Тарелку Нина заметила случайно — на третьей неделе, когда уже перестала обращать внимание на чужие площадки.
Она возвращалась с работы около восьми вечера: автобус до «Садовой», потом пешком через двор мимо гаражей. Набирала код на домофоне. Проверяла почтовый ящик — почти всегда зря. Поднималась на пятый этаж. Лифт в доме работал через раз, и она давно привыкла рассчитывать на лестницу. Перила выкрашены коричневым, краска кое-где вспузырилась и висела лохмотьями, но жильцы не жаловались. На третьем этаже из двух лампочек горела одна — вторая перегорела уже недели три назад. На четвёртом — тихо и сухо, как всегда.
И вот здесь, у двери квартиры номер двенадцать, стояла тарелка. Белая, прикрытая кухонным полотенцем в синюю клетку.
Нина замедлилась, посмотрела, пошла дальше. Решила: кто-то оставил, забыл, скоро заберут.
Но через неделю тарелка появилась снова. В четверг.
Из-под полотенца торчал краешек чего-то коричневого, мучного. Нина опять прошла мимо, зашла к себе, поставила сумку на табуретку у двери и долго стояла в коридоре, не раздеваясь. Потом подумала: интересно всё-таки, что там.
Соседку из двенадцатой она знала поверхностно. Женщина лет шестидесяти пяти, с рыжеватым перманентом, который вблизи оказывался просто неровной укладкой. Встречались в лифте — соседка сразу прятала взгляд в телефон. Однажды столкнулись у почтовых ящиков, когда та искала в сумочке очки. Нина нашла своё извещение и ушла, не дождавшись, чем дело кончилось.
Взять с тарелки казалось невозможным: как будто открываешь чужой холодильник в отсутствие хозяев.
Потом был четверг, когда Нина пришла намного позже. Лифт снова не работал. Она поднималась пешком, и на третьем — темновато по-прежнему, лампочка та же, никто так и не вкрутил новую. Есть ступенька на третьем, где край немного выщерблен — Нина знала это место и всегда делала чуть шире шаг. На четвёртом притормозила.
Тарелки у двери двенадцатой не было. Зато она стояла прямо на подоконнике лестничного пролёта.
Нина поняла: соседка переставила нарочно. Чтобы удобнее было всем, кто проходит.
Под полотенцем — булочки с корицей. Четыре штуки. Одна уже взята, в краю тарелки остался круглый след. Нина стояла над тарелкой секунд пять. Эти пять секунд были немного абсурдными: взрослая женщина, одна, в пальто, в темноте лестничной площадки — думает, можно ли взять булочку с незнакомой тарелки.
Взяла. Быстро, как будто стащила.
Съела, уже поднявшись к себе, прямо в коридоре, в пальто. Корица была хорошей — не жжёной, а мягкой, от которой становится немного жаль, что уже кончилось.
В следующий четверг она специально притормозила у подоконника. Тарелка стояла, уже наполовину пустая. Взяла кусок кекса — он оказался с изюмом, хотя снаружи этого не было видно. Подумала мельком: кто-то ещё берёт. Не только она.
Мужчина из девятой квартиры попался ей в четверг в конце октября. Нина поднималась — он стоял на площадке четвёртого, тарелка в руках, и смотрел вверх, на шаги. Увидел её и застыл, как будто его застали за чем-то неловким. Лет тридцати, посменный — она встречала его или ранним утром, или совсем поздно, и по нему было видно, что смены тяжёлые. На почтовом ящике, помнила Нина, была наклейка с буквой «С», но лента давно потёрлась.
— Она сама ставит, — сказал он. — Из двенадцатой. Я один раз спросил её.
— А она что?
— Говорит, берите, не стесняйтесь. — Помолчал. — Ну я и…
Нина кивнула. Он опустил глаза, положил булочку обратно на тарелку и двинулся вниз.
— Стой, — сказала она. — Ты взял уже?
— Нет.
— Так бери.
Он взял, не оборачиваясь, и пошёл дальше. Нина тоже взяла — не выбирая.
Снизу хлопнула дверь второго этажа. Молодая женщина с коляской — Нина знала её только в лицо — проталкивала коляску в подъезд, торопилась, смотрела вниз. Не вверх.
Плохая неделя случилась в ноябре, и четверг в ней был только в самом конце.
В воскресенье вечером позвонил брат из Рязани: мать, операция, квота — непонятно, надо разбираться. Нина начала разбираться. В понедельник дозвонилась до страховой — там дали номер другого отдела. Во вторник звонила в этот отдел сорок минут, прежде чем ответили: сказали, не к ним, это в фонд. В среду звонила в фонд — первый оператор дал одну информацию, второй другую, третья вообще переключила и пропала. В среду вечером Нина варила гречку и обнаружила, что смотрит в стену поверх кастрюли. Гречка пригорела снизу. Она поела её всё равно.
В квартире сигнал держался плохо — три деления, не больше. Нина выходила на площадку между четвёртым и пятым этажами: там, у батареи, было четыре, иногда пять. Прислонялась к стене, ждала. Музыка ожидания во всех учреждениях была одинаковой — отличался только темп.
Есть она почти перестала. Не нарочно: просто когда закипал чайник, казалось, надо успеть ещё позвонить, и к тому времени, когда разговор кончался, уже не хотелось ничего. Пила воду прямо из-под крана и шла спать.
В четверг в половину восьмого вечера снова стояла на площадке. Музыка ожидания шла уже пятнадцать минут. За стеной на четвёртом — шаги, шорох, потом скрипнула дверь двенадцатой.
Соседка выглянула. Домашний халат, волосы просто собраны, без перманента. Увидела Нину, посмотрела на телефон у неё в руке. Ничего не сказала. Просто ждала.
Тарелка уже стояла на подоконнике — сегодня пирог, тёмный, с черникой, наверное.
Музыка ожидания прервалась. Оператор произнёс стандартное приветствие. Нина подняла ладонь: подождите. Разговор занял девять минут. Ничего нового: заявление лично, документы такие-то, бюро медико-социальной экспертизы, срок рассмотрения до сорока пяти рабочих дней.
Она нажала отбой.
В двери двенадцатой уже никого не было. Но дверь оставалась приоткрытой.
— Зайди, — сказал голос из-за двери. — Чай поставлю.
Нина постояла. Зашла.
Прихожая оказалась узкой: тумбочка, вешалка с плащом, жёлтый свет из кухни. Соседка уже возилась с чайником. Представилась, не глядя — Надежда Борисовна, — и сразу занялась чашками, будто это и было главное. Нина назвала своё имя в ответ, хотя та, кажется, давно знала.
За столом Нина рассказала коротко: мать, операция, квота, пять дней звонков. Надежда Борисовна слушала — не кивала, не сочувствовала вслух, просто лицо человека, который слушает и не спешит ничего говорить. Это было странно и хорошо одновременно, потому что не нужно было ни объяснять, ни оправдываться, ни делать вид, что всё не так страшно.
Потом соседка сказала, что есть женщина — бывшая соседка по прежнему дому, работает в регистратуре одной больницы, не то чтобы близко знакомы, но телефон есть.
— Не обещаю ничего, — добавила она сразу. — Просто телефон. Может, и ничего.
— Хорошо, — сказала Нина.
По радио на холодильнике что-то тихо говорили — кажется, о погоде. Нина держала чашку двумя руками, не потому что было холодно. Они помолчали минут пять, и молчание не было неловким — это было немного странно, учитывая, что они почти не знали друг друга.
Уходя, Нина взяла с подоконника кусок пирога. Взяла сама, без спроса. Это было неловко, но спрашивать разрешения было бы хуже.
Телефон оказался настоящим. Женщина ответила, вспомнила Надежду Борисовну и сказала позвонить в понедельник с утра. В понедельник выяснилось, что квота есть — просто документы подавались не туда.
Нина позвонила брату. Тот помолчал, потом сказал «ясно», потом «хорошо», потом «спасибо, Нин».
Через две недели, в четверг, она поднималась с работы поздно. Лифт работал, но она пошла пешком — не специально, просто привыкла.
На четвёртом тарелка стояла на подоконнике. Шарлотка или что-то с яблоком — шёл яблочный запах, негромкий. Половина уже взята.
Нина взяла свой кусок.
Сверху хлопнула дверь пятого этажа — студент, которого она видела по утрам со спортивной сумкой. Сбежал вниз через ступеньку, притормозил у подоконника, взял последний кусок и кивнул ей — быстро, не здороваясь особенно, кивнул как своей — и пошёл дальше.
Нина тоже кивнула.
На третьем этаже наконец вкрутили лампочку. Там светло.
Нина пошла домой.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Если вам близка эта история, поставьте лайк и напишите, что задело вас больше всего — живые отклики очень нас поддерживают. Расскажите о рассказе тем, кому он может понравиться. А ещё при желании можно помочь авторам через кнопку «Поддержать». Огромное спасибо каждому, кто уже помогает нашему проекту. Поддержать ❤️.