На пятнадцатом новогоднем снимке подряд не хватало одного человека.
Катя сперва решила, что так вышло случайно. В старых альбомах всегда кто-то моргнул, вышел за хлебом, наклонился поправить ребёнку колготки или стоял в коридоре с тарелками. Но она уже третий вечер переименовывала файлы и раскладывала их по папкам. Год, праздник, квартира на проспекте, дача у реки, школьный выпускной. Лица менялись, дети вытягивались, на мужчинах появлялись другие пиджаки, на столе вместо хрустальной селёдочницы вставал пластиковый контейнер, а бабушки Веры почти не было.
Она попадалась в отражении окна. Маленькая светлая полоска лица возле тёмного стекла, поднятая рука с фотоаппаратом, край плеча у книжного шкафа. На снимке с девяносто третьего года дед держал Катю на коленях, мама резала торт, дядя Миша смеялся с ножом для колбасы в руке. Бабушки не было, зато на столе стояли её пирожки, аккуратно прикрытые полотенцем.
Катя увеличила следующий кадр. Бабушкина тень падала на линолеум перед диваном. Все смотрели в объектив и щурились от лампы.
Она позвонила матери.
— Мам, а бабушка где на фотографиях с праздников?
— Как где. Дома, наверно.
— Она дома, но её нет.
Мать помолчала. В трубке коротко щёлкнул кран, видно, она закрывала его локтем.
— Ну она снимала. У неё рука была лёгкая.
— Тридцать лет лёгкая рука.
— Кать, не начинай. Ты же знаешь бабушку. Её силой за стол не усадишь.
Катя не начинала. Она смотрела на папку с датой, где было сорок два файла и ни одного нормального бабушкиного лица. Не больничная карточка, не паспортный снимок, не случайный кадр на улице, а праздник. То место, куда человек потом возвращается глазами, когда уже не помнит, какой был год и кто первый ушёл курить на лестницу.
В субботу она пришла к бабушке с ноутбуком и маленьким жёстким диском в чёрном чехле. Вера открыла не сразу. За дверью звякнула цепочка, потом что-то упало на табурет.
— Иду, иду. Не пожар.
Она была в домашней кофте, застёгнутой не на ту пуговицу, но волосы убрала, как всегда, крепко. На кухне уже стояла кастрюля с картошкой. Катя почувствовала тепло от плиты и увидела на подоконнике три чистые банки, перевёрнутые горлышком вниз.
— Баб, я тебе покажу, что получилось.
— Опять свои картинки. Сначала поешь.
— Потом.
— Потом у тебя поезд, работа, ещё что-нибудь.
Катя положила ноутбук на клеёнку, подвинула сахарницу, включила. Вера села сбоку, не напротив. Она смотрела на экран осторожно, будто там могли потребовать подпись.
Первые фотографии ей понравились. Она узнавала не только людей, но и детали.
— Это у нас ковёр ещё висел. Миша его прожёг, помнишь, Оля? Да Оли нет. Кому я рассказываю. А вот тут пирог низкий вышел, я дрожжи тогда старые взяла.
Катя листала медленно. Вера наклонялась ближе, то смеялась, то говорила короткое «Господи», когда появлялись совсем молодые лица. На снимке с Катиного пятилетия она задержалась.
— Смотри, какая ты сердитая.
— Я свечку не могла задуть.
— Ты не свечку. Ты хотела розу с торта съесть первая, а я сказала детям дать.
— А ты где?
Вера не сразу поняла.
— Тут все. Вон дед, вон мать твоя.
— Ты где?
Бабушка подняла ладонь и ткнула пальцем в темноватый угол.
— Я здесь стояла.
— Там шкафа край.
— Ну а как бы оно само снялось.
Она сказала это без обиды. Почти с удивлением, что Катя спрашивает о такой простой вещи.
Катя перешла к другим папкам. Юбилей деда. Первое сентября двоюродного Димы. Новый год с ватой под ёлкой. Каждый раз Вера называла, кто где сидел, что готовили, у кого болел зуб, кто принёс салат в чужой миске. Себя называла только по делу.
— Я тогда с кухни принесла горячее.
— Я их заставила ближе встать.
— Я сняла второй раз, потому что у Миши глаза закрылись.
Катя закрыла ноутбук.
— Баб, давай сделаем несколько таких снимков заново. Не точно, конечно. Просто соберёмся. Ты будешь внутри.
Вера посмотрела на неё поверх очков.
— Зачем ерунду городить.
— Не ерунду.
— Все взрослые люди. У всех животы, очки, дела. Деда нет. Платьев тех нет. И зачем я там нужна.
Катя уже знала, что нельзя говорить «на память». От этих слов бабушка сразу начинала складывать пакеты и вытирать стол, будто память была чем-то, что надо убрать до прихода гостей.
— Потому что ты всё помнишь. Без тебя мы даже не поймём, где кто стоял.
— Так я скажу.
— Скажешь и сядешь.
Вера усмехнулась.
— Командир нашёлся.
Семью собрать оказалось труднее, чем Катя думала. Мама сперва сказала, что у бабушки поднимется давление от шума. Дядя Миша попросил не устраивать спектакль. Дима прислал короткое сообщение, что сможет только после четырёх, если не задержат на работе. Катя никого не убеждала длинно. Она разослала три старых снимка и написала, что хочет сделать для Веры несколько новых, пока она сама может поправить их по памяти.
Первой перезвонила мама.
— Я посмотрела. И правда её нет.
Голос у неё был деловой, как перед уборкой.
— Я шарлотку испеку. Только без этих твоих одинаковых свитеров и прочего цирка.
— Без цирка.
— И Мишу предупреди, чтобы с пустыми руками не припёрся.
Вера узнала о сборе за два дня и рассердилась не сразу. Сначала она спросила, сколько человек. Потом велела купить нормальный чай, потому что у неё остался только в пакетиках. Потом достала из шкафа скатерть, заметила пятно и принялась тереть его мылом над раковиной.
— Баб, мы не стол фотографируем.
— А что, грязное положить?
— Скатерть чистая.
— Ты на экран свой смотри, а я руками вижу.
В день встречи Катя пришла раньше и забрала у неё фартук. Не грубо, просто развязала тесёмки, когда Вера потянулась к духовке.
— Отдай.
— Нет.
— Катя.
— Баб.
Они постояли друг против друга. Вера держала в руке прихватку. За дверью уже гремел лифт, и в коридоре Миша говорил кому-то, что дверь открыта, толкай сильнее.
— Сгорят у вас котлеты, — сказала Вера.
— Мама за ними смотрит.
— Твоя мама всю жизнь их пересушивает.
— Значит, будут сухие. Это тоже семейная память.
Вера хотела сердиться, но угол рта у неё дрогнул. Она села на стул у окна, непривычно свободная без фартука, и положила прихватку на колени.
Первый снимок выбрали с Катиного дня рождения. Торт заменили шарлоткой, розу с кремом никто повторять не стал. Мама положила на тарелку пять маленьких свечей, нашла в ящике одну погнутую и всё равно воткнула её посередине.
— Так у нас и было, — сказала она. — Всё посередине криво.
Дядя Миша встал на место деда, и ему сразу стало не по себе.
— Я тут не буду. Это папино.
Вера подняла голову.
— Вставай. Он бы тебя сам туда поставил, чтобы не мешал проходу.
Миша послушался. Катя установила телефон на стопку книг. Дима возился с таймером и сердился, когда экран гас под пальцем.
— Сейчас мигнёт и всё.
— Я лучше сниму, — сказала Вера.
Все обернулись к ней слишком быстро.
Она опустила глаза.
— Да поняла я.
Катя подошла и подала ей тарелку с шарлоткой.
— Сядь рядом со мной. Я в детстве всё равно к тебе лезла, когда торт делили.
— Ты к розе лезла.
— И к тебе тоже.
На первом кадре Вера смотрела не в объектив, а на свечи. На втором мама закрыла лицо рукой. На третьем Дима наклонился вперёд, чтобы успеть. На четвёртом Вера вдруг сказала «дуйте уже», хотя свечи были не для того, и все рассмеялись, кто в стол, кто в ладонь, кто прямо в объектив. Этот снимок Катя оставила.
Потом они восстановили Новый год. Из коробки достали несколько старых стеклянных игрушек, которые Вера давно не вешала, потому что боялась разбить. Ёлки не было, поставили ветки в кувшин. Миша спорил, где стоял торшер, мама говорила, что у окна, Вера сказала, что оба не правы.
— Торшер стоял у дивана. У окна тогда дуло, я вас оттуда гнала.
— А почему ты сама не садилась? — спросила мама тихо.
Вера поправляла нитку на серебряной шишке.
— Кто-то должен был снять. И потом, я туда-сюда бегала.
— Мы могли сами.
— Дети могли сами салат майонезом заправить? Ты в девяносто первом банку открыть не могла.
Мама хотела ответить, но не стала. Миша взял у Веры игрушку и повесил её на ветку.
— Сейчас сами откроем.
— Очень смешно.
— Не очень.
Он сказал это без обычной своей громкости. Вера посмотрела на него и отвела глаза к окну.
Последним был снимок с юбилея деда. Его не стали повторять полностью. Никто не сел на дедово место. Поставили пустой стул у края стола, не для фотографии, а потому что так всегда делали первые годы после его смерти, пока Вера однажды не сказала убрать, чтобы не цепляться ногами.
На старом кадре все поднимали бокалы. Бабушки не было. Только на стенке серванта виднелся бледный круг вспышки.
— Тут я некрасиво получусь, — сказала Вера.
— Почему?
— Потому что знаю, чего не хватает.
Катя не нашлась. Мама переставила тарелку с нарезанным хлебом, хотя она никому не мешала. Миша вышел в прихожую и вернулся с дедовой старой рюмкой, которую Вера держала за стеклом и не доставала.
— Не надо, — сказала она.
— Я не пить. Просто поставлю.
Он поставил рюмку у пустого стула. Вера долго смотрела на неё. Потом подвинула рюмку ближе к середине стола, чтобы край тарелки её не закрывал.
— Если ставить, так ставить нормально.
Фотографию делали без команды. Телефон уже стоял на книгах, таймер был включён, и никто не успел приготовиться. Вера сидела между Катей и мамой. Миша ещё держал руку на спинке пустого стула, Дима тянулся за хлебом, мама смотрела не туда. Вера одной рукой поправляла рукав, другой придерживала Катину ладонь на столе, будто Катя всё ещё была маленькая и могла опрокинуть стакан.
Вечером, когда все разошлись, Катя осталась помочь с посудой. Вера мыла чашки, но теперь не отнимала у неё полотенце.
— Ты мне потом распечатаешь? — спросила она.
— Какие?
— Где я не моргнула.
— Там есть, где ты смеёшься.
— Смеюсь я и без бумаги могу.
Катя вытерла тарелку и поставила её в сушилку.
— Распечатаю разные.
Вера кивнула. Потом выключила воду, сняла со стены старый фотоаппарат в кожаном чехле, который висел там больше для вида, и положила его на подоконник.
— Пусть отдохнёт, — сказала она.
Через неделю Катя принесла конверт. Не альбом, не рамку, не большой плакат, от которого Вера бы отмахнулась. Обычные матовые фотографии. Бабушка вынула их по одной. Сначала ворчала, что у Миши лицо опять как перед проверкой, что мама слишком близко придвинула шарлотку, что ветки в кувшине голые. Потом дошла до снимка у стола с дедовой рюмкой и замолчала.
— Оставь этот, — сказала она.
Катя ждала, что бабушка уберёт его в коробку к старым. Но Вера достала из кухонного ящика магнит с облупленным краем и прикрепила фотографию к холодильнику, поверх старого списка телефонов.
На снимке она сидела не в центре. Центр там вообще трудно было найти. Но её рука лежала на столе рядом с Катиной, и никто не смотрел туда, где раньше стоял человек с фотоаппаратом.
Спасибо, что читаете наши истории
Ваши лайки, комментарии и репосты — это знак, что истории нужны. Напишите, как вы увидели героев, согласны ли с их выбором, поделитесь ссылкой с друзьями. Если хотите поддержать авторов чуть больше, воспользуйтесь кнопкой «Поддержать». Мы очень ценим всех, кто уже сделал это. Поддержать ❤️.