо, — ответила Наталья и сама удивилась, как твёрдо прозвучал её голос.

Вечером она снова открыла тетрадь.

«Обед: суп овощной, гречка, курица отварная. Без хлеба. Чай без сахара. Шаги: 4870. Давление вечером: 145/90. Таблетка №2 — выпила. Состояние: усталость, но горжусь собой».

Через неделю в тетради появились аккуратные таблицы. Столбики: «дата», «утреннее давление», «вечернее давление», «таблетки», «питание», «шаги», «самочувствие». Она чертила линейкой, заполняла клетки, подчёркивала зелёной ручкой удачные дни, когда давление было ближе к норме, а шагов — больше шести тысяч.

Муж подшучивал:

— У тебя прям проект.

— Это не проект, — отвечала она. — Это моя жизнь.

Но внутри действительно было ощущение «проекта». Чёткий план, измеримые показатели, понятная цель: привести давление в норму, похудеть на десять килограммов, стать «здоровым человеком». Она просматривала блоги, где люди делились историями «новой жизни», сохраняла себе списки полезных продуктов, распечатала таблицу калорийности и прикрепила к холодильнику.

Первые две недели всё шло почти образцово. Она вставала на десять минут раньше, чтобы померить давление и записать его. Завтракала овсянкой или творогом, брала на работу контейнеры с едой. В обед ходила гулять. Вечером делала лёгкую зарядку под видео на ноутбуке. Сын по видеосвязи говорил:

— Мам, ты молодец.

Она улыбалась и чувствовала, как внутри расправляются плечи.

Но жизнь не складывалась по таблице. В конце месяца в бухгалтерии начался аврал: отчёты, сроки, проверки. Она задерживалась на работе, возвращалась домой поздно, голодная и раздражённая. В один из таких вечеров она зашла в супермаркет «на пять минут» и вышла с пакетом, в котором лежали не только кефир и салат, но и багет, сыр, колбаса и шоколад.

Дома она сначала честно налила себе кефир, порезала огурец. Потом взгляд упал на багет. Ну кусочек… я же весь день почти ничего не ела. Кусочек оказался двумя толстыми ломтями с маслом и сыром. Потом она отломила полоску шоколада. Потом ещё одну.

Когда она опомнилась, на столе лежала пустая обёртка, а в животе было тяжело. В голове мгновенно включился знакомый голос: «Вот, всё. Опять. Ничего ты не можешь довести до конца».

Она села за стол, открыла тетрадь. Рука зависла над строкой «ужин». Писать «багет, сыр, шоколад» казалось признанием в провале.

Если не напишу — как будто этого не было, — мелькнуло. Но тут же другая мысль: А смысл тогда во всём этом?

Она медленно вывела: «Ужин: багет с маслом и сыром (2 больших куска), шоколад (примерно половина плитки). Давление вечером не измерила. Таблетку выпила. Состояние: злость на себя, тяжесть».

Страница выглядела испорченной. Зелёные подчёркивания прежних дней казались насмешкой. Она захлопнула тетрадь и сунула её в ящик.

На следующий день утром ей не хотелось ничего записывать. Она выпила таблетку, померила давление, увидела на тонометре 158/98, поморщилась и решила: «Потом запишу». Потом не наступило. Днём на работе кто-то принёс торт по случаю дня рождения, и она, после короткого сопротивления, взяла себе кусок. Вечером муж предложил:

— Может, пиццу закажем? Устал, не хочу готовить.

— Давай, — сказала она, хотя где-то глубоко внутри звучало «нельзя».

Две пиццы, газировка, сериал. Тетрадь так и лежала в ящике.

Через пару дней она поймала себя на том, что избегает взгляда на стол, где обычно лежала раскрытая тетрадь. Давление она мерила всё реже, таблетки иногда сдвигала по времени. «Ну что будет, если сегодня выпью попозже?» — успокаивала себя.

Однажды вечером, вернувшись домой с работы, она почувствовала, как в груди снова появляется то самое распирание, а в голове — тяжесть. Она села на диван, померила давление: 176/104. Цифры на экране показались ей огромными.

— Что у тебя? — муж выглянул из кухни.

— Нормально, — автоматически ответила она и выключила тонометр.

Ночью она проснулась от того, что сердце колотится, а в голове крутятся мысли о том, что она всё испортила. Что эти дни с багетом, тортом и пиццей перечеркнули все её усилия. Что она, как всегда, не смогла.

Утром она всё-таки достала тетрадь. Открыла на странице, где заканчивались аккуратные записи. Несколько дней пустоты зияли белым.

Она долго смотрела на них, потом написала крупно: «Перерыв. Срыв. Ела всё подряд, давление не мерила. Страшно возвращаться к записям».

Рука дрожала. Она закрыла тетрадь и вдруг расплакалась. Тихо, почти беззвучно, сидя на табуретке у стола. Слёзы капали на обложку с машинками.

Муж, зайдя на кухню, замер в дверях.

— Ты чего?

— Ничего, — выдохнула она, вытирая глаза. — Просто устала.

— Это из-за этих твоих таблиц? — он кивнул на тетрадь. — Может, не надо так себя загонять?

— А как «не загонять», если мне теперь всю жизнь с этим? — сорвалось у неё. — Если я расслаблюсь, у меня там… — она не договорила.

Он подошёл, обнял её за плечи.

— Слушай, ну ты же не робот. Ты и так молодец. Можно же иногда… ну…

— Можно иногда умереть, да? — она сказала это резко и тут же пожалела. Вид у него стал растерянный.

— Я не это имел в виду.

Между ними повисло молчание. Он налил себе чай, сел напротив, явно не зная, что сказать. Потом осторожно произнёс:

— Может, тебе ещё раз к врачу? Рассказать, что тяжело.

Она фыркнула:

— И что он скажет? «Держитесь»?

Но мысль засела. Через несколько дней у неё как раз был плановый приём у кардиолога, чтобы показать дневник и результаты повторных анализов. Она почти всерьёз думала не брать тетрадь с собой, чтобы не демонстрировать «позорные страницы». Потом всё-таки положила её в сумку.

В кабинете кардиолога было душно, окно закрыто, на подоконнике стояли два пластиковых цветка. Врач посмотрел её новые анализы, померил давление, кивнул:

— Стало лучше, но пока нестабильно. Как вы принимаете препараты?

Она поколебалась, потом вытащила тетрадь.

— Я вот… веду дневник. Но у меня тут… — она открыла на середине, где были и зелёные подчёркивания, и те строки про багет и шоколад.

Он взял тетрадь, пролистал. Остановился на записи «Перерыв. Срыв».

— Это хорошо, что вы это написали, — неожиданно сказал он.

— Хорошо? — она подняла глаза.

— Да. Потому что это правда. Никто не живёт идеально. Важно видеть, что происходит, а не делать вид, что всё под контролем. Вы же бухгалтер? — он вспомнил из карты.

— Да.

— В отчётах вы тоже иногда видите ошибки. И что вы с ними делаете?

— Исправляю, — машинально ответила она.

— А не делаете вид, что их нет. Дневник — это не тетрадь отличницы. Это инструмент. Не для того, чтобы себя ругать, а чтобы понимать, как вы живёте. И да, у вас будут дни с багетом и шоколадом. Вопрос в том, что вы делаете после.

Она молчала, чувствуя, как внутри что-то сдвигается. Он продолжил:

— Я вижу по вашим записям, что вы стараетесь. Это уже много. Но не надо превращать всё в экзамен. Вы не сдаёте мне зачёт. Вы живёте свою жизнь. Попробуйте относиться к дневнику как к наблюдению, а не к суду.

По дороге домой она вспоминала эти слова. «Не зачёт. Наблюдение». Они звучали непривычно. Всю жизнь ей казалось, что надо либо «хорошо», либо «плохо». Либо диета, либо «всё пропало».

Вечером она снова села за стол. Открыла тетрадь на сегодняшнем дне и написала:

«День 27. Утро: давление 149/92. Таблетка — да. Завтрак: гречка, яйцо, чай. Врач сказал, что дневник — не экзамен. Попробовать не ругать себя за срывы, а смотреть, что их вызывает».

Она задумалась. Что вызвало тот вечер с багетом? Усталость. Аврал. Голод. Ощущение, что «мне всё равно уже не справиться». Она аккуратно добавила: «Триггеры: сильная усталость, чувство несправедливости, что только я стараюсь».

Слово «триггеры» она подсмотрела в статье в интернете. Ей понравилось, что можно назвать это как-то по-научному, а не просто «я слабая».

Постепенно дневник стал меняться. В нём появлялись не только цифры и еда, но и короткие заметки о дне.

«Сегодня на работе начальница накричала. Хотелось вечером заесть всё сладким. Вместо этого выпила чай, съела яблоко, пошла гулять. Всё равно обида осталась».

«Выходной. Муж предложил шашлык. Сказала, что мне лучше без жирного. Он обиделся: “Ты что, с нами не человек теперь?” В итоге съела кусок, но без кожи, и много овощей. Давление вечером в норме. Чувство: и вроде не предала себя, и всё равно неприятно».

Она училась замечать не только «что съела», но и «что чувствовала». Иногда это раздражало. Проще было бы вернуться к таблицам, где всё чётко. Но что-то внутри настаивало: если она хочет жить с этим диагнозом не год и не два, а долго, ей нужно понимать себя, а не только свои показатели.

Близкие реагировали по-разному. Сын по видеосвязи спрашивал:

— Мам, как твоё давление? Ты гуляешь?

Она сначала злилась на этот контроль, потом увидела, что он искренне переживает. Они договорились, что он не будет спрашивать каждый день, а она сама будет писать ему раз в неделю короткое сообщение: «Всё стабильно» или «Были скачки, разбираюсь, почему».

Мужу было сложнее. Он то впадал в гиперзаботу, то забывал про её ограничения.

— Ты таблетки выпила? — спрашивал он по утрам, и в его голосе слышалась тревога, замаскированная под строгость.

— Я взрослая, — отвечала она. — Я сама помню.

— Я просто переживаю.

Однажды вечером они поссорились. Она пришла домой после тяжёлого дня, а на столе стояла жареная картошка с мясом.

— Я же тебе говорила, мне нельзя жареное, — устало сказала она.

— А что теперь, всю жизнь варёное есть? — вспыхнул он. — Я тоже человек, мне тоже хочется нормально поесть.

— Готовь себе, что хочешь. Я себе отдельно приготовлю.

— Ага, теперь у нас будет два ужина. Один для больной, другой для здоровых, — вырвалось у него.

Слово «больной» ударило сильнее, чем она ожидала. Она почувствовала, как в горле поднимается ком.

— Знаешь что, — сказала она тихо. — Я не выбирала это. Я не просила себе давление. И я не хочу, чтобы меня дома делили на «больную» и «здоровых».

Он замолчал, потом виновато отвёл взгляд.

— Прости. Я дурак. Просто… я боюсь. Вдруг с тобой что-то случится.

Они долго сидели молча. Потом договорились, что будут обсуждать меню заранее, чтобы не было сюрпризов. Что он может жарить себе картошку, но на столе всегда будет ещё что-то, что она может есть без страха. И что он не будет напоминать про таблетки каждый день, а она, в свою очередь, будет говорить ему, если ей плохо.

Дневник отразил и это.

«День 43. Ссора с мужем из-за еды. Поняла, что ему тоже страшно. Договорились о правилах. Вывод: мне важно говорить, чего я хочу и чего боюсь, а не ждать, что догадаются».

Были и другие срывы. В один из дней она устала настолько, что просто не выпила вечернюю таблетку. Легла спать, решив: «Ничего не будет от одного раза». Ночью проснулась от шума в ушах и тяжести в голове. Давление было высоким. Она сидела на кровати, дожидаясь, пока подействует отложенная таблетка, и думала о том, как легко она готова пренебречь собой.

Утром она честно записала:

«Забыла таблетку. На самом деле не забыла, а отложила, потому что устала. Ночью было плохо. Страшно. Вывод: не играть с этим. Но и не ругать себя целый день. Просто сделать вывод».

Постепенно строгие таблицы уступали место более мягким формам. Она всё ещё фиксировала давление и лекарства, но еду стала описывать не по граммам, а общими словами: «в основном овощи и каша, немного сладкого», «много хлеба, чувствую тяжесть». Шаги она больше не гналась за десятью тысячами. Поставила себе цель: минимум три тысячи в день, а если получится больше — хорошо, но не обязаловка.

Вместо того чтобы каждый день устраивать себе получасовую зарядку, которую она всё равно пропускала, она нашла в интернете короткий комплекс на десять минут. Его было проще вписать в утро. Иногда она делала его не весь, а только половину, и записывала в дневник: «5 минут разминки. Лучше, чем ничего».

Однажды, листая тетрадь, она заметила, что зелёных подчёркиваний стало меньше, но и резких самообвинений почти не осталось. Вместо «провал» появлялось «устала», вместо «я слабая» — «хочу поддержки».

Через несколько месяцев у неё был очередной приём у кардиолога. Анализы показали, что показатели стабилизировались. Давление всё ещё иногда поднималось, но в среднем стало ниже. Врач, пролистав её тетрадь, кивнул:

— Вижу, что вы нашли свой ритм. Это важно. Не нужен героизм. Нужна устойчивость.

Слово «устойчивость» ей понравилось. В нём было меньше пафоса, чем в «борьбе» или «победе». Оно напоминало скорее о табуретке, которая не качается, чем о марафоне.

Вечером, вернувшись домой, она не стала сразу бросаться к плите. Переоделась, надела кроссовки, взяла лёгкую куртку.

— Куда? — спросил муж из комнаты.

— Пройдусь немного. Пойдёшь со мной?

— Пошли, — он выключил телевизор без особых возражений, и она отметила это про себя как маленькую победу.

Они вышли во двор. Был тёплый, но не жаркий вечер. На детской площадке дети доигрывали в догонялки, у подъезда сидели две соседки с пакетами из магазина. Воздух был прохладный, с запахом сырой земли и чьего-то ужина из соседнего окна.

Они шли по привычному маршруту: вокруг дома, мимо школы, через небольшой сквер. Наталья чувствовала, как сердце стучит ровно, без прежнего панического надрыва. Она не считала шаги в уме, зная, что телефон тихо отслеживает их в кармане.

— Что врач сказал? — спросил муж.

— Сказал, что всё более-менее стабильно. Что важно не бросать, но и не требовать от себя идеала.

— Это хорошо, — он кивнул. — Ты… стала как-то спокойнее.

Она задумалась. Да, в ней всё ещё жила тревога. Иногда по ночам она просыпалась и прислушивалась к сердцу. Иногда, увидев на тонометре цифру чуть выше, чем хотелось бы, чувствовала, как внутри холодеет. Но рядом с этим появилось другое чувство: что она не совсем беззащитна. Что у неё есть инструменты. Таблетки, прогулки, тетрадь, в которой можно честно написать: «Сегодня было тяжело», и это не будет приговором.

Вернувшись домой, она зашла на кухню, налила себе воды. На столе лежала её тетрадь. Она открыла её на сегодняшнем дне и написала аккуратным почерком:

«День 123. Утро: давление 138/88. Таблетки — да. Днём устала, хотелось лечь и ничего не делать. Вместо этого сделала 10 минут зарядки. Вечером прогулка с мужем около 30 минут. Мы говорили о том, как будем проводить отпуск. Диагноз никуда не делся. Тревога тоже иногда возвращается. Но у меня есть опора: мои привычки, мои записи, мои люди. Я не идеальна, но я есть».

Она поставила точку, закрыла тетрадь и положила её на край стола, чтобы утром не искать. На плите тихо кипела кастрюля с гречкой, в раковине лежали две тарелки от лёгкого ужина. В комнате муж переключал каналы, выбирая фильм.

Наталья присела на табуретку, прислушалась к себе. Сердце стучало ровно. В голове не было громких лозунгов про «новую жизнь». Была простая мысль: завтра она снова померит давление, выпьет таблетки, запишет в тетрадь, что ела и как себя чувствовала. Может быть, снова сорвётся на сладкое. Может быть, пройдёт лишний круг вокруг дома.

И в этом «может быть» не было больше ощущения катастрофы. Была жизнь, которую она постепенно училась принимать такой, какая она есть, вместе с таблицами, ошибками и маленькими, но настоящими шагами вперёд.

Спасибо, что читаете наши истории

Если вы увидели в этой истории что-то своё, напишите об этом в комментариях — мы ценим такую откровенность. Поделитесь текстом с теми, кому он может понравиться. При желании поддержать наш авторский труд можно через кнопку «Поддержать». Спасибо каждому, кто уже откликнулся и помогает нам. Поддержать ❤️.

За окном ещё только ставили ёлочные базары, а у Нины Петровны уже чесались руки потянуть со шкафа старую тетрадь в зелёном переплёте. В этой тетради жили все её Новые годы за последние тридцать лет: меню, количество гостей, пометки «понравилось» или «съели так себе». Она в очередной раз потянулась к дверце, но рука остановилась в воздухе.

Плечо ныло после вчерашних пакетов из магазина. Она всего-то принесла картошку, лук и масло по скидке, а будто мешки с цементом тащила. Села на табурет, подложила под спину сложенное полотенце и прислушалась к себе. В груди было знакомое предновогоднее волнение, но вперемешку с тяжёлым ощущением: опять всё на ней.

Каждый год одно и то же. Сначала звонки: «Мам, ну ты как всегда? Мы к тебе, да?», «Бабуль, я могу только после обеда, у нас смена». Она говорила: «Конечно, приезжайте, всё будет». Потом списки продуктов, толкотня в супермаркете, очереди в мясном, потом сутками на ногах на кухне. К полуночи спина горит, ноги гудят, а все хвалят салатики и шутят: «Ну, без бабушкиного оливье Новый год не Новый год». И никто как будто не замечает, что это не само собой нарезалось.

В прошлом году она, помнится, даже не досидела до курантов. Села на диван на минутку, включила телевизор — и очнулась уже под утро, в платье, с не снятыми очками. На столе пустые тарелки, в раковине гора посуды. Дети ушли, поцеловав её в щёку: «Мам, мы помыли кое-что, остальное ты уж как-нибудь». Как-нибудь. Она тогда молча закатала рукава и мыла до рассвета.

Сейчас воспоминание кольнуло. Она встала, всё-таки достала зелёную тетрадь, открыла на странице с прошлогодним меню. Оливье, селёдка под шубой, заливное, холодец, два вида мяса, картошка, закуски. На полях её аккуратным почерком: «Много. Устала сильно».

«Ну и дура», — подумала она про себя, но без злости, а как про кого-то, кого жалко. Села обратно, тетрадь оставила раскрытой на столе. На кухне пахло вчерашним супом и свежевыстиранными полотенцами, батарея шипела. Из комнаты доносился голос диктора: шли новости, кто-то где-то открывал ледовые городки, кто-то спорил о пенсиях.

Нина Петровна сняла очки, протёрла платком. Семьдесят два. В поликлинике врач говорил: «Берегите себя, не таскайте тяжёлое». А Новый год у них будто без тяжёлого и не получался.

Телефон зазвонил в комнате. Она неторопливо пошла, чувствуя, как тянет поясницу. На экране высветилось: «Света».

— Алло, доченька.

— Мам, привет. Ну что, как ты? Готовишься? — в голосе у Светы звучало привычное предвкушение. У той в офисе уже, наверняка, мандарины на каждом столе.

— Да пока нет, — ответила Нина Петровна и сама удивилась твёрдости в своём голосе.

— Как это нет? Мам, у нас же как всегда? Мы с Серёжей и с ребятами. Костя обещал фейерверк привезти, а Лизка уже платье выбрала. Ты только скажи, что купить, я заеду.

Вот он, момент, подумала Нина Петровна. Сейчас она скажет «как всегда» или…

— Свет, — перебила она. — В этом году будет не как всегда.

На том конце повисла короткая пауза.

— В смысле? Ты куда-то собралась? — насторожилась дочь.

— Никуда я не собралась. Я просто… Я решила, что больше не буду одна всё тянуть. Я составлю список. Кто что готовит. Каждый своё. Я оливье сделаю и ещё пару вещей. Остальное — по очереди.

Она услышала, как Света выдохнула.

— Мам, ну ты чего… — голос стал мягче. — Да мы же тебе помогаем.

— Помогаете, — согласилась Нина Петровна. — Когда уже всё почти готово. А закупки? А ночь перед этим? Я в прошлом году еле живая была.

Света помолчала.

— Ладно, давай так, — сказала она. — Ты напиши, что надо. Я распределю между всеми.

— Нет, — Нина Петровна удивилась собственной упрямости. — Я сама распределю. И каждому лично скажу.

Света хмыкнула.

— Прям революция у нас. Ну хорошо. Только не перегни палку, а то папа обидится, что без его фирменного холодца.

При упоминании бывшего мужа Нина Петровна машинально взглянула на угол комнаты, где стоял старый торшер. Папа, то есть Виктор Павлович, уже десять лет как жил отдельно, но на Новый год приходил всегда. Со своим холодцом, бутылкой коньяка и неизменным: «Ну что, Ниночка, опять ты одна тут пашешь».

— Папа пусть свой холодец и делает, — сказала она. — И принесёт готовый.

— Ты ему сама скажешь? — уточнила Света.

— Сама.

— Ну, смотри. Я тогда жду список, ладно? Мне на почту или в мессенджер?

— На бумаге, — неожиданно для себя сказала Нина Петровна. — Приезжай в воскресенье, я тебе дам. И остальным тоже.

Повесив трубку, она ещё немного постояла с телефоном в руке. В животе неприятно сжалось: а вдруг действительно подумают, что она капризничает? Что стареет и вредничает? Но другая мысль, тихая, упрямая, шептала: «А ты имеешь право».

Вечером она достала чистый блокнот и села за кухонный стол. Тетрадь с прошлогодним меню лежала рядом, как подсказка. Она аккуратно написала наверху: «Новый год. Распределение блюд».

Сначала привычно вывела: «Оливье — Нина Петровна». Потом остановилась и перечеркнула. Написала рядом: «Оливье — Света». Сама себе оставила селёдку под шубой и запечённую курицу. Холодец — «Виктор Павлович». Салат с креветками, который обожала внучка Лиза, — «Костя». Закуски, нарезка — «Серёжа». Десерт — «Лиза, по желанию».

Она долго сидела над этим списком, как генерал над картой. Вставала, ходила по кухне, возвращалась и снова переписывала. В конце концов получилось нечто, что её более-менее устраивало. Главное правило было одно: у каждого взрослого — своя ответственность.

В воскресенье Света пришла с пакетом мандаринов и сыром.

— Я только на час, мам, — с порога сказала она, снимая сапоги. — У нас у Лизки репетиция.

— Садись, — Нина Петровна пододвинула к ней стул и положила перед ней листок. — Вот.

Света наклонилась, прочитала. Брови поползли вверх.

— Ого. Прям план операции.

— Не операции, а праздника, — поправила её Нина Петровна. — Чтобы без истерик и без ночёвок на кухне.

Света пробежалась глазами по строкам.

— Оливье — я? — переспросила она. — Мам, но его же всегда ты…

— Вот именно, что всегда я, — спокойно ответила Нина Петровна. — Ты же умеешь. Картошку сварить, яйца почистить. Ничего сложного.

— Я умею, просто… — Света почесала нос. — Просто у меня же работа до тридцатого. Я буду как выжатая.

— А я нет? — тихо спросила Нина Петровна.

Света вздохнула и откинулась на спинку стула.

— Ладно, — сказала она. — Сделаю. Только ты мне свой рецепт продиктуешь, хорошо?

— Продиктую, — кивнула Нина Петровна. — И запишешь себе. А то ты всё: «Мам, как там?»

— А Костя? — Света ткнула пальцем в строчку. — Салат с креветками. Он же вообще не готовит.

— Научится, — отрезала Нина Петровна. — Ему двадцать два, не маленький. Пусть хоть раз не только ест.

Света усмехнулась.

— Ты прям решила нас воспитывать под старость лет.

— Не вас, а себя, — вырвалось у Нины Петровны. Она сама удивилась этим словам, но назад брать не стала.

Света посмотрела на неё внимательнее.

— Мам, ты не обижайся, если кто-то забудет, ладно? — мягко сказала она. — Мы же не со зла. Мы привыкли, что ты всё можешь.

— А я не могу всё, — тихо ответила Нина Петровна.

Они ещё немного поговорили о подарках, о том, что Лиза выросла из прошлогоднего платья, и Света убежала, сунув листок в сумку.

Через день позвонил Виктор Павлович.

— Ниночка, дочь мне твой указ зачитала, — в трубке поскрипывал его смешок. — Холодец, значит, мой. Ну, это я умею.

— Только готовый приноси, — предупредила она. — Не так, что приедешь и будешь у меня тут на кухне колдовать.

— Да-да, я всё понял. Ты чего, устала? — голос его стал чуть серьёзнее.

— Устала, — честно сказала она.

Он помолчал.

— Ну, правильно, — наконец сказал он. — Ты и так всю жизнь на плите. Ладно, я сделаю, чтоб все ахнули.

Сын Серёжа отреагировал коротко в семейном чате: «Принято. Нарезка, сыр, колбаса, овощи — беру на себя». Костя ответил смайликом и написал: «А что туда, в этот салат, вообще кладут?» Лиза прислала картинку торта и подписала: «Я попробую испечь вот это, бабуль, только ты меня не ругай, если криво выйдет».

Чем ближе был праздник, тем сильнее Нина Петровна лавировала между облегчением и тревогой. Она ловила себя на том, что мысленно всё равно пересчитывает: хватит ли мяса, не забудут ли хлеб, не купят ли вместо хорошей колбасы какую-нибудь резиновую. Руки сами тянулись написать «запасной список» и тихонько всё докупить.

Но каждый раз она останавливалась. Подходила к окну, смотрела на двор, где уже горели гирлянды на ёлке у подъезда, и говорила себе: «Ты же сама решила. Доведи до конца».

За три дня до Нового года она всё-таки пошла в магазин. Купила то, что значилось за ней: свёклу, морковь, селёдку, курицу, немного мандаринов «для себя». Пакеты были лёгкие, но всё равно к подъезду она подошла с остановками. На лестничной площадке соседка с пятого этажа, Валентина, курила, приоткрыв окно.

— О, Нина, опять готовишься? — кивнула она на пакеты.

— В этот раз поменьше, — ответила Нина Петровна. — Дети сами будут.

— Дожила, — усмехнулась Валентина. — Я вот своей сказала: не хотите салата — заказывайте пиццу. Я в этом году отдыхаю.

Нина Петровна улыбнулась. «Не хочу пиццу, — подумала она. — Хочу, чтобы мой салат был, но не ценой собственного позвоночника».

Тридцать первого числа она проснулась рано, как всегда. Тело по привычке готовилось к забегу, но в этот раз на кухне её ждали только кастрюля с уже сваренной свёклой и миска с маринованной селёдкой. Она поставила чайник, сделала себе бутерброд с сыром и села за стол. Тишина была непривычная.

Она нарезала овощи, укладывала слоями шубу, аккуратно промазывая каждый слой майонезом. Руки двигались уверенно, без спешки. Часы на стене показывали девять утра, а она уже почти закончила оба своих блюда. В духовке тихо шипела курица.

В какой-то момент она поймала себя на том, что напевает. Какую-то старую песню, которую слушали когда-то с Виктором Павловичем на магнитофоне. Она остановилась, прислушалась к себе. Легче. Правда легче.

К полудню кухня была в относительном порядке, на столе — покрытая плёнкой селёдка под шубой, остывающая курица, в холодильнике — аккуратно разложенные по контейнерам нарезанные овощи для салата, которые Света просила подготовить «если тебе не сложно». Нина Петровна всё-таки не выдержала и почистила картошку и яйца. Но смешивать, резать, заправлять — это уже не её.

К двум часам дня позвонила Света.

— Мам, я выезжаю. Я всё купила, но оливье буду у тебя резать, ладно? Я не успеваю дома.

— Ладно, — вздохнула Нина Петровна. — Только ты приедешь и сразу за него.

— Обещаю.

Первыми приехали Серёжа с женой и маленьким сыном. Принесли огромный пакет с колбасой, сыром, овощами и хлебом.

— Мам, я всё сам нарежу, ты не лезь, — сказал Серёжа, целуя её в щёку. — Где у тебя доски?

— Там, в ящике. И ножи там же, — ответила она, чувствуя странную гордость: сын, который всегда отмахивался от кухни, сейчас уверенно раскладывает продукты.

Вскоре подтянулся Виктор Павлович с кастрюлёй, обмотанной полотенцем.

— Держи, — важно сказал он, ставя её на стол. — Это произведение искусства. Чеснок, лаврушка, всё как ты любишь.

— Спасибо, — кивнула она. — Поставь в холод, только не на нижнюю полку, там курица.

Он привычно двинулся к холодильнику, потом остановился и повернулся к ней.

— Слушай, а где тазик с оливье? — спросил он. — Я что-то не вижу.

— Его ещё нет, — ответила она. — Света привезёт и сделает.

— А, — протянул он, явно удивлённый. — Ну, прогресс.

Света с Костей и Лизой ввалились ближе к четырём, запыхавшиеся, с пакетами.

— Мам, прости, пробки, — сразу начала оправдываться Света. — Я всё купила, но нарезать не успела. Сейчас-сейчас.

Кухня быстро наполнилась людьми. Серёжа строгал колбасу, Света шуршала пакетами, вытаскивая картошку, яйца, горошек. Костя стоял у стола с телефоном в руках и читал рецепт салата с креветками.

— Тут написано, надо обдать их кипятком, — бормотал он. — А у нас они уже варёные или нет?

— Дай сюда, — Нина Петровна взяла у него пакет, посмотрела. — Варёно-мороженые. Разморозь и обсуши. И не пересоли.

— А как не пересолить? — искренне спросил он.

— Пробовать надо, — вмешалась Лиза, которая уже разложила на подоконнике коробку с ингредиентами для торта. — Ты же не робот.

Нина Петровна усмехнулась. Её кухня, которая раньше была её личным полем боя, превратилась в шумную мастерскую. Она то и дело ловила себя на том, что хочет всех построить, отобрать ножи и показать, как «правильно». Но каждый раз останавливалась.

В какой-то момент Света, нарезая огурцы, бросила через плечо:

— Мам, а где у тебя большая миска для салата?

— Там же, где и всегда, — автоматически ответила Нина Петровна.

— Я не вижу.

Она вздохнула, встала и пошла показывать. В шкафу действительно было трудно что-то найти: за год там накопились банки, крышки, какие-то коробки.

— Надо будет потом разобрать, — пробормотала она, протискиваясь между Серёжей и Костей.

— Вместе разберём, — неожиданно сказал Серёжа. — После праздников.

Она на секунду застыла, потом кивнула.

К шести часам кухня напоминала поле после сражения. На столе — обрезки овощей, капли майонеза, пустые банки, ножи. Зато в холодильнике выстраивались в ряд миски и тарелки с готовыми блюдами. Оливье, правда, всё ещё не было.

— Свет, ты скоро? — не выдержала Нина Петровна.

— Да я уже почти, — ответила та, торопливо досыпая горошек. — Только майонез добавить.

— Ты его посоли, попробуй, — напомнила Нина.

— Мам, я не маленькая, — огрызнулась Света, но тут же смягчилась: — Прости, я просто устала.

Нина Петровна промолчала. Внутри поднималась знакомая тревога: времени до боя курантов оставалось не так много, а ещё надо было накрыть на стол, нарядиться, привести в порядок комнату. Раньше в это время она уже бегала между кухней и гостиной, поправляя скатерть и проверяя, не забыл ли кто-то салфетки. Сейчас же она стояла у раковины и мыла пару тарелок, глядя, как дети суетятся вокруг.

В гостиной внучка Лиза устанавливала на журнальном столике свой торт. Крем лёг неровно, один край чуть осел.

— Бабуль, он какой-то кривой, — расстроенно сказала она.

— Зато свой, — ответила Нина Петровна. — И вкусный будет. Не магазинный.

Лиза улыбнулась.

К восьми вечера все наконец-то расселись за столом. Сквозь шторы пробивался свет фонарей, на подоконнике стояла маленькая искусственная ёлка, украшенная старыми игрушками. На столе теснились тарелки: холодец Виктора Павловича, селёдка под шубой, курица, нарезка, салат с креветками, который Костя всё-таки осилил, и, конечно, оливье, которое Света доделала в последний момент.

— Ну что, — поднял бокал Виктор Павлович. — За нашу Нину. Без неё никакой Новый год не Новый год.

Нина Петровна уже приготовилась к обычной волне благодарностей за её труд, но в этот раз он продолжил:

— И за то, что она наконец-то нас всех построила. Правильно сделала.

За столом раздался смех, кто-то чокнулся, кто-то кивнул. Нина Петровна почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Мам, правда, — сказала Света, наклоняясь к ней. — Ты молодец. Я пока этот тазик резала, поняла, что ты у нас герой.

— Герой — это Костя, — вставил Серёжа. — Он креветки не сжёг.

— Это потому что бабушка следила, — не согласился Костя.

— Я только подсказала, — возразила Нина Петровна.

Все говорили, смеялись, чокались. Лиза рассказывала про свою школьную ёлку, Серёжа спорил с Виктором Павловичем о футболе, Света жаловалась на начальника. Нина Петровна ловила отдельные фразы, смех, стук вилок. Она чувствовала усталость, но не ту, вязкую, когда ноги не держат, а обычную, вечернюю. И ещё — странное облегчение. Она не бежала каждые пять минут на кухню, не проверяла духовку, не подогревала бесконечные порции.

Ближе к одиннадцати Серёжа поднялся из-за стола.

— Я сейчас посуду чуть разгружу, — сказал он и утащил в кухню несколько тарелок.

— Да оставь, потом, — по привычке сказала Нина Петровна.

— Мам, сиди, — отрезал он. — У тебя сегодня выходной.

Слово «выходной» коснулось её почти физически. Она хотела возразить, но остановилась. Посидела, прислушалась к себе. Непривычно, но приятно.

За пять минут до полуночи все собрались у телевизора. Лиза встала рядом с бабушкой, взяла её за руку.

— Ты не уснёшь? — шепнула она.

— В этот раз точно нет, — улыбнулась Нина Петровна.

Когда куранты пробили двенадцать, все чокнулись бокалами. Кто-то загадывал желания, кто-то кричал «ура». Нина Петровна просто стояла и смотрела, как в окне вспыхивают фейерверки. В голове не было ни списков, ни рецептов. Только одна тихая мысль: «Я тоже человек. И меня видно».

После полуночи кто-то вышел во двор запускать салют, кто-то остался пить чай. В кухне снова образовалась гора посуды. Нина Петровна автоматически встала, чтобы её разобрать, но в этот момент Света перехватила её за локоть.

— Мам, сядь, — сказала она. — Мы сами. Правда.

— Да я только тарелки сполосну…

— Нет, — вмешался Серёжа. — Ты уже своё отмыла.

К ним присоединился Костя с закатанными рукавами.

— Я тоже, — сказал он. — Я вообще сегодня главный по креветкам и тарелкам.

— А я по торту, — добавила Лиза, унося в кухню пустую форму.

Нина Петровна постояла в дверях, наблюдая, как они возятся у раковины, как Света спорит с Серёжей, в какую сторону ставить сушилку, как Костя шутит, что посуда — это медитация. Она хотела вмешаться, подсказать, где удобнее, но вовремя прикусила язык. Повернулась и пошла в комнату.

Она села в своё кресло у окна, подоткнула под спину подушку. В комнате ещё пахло едой и мандариновой кожурой. На телевизоре шла концертная программа, но звук был почти не слышен из-за шума на кухне. Она слушала голоса своих детей и внуков, как далёкий, но родной гул.

Часам к двум ночи гости начали собираться. Лиза зевала, прижимая к себе пакет с кусочком своего торта.

— Бабуль, спасибо за праздник, — сказала она, обнимая Нину Петровну. — И за то, что ты мне дала испечь. Я в следующий раз сделаю ровнее.

— И так красиво, — ответила Нина. — Главное, что ты сама.

Света поцеловала её в щёку.

— Мам, правда, ты сегодня молодец. Я поняла, что мы тебя… ну… воспринимали как… — она запнулась, подбирая слово. — Как нечто само собой разумеющееся. Прости.

— Живи, — отмахнулась Нина Петровна, но внутри что-то мягко оттаяло.

Серёжа, надевая куртку, сказал:

— Мам, мы со Светой договорились. В следующем году давай у нас. У тебя отдых будет. А мы всё сами.

— Посмотрим, — ответила она. — Год длинный.

Виктор Павлович задержался на минуту дольше всех. Стоял в прихожей, натягивая шарф.

— Слушай, Нина, — сказал он, — ты правильно сделала. Я вот думал, что мы тебя впрямь загоняли. А ты молчала.

— А что говорить, — пожала она плечами. — Вы же не со зла.

— Не со зла, да, — согласился он. — Но всё равно. Если что, ты мне звони. Я хоть холодец привезу.

— Привозил уже, — усмехнулась она.

Когда за ними закрылась дверь, в квартире наступила тишина. В кухне на столе остались пара тарелок, пара бокалов, но горы посуды не было. Мусор вынесли, салаты убрали в холодильник. На столе в комнате сиротливо стояла тарелка с парой кусочков колбасы и огурцом.

Нина Петровна прошла по квартире, выключая лишний свет. На кухне остановилась, посмотрела на чистую раковину. Пару тарелок всё-таки сполоснула — по старой привычке не смогла оставить до утра. Но это заняло у неё пять минут, не больше.

Перед сном она заглянула в холодильник. На полках стояли аккуратные контейнеры с остатками салатов, завернутая в фольгу курица, кастрюля с холодцом. Она вдруг поняла, что не знает, как Света солила оливье, не пробовала его до конца. И это почему-то показалось ей важным: праздник прошёл и без её тотального контроля.

Утром первого января она проснулась не от боли в спине, а от света, пробивающегося через шторы. Часы показывали девять. Тишина. Никто не звонил, не спрашивал, где что лежит.

Она потянулась, прислушиваясь к телу. Ноги немного нили, но не ломило. Голова была ясной. Она встала, накинула халат и пошла на кухню. Поставила чайник, на автомате достала из холодильника контейнер с оливье. Положила себе в маленькую миску, села за стол.

Салат был чуть более солёный, чем она делала обычно, и моркови в нём было многовато. Но он был вкусный. Вкус Светиных рук, не её.

Она ела и думала о вчерашнем вечере. О том, как Серёжа мыл тарелки, как Костя возился с креветками, как Лиза гордилась своим тортом. О словах Светы: «Мы привыкли, что ты всё можешь». И о том, что теперь они, похоже, начинают привыкать к другому.

На подоконнике лежал её листок с распределением блюд. Кто-то из детей положил его туда вчера. Она взяла его, разгладила. На полях кто-то ручкой дописал: «Торт — Лиза». Она улыбнулась.

Листок уже не казался ей военным приказом. Скорее договором. Неполным, несовершенным, но настоящим.

Она сложила его вдвое и убрала в зелёную тетрадь, между страницами с прошлогодним меню. Пусть лежит там, как отметка: с этого года всё немного иначе.

На плите тихо зашипел чайник. Нина Петровна налила себе чай, добавила ломтик лимона. Села к окну, отодвинула штору. Во дворе дети лепили снеговика, кто-то выгуливал собаку, на ветках деревьев поблёскивал иней.

Она сделала глоток, почувствовала, как тепло разливается по груди. Впереди был новый год, полный своих забот, врачей, счетов, мелких радостей. Никто не обещал, что дальше будет легко. Но одно она знала точно: на следующий Новый год она снова достанет тетрадь. И снова напишет список.

Только теперь — не из чувства долга, а из уважения к себе.

Она откинулась на спинку стула, прислушалась к тишине квартиры и к далёкому детскому смеху из двора. И вдруг очень ясно почувствовала: её жизнь — это не только кухня. И это знание, тихое и упрямое, оказалось лучшим новогодним подарком, который она могла себе сделать.

Ваше участие помогает выходить новым текстам

Спасибо, что провели с нами это время. Поделитесь, пожалуйста, своим взглядом на историю в комментариях и, если не сложно, перешлите её тем, кому она может понравиться. Поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы от всего сердца благодарим тех, кто уже помогает нашему каналу жить и развиваться. Поддержать ❤️.

С утра шёл мокрый снег — лип к сапогам, к перилам, к табличке над входом: «Муниципальное учреждение дополнительного образования». К обеду подморозило, и рыхлая каша стала твёрдой коркой, скрипящей под ногами.

Сергей Петрович поднялся по ступеням, держась за холодные перила. В кармане позвякивали ключи, на плече тянула сумка: термос, контейнер с гречкой, блокнот. В вестибюле пахло сырой тряпкой для пола и тёплой пылью от старых батарей — той самой, что поднимается, когда металл нагревается после долгого простоя.

Лампочка под потолком горела тускло-жёлтым светом, будто ей самой хотелось спать.

Он снял шапку, повесил на крючок и машинально провёл пальцами по седой щетине на затылке. В зеркале за стойкой на него посмотрел мужчина под семьдесят: широкое лицо, нос картошкой, глаза усталые, но не злые. На воротнике куртки пристыл снег.

— Ну что, герой, — тихо сказал он себе. — Последняя смена в году.

На стуле у стола сидела дневная вахтёрша — Людмила Семёновна, в шерстяной безрукавке. Она уже собиралась: натянула перчатки без пальцев, складывала в пакет яблоки, мандарины и какие-то бумаги.

— Опоздал, — сказала она без укора. — Я уже думала, придётся мне тут до салютов сидеть.

— Автобус на перекрёстке встал, — объяснил Сергей Петрович. — Там опять яму не заделали, как всегда.

— Яма у нас везде, — вздохнула Людмила Семёновна. — Ладно. Принимай хозяйство.

Они пересели за стол, открыли журнал приёма-передачи, заполнили строки, расписались.

— Камеры работают, сигнализация в норме, — привычно перечислила она. — Кружки отменены, каникулы до десятого. В актовом ёлку не разобрали до конца — времени не хватило. И в кабинет директора не лезь: электрик обещал после праздников, проводка там чудит.

— Понял, — кивнул Сергей Петрович.

— Звонки будут, — добавила она. — Все забывают, что мы формально «на адресе» даже когда закрыто. Ты у нас спокойный, объяснишь.

Он хмыкнул: дипломат из него был так себе, но голос действительно у него был ровный. Под такой голос люди ругались меньше.

— Домой? — спросил он.

— Домой, — улыбнулась она. — Внучка придёт, будем салаты мешать. А ты чего опять на праздник записался?

Сергей Петрович пожал плечами.

— Мне тут спокойнее. И доплата.

Людмила Семёновна посмотрела внимательнее, но не стала расспрашивать.

— Если что — звони. Но лучше не звони. Я сегодня хочу без форс-мажоров.

Дверь за ней хлопнула, и коридор сразу стал тише. Остался глухой гул вентиляции да редкие щелчки батарей.

Сергей Петрович достал из сумки термос, кружку, контейнер. Поставил всё аккуратно, как всегда. Снял часы, положил рядом. Три часа дня. До полуночи — как до Луны.

Он налил чаю. Соседка тётя Нюра недавно принесла ему сушёный зверобой — «для нервов». Нервы у Сергея Петровича были спокойные, но травяной запах нравился.

Телефон на столе звякнул — старенький аппарат с наклейкой «Вахта».

— Муниципальное учреждение, вахта, — сказал он.

— Здравствуйте, — торопливый женский голос. — А у вас сегодня занятия есть? Мы на английский ходим…

— Сегодня нет. Каникулы до десятого, — ответил он мягко. — Вам педагог не звонил?

— Нет… Мы уже почти оделись.

— Тогда снимайте куртки и чай пейте, — сказал он. — По такому снегу ходить — только простужаться. Тут сегодня темно и скучно.

Женщина рассмеялась, поблагодарила, поздравила с наступающим.

После этого было ещё два звонка: одна мама ругалась, что «никого не предупредили», другой мужчина уточнял про бухгалтерию. Сергей Петрович терпеливо повторял одно и то же: учреждение закрыто, все ушли, на месте только дежурный.

К шести окончательно стемнело. За стеклянной дверью улица размывалась мокрым воздухом, фары тянулись полосами. Сергей Петрович устроился поудобнее, включил маленький телевизор в углу стола — звук почти до нуля, пусть просто мигает.

Дома его никто не ждал. Жена умерла пять лет назад. Сын жил в другом городе, звонил редко: работа, дети, ипотека. Внука Сергей Петрович видел два раза живьём и ещё пару раз по видео. Вроде родные — а как будто по ту сторону стекла.

К семи вестибюль ожил: дверь скрипнула, впуская холод и хлопья снега. Ввалился курьер в красной куртке с коробкой в руках. От ветра глаза у него были красные.

— Здравствуйте, — выдохнул он, отряхивая ботинки. — Доставка.

— Кому? — спросил Сергей Петрович.

Курьер посмотрел в телефон.

— «Муниципальное учреждение…» — прочитал он. — На имя Татьяны Викторовны. «Поздравление дежурной смене». Пицца. Оплачено.

Сергей Петрович моргнул.

— Татьяна Викторовна… бухгалтер? — уточнил он.

— Не знаю, — честно сказал курьер. — Мне главное вручить.

Сергей Петрович усмехнулся.

— Понял. Это, видимо, директор своим оставшимся. Только предупреждать забыли. Давай сюда, распишусь.

Курьер облегчённо выдохнул, протянул коробку.

— Спасибо вам. А то за возврат ругают. С наступающим!

— И тебя, — сказал Сергей Петрович.

Курьер уже уходил, но оглянулся на пустой холл.

— Вы тут один?

— Почти, — ответил Сергей Петрович. — Пока один.

Курьер кивнул и исчез за дверью.

Коробка приятно грела ладони. Сергей Петрович открыл крышку: пар поднялся вверх, запах сыра и теста заполнил будку.

— Ну, директорша, — пробормотал он. — Спасибо, что вспомнила.

Он съел один кусок, второй — и тут дверь снова скрипнула.

Вошла Зина — уборщица, лет сорока, в тёмной куртке. Щёки красные, пальцы в вязаных перчатках, влажные от снега.

— Ой, — сказала она, увидев пиццу. — Я вовремя?

— Здрасте, Зина. Ты чего? Сегодня ж… — он запнулся. — Хотя да, у нас же «дежурные часы».

— Праздничная ставка, — коротко ответила она. — Сказали: кто хочет — может выйти. После праздников дети набегут, а тут полы… сами знаете.

Она подула на пальцы.

— Пахнет вкусно, — призналась она.

— Директор, похоже, прислала «на дежурных», — Сергей Петрович подвинул коробку ближе. — Будешь?

— Я на работе не ем… — автоматически начала она, но взгляд её снова упал на парящую начинку. — Хотя… Новый год же.

Он не стал уговаривать — просто подвинул коробку ещё.

Зина взяла небольшой кусок, осторожно откусила.

— Горячая, — удивилась она. — Как в кино.

— В кино обычно хуже, — усмехнулся Сергей Петрович.

Зина засмеялась звонко, почти по-девичьи.

— Ладно. Я пошла туалеты и коридор, — сказала она, доедая. — Если что — кричи.

— Куда кричать-то, — ответил он. — Тут кроме нас никого.

Она ушла, ведро загремело по плитке. Вдалеке зашуршала вода.

К половине девятого дверь открылась снова. На пороге стоял молодой мужчина в очках и с рюкзаком. Дышал сбивчиво, будто бежал.

— Здравствуйте. Я… к Татьяне Викторовне, в бухгалтерию, — быстро сказал он. — Мне очень надо. Она сказала, оставит на вахте.

— Бухгалтерии нет, — спокойно ответил Сергей Петрович. — Все ушли.

— Я знаю, — мужчина поправил очки дрожащей рукой. — Но там справка. Для банка. Мне надо сегодня загрузить в личный кабинет до конца суток, иначе заявку закроют. У нас крайний день года.

Сергей Петрович посмотрел на него внимательнее: лицо напряжённое, губы пересохли.

— Фамилия?

— Сафронов.

Сергей Петрович открыл шкафчик с конвертами. Там, среди нескольких папок и пакета с ключами от кабинетов, лежал белый конверт с аккуратной надписью: «Сафронов. На вахту».

— Есть, — сказал он, протягивая. — Ваша Татьяна Викторовна не обманула.

Сафронов выдохнул так, будто с него сняли мешок.

— Спасибо. Вы не представляете… Я думал, всё, — он сглотнул. — Я вам… могу конфеты оставить? Детям купил.

— Детям и оставь, — отмахнулся Сергей Петрович. — Домой иди. Не трать праздник на коридоры.

Сафронов кивнул, улыбнулся неловко.

— С наступающим вас. Пусть у вас всё будет… нормально.

— Спасибо. И тебя.

Когда дверь закрылась, Сергей Петрович несколько секунд смотрел на стекло, за которым мелькали огни и снег. На душе стало чуть теплее — не от пиццы даже, а от того, что его присутствие кому-то оказалось важным.

Зина заглянула на минуту, мокрая и усталая.

— Слушай, — сказала она, — у тебя там ещё осталось?

— Осталось. Давай, пока не остыло.

Они посидели вдвоём, ели молча. Потом Зина неожиданно сказала, вытирая пальцы салфеткой:

— Сын сегодня к тёще уехал. «Так удобнее». А я ему: «А я?» А он: «Мам, ты же всё равно на работе». Ну я и пришла. Чтобы уж… правда.

Она улыбнулась, но усталость в улыбке не спряталась.

— У меня внук в другом городе, — сказал Сергей Петрович. — По телевизору посмотрю и ладно.

— Телевизор — это не люди, — вздохнула Зина.

— Иногда и лучше, — усмехнулся он. — Хоть не спорит.

— Спорит, — фыркнула она. — Только тебя не слушает.

К десяти Зина закончила уборку.

— Я побегу, — сказала она, застёгивая куртку. — А то метро закроется — застряну с тобой до утра.

— Застряла бы — пиццу доели, — сказал он.

— Не, — отрезала она. — Я хочу оливье. С наступающим, Серёжа.

— И тебя.

Когда она ушла, тишина стала густой. В холле слышно было, как тикают его наручные часы на столе.

Телевизор уже показывал предновогоднюю трансляцию: Красная площадь, люди в шапках, ведущие кричат в микрофоны. Сергей Петрович убавил звук ещё сильнее.

Без пятнадцати двенадцать дверь снова скрипнула.

На пороге стояла девушка лет двадцати пяти в длинном пуховике, с большим пакетом в руках. На ресницах — мокрый снег, щёки влажные, то ли от ветра, то ли от слёз. Внутри пакета что-то звякнуло — возможно, ёлочные шары.

— Здравствуйте, — сказала она и оглянулась на пустой холл. — А… у вас тут «ёлка желаний» ещё идёт?

Сергей Петрович нахмурился.

— Какая «ёлка»?

— Ну… — она сглотнула. — Мне в чате волонтёров скинули адрес. Сказали, что сегодня до двенадцати можно привезти подарки: детям сотрудников и из соседнего приюта, кто без семьи. Я… — она сжала пакет. — Я обещала привезти. Потом телефон сел, я, кажется, не увидела, что что-то поменялось.

Сергей Петрович медленно выдохнул.

— Девушка… сегодня тут ничего нет. Учреждение закрыто. Все разъехались ещё днём. Если и планировали — значит, отменили или перенесли.

Она кивнула, будто и ожидала такого ответа.

— Понятно, — сказала тихо. — Извините. Я тогда пойду.

Она повернулась к двери, и в этот момент Сергей Петрович вдруг понял, что вот сейчас она выйдет — и дальше будет только снег, пустая улица и её мокрые глаза. Он сам не понял, откуда взялись слова.

— Подождите, — сказал он.

Она остановилась.

— У меня чай есть, — он кивнул на стол. — И пицца. Если вы не спешите. Переждать хотя бы куранты. На улице мерзко.

Девушка посмотрела на него удивлённо.

— Я вас не стесню?

— Кого ты стеснишь, — сказал он. — Стены?

Она нерешительно подошла, сняла пуховик. Под ним оказался свитер с оленями.

— Я Настя, — сказала она, садясь на край стула.

— Сергей Петрович.

Он налил ей чаю и пододвинул коробку.

— Спасибо, — сказала Настя так, будто благодарила не за чай, а за то, что он вообще её заметил.

Несколько минут они ели молча. За окном в небе вспыхивали редкие огни салютов.

— Я не хотела домой, — призналась Настя наконец. — Там… слишком тихо. И слишком много мыслей. Я увидела эту «ёлку», подумала: приду, отдам, будет хоть какое-то ощущение, что я кому-то нужна. А получилось вот так… глупо.

— Не глупо, — сказал Сергей Петрович. — Человеку иногда надо просто быть рядом с людьми. Даже если это чужие люди.

Она посмотрела на него благодарно.

— А вы почему здесь? В такой день?

Он пожал плечами.

— Кому-то надо сидеть. Сигнализация, ключи, всё такое. А мне… — он замялся. — Мне и тут нормально.

— Тут к вам хоть кто-то заходит, — тихо сказала Настя.

— Вот ты зашла, — ответил он и сам удивился, что сказал это почти с улыбкой.

На экране появился президент. Сергей Петрович сделал звук ещё тише.

— Вы не будете слушать? — спросила Настя.

— Я и так знаю, что он скажет, — ответил он. — Главное — куранты.

Они сидели молча. Потом зазвенели куранты.

Сергей Петрович поднял кружку.

— Ну… с Новым годом.

— С Новым годом, — отозвалась Настя.

Они чокнулись кружками с чаем. За дверью кто-то запустил салют, разноцветные вспышки ударили в стекло.

Настя смущённо вытащила из пакета маленькую коробочку, перевязанную ленточкой.

— Я это… — сказала она. — Подарок везла. Носки тёплые, шерстяные. Для одного человека. Но раз… всё отменили… можно я вам? Тут холодно, а вы дежурите.

— Настя, — начал Сергей Петрович, — не надо.

— Надо, — упрямо сказала она. — Я завтра отвезу другие. А вы… вы сейчас вот здесь. Прямо сейчас.

Он взял носки. Пряжа была мягкая, немного колючая — настоящая, «домашняя».

— Спасибо, — сказал он и вдруг честно добавил: — Давно мне никто ничего не дарил.

Настя улыбнулась по-настоящему.

— Значит, пора было.

Они ещё немного поговорили: о снеге, о предновогодних очередях, о том, как тяжело выбирать подарки подросткам. Потом Настя поднялась.

— Мне всё-таки надо домой, — сказала она. — Мама думает, я у подруги. Она будет волноваться.

— Иди, — кивнул Сергей Петрович. — Спасибо, что зашла.

— Это вам спасибо, — сказала Настя. — Вы мне Новый год спасли.

У двери она замялась.

— Вы… часто тут? Если я как-нибудь зайду… просто так?

— Заходи, — сказал Сергей Петрович. — Вахта тут всегда.

Она улыбнулась и ушла.

Тишина вернулась, но уже не давила. Сергей Петрович натянул новые носки прямо поверх своих — и ногам сразу стало теплее, как будто не только от шерсти.

Часы показывали половину первого. Салюты за окном стали реже.

И тут завибрировал его личный телефон — старенький, с потрескавшимся корпусом. Он редко звонил.

На экране высветилось: Сын.

Сергей Петрович нажал зелёную кнопку.

— Алло.

— Пап, с Новым годом, — прозвучал знакомый и немного чужой голос.

— И тебя, — ответил он.

— Мы тут… ну, как обычно: стол, салаты, дети носятся. Слушай, я… спасибо тебе за перевод. Ты выручил, правда. Мы по платежу не укладывались.

Сергей Петрович помолчал секунду.

— Да ладно, — сказал он. — Что там.

— Для нас — не «что там», — упрямо ответил сын. Потом тише добавил: — Мы хотели тебя позвать, но ты сказал, что на смене…

— Работа есть работа, — подтвердил Сергей Петрович.

— Пап… — сын будто собрался с силами. — Может, после праздников приедешь? На выходные. Мы тебе комнату организуем. Внук спрашивал: «Дед где?»

У Сергея Петровича внутри что-то сжалось — не больно, а так, как сжимается от неожиданного тепла.

— Приеду, — сказал он неожиданно для самого себя. — Надо с графиком разобраться.

— Разбирайся, — оживился сын. — Мы будем рады. Ладно, пап, меня зовут. С праздником ещё раз.

— И вас, — тихо сказал Сергей Петрович и отключил.

Он посидел, держа телефон в руке, потом положил его рядом с часами. Внутри было странное ощущение: будто где-то далеко открылось маленькое окно, и оттуда потянуло свежим воздухом.

Сергей Петрович достал из сумки блокнот, открыл чистую страницу и аккуратно написал:

«После праздников: поговорить о графике. Попросить два дня подряд выходных. Позвонить сыну — согласовать дату».

Почерк стал крупнее, буквы расползались, но смысл был ясный.

Он убрал блокнот, налил себе чаю, медленно очистил мандарин — долька за долькой. В здании где-то капала вода, где-то тихо гудела вентиляция. И в этой тишине Сергей Петрович вдруг почувствовал себя не сторожем у чужой жизни, а человеком, у которого тоже есть планы — маленькие, но настоящие.

Он вытянул ноги в новых носках, посмотрел на снежную улицу за стеклом и сказал вслух, самому себе:

— Ну что… посмотрим, как оно будет.

За дверью тихо падал снег, и в пустом учреждении было удивительно спокойно.

Как можно поддержать авторов

Если текст вам понравился, дайте нам знать — отметьте публикацию и напишите пару тёплых строк в комментариях. Расскажите о рассказе тем, кому он может пригодиться или помочь. Поддержать авторов можно и через кнопку «Поддержать». От души благодарим всех, кто уже поддерживает нас таким образом. Поддержать ❤️.