— Ты опять без меня записалась?
Голос у Виктора был не сердитый, а такой, каким он раньше говорил про забытый в магазине хлеб. Будто ничего страшного, но виноватый уже назначен.
Анна стояла у кухонного стола и пыталась ровно оторвать листок от настенного календаря. Листок не отрывался, тянул за собой уголок следующей страницы. На октябрьском квадрате синим карандашом было обведено несколько вторников.
— Не записалась, Витя. Я туда третий год хожу.
— Ну теперь-то я дома.
Он сказал это просто. Поставил чашку в раковину, не глядя на неё, и стал мыть одну чашку так обстоятельно, будто вся утренняя правда была в этой чашке. С сентября, как его проводили с автобазы, он делал многие вещи с новой старательностью. Протирал обувь сразу после улицы, раскладывал газеты ровной стопкой, проверял, закрыт ли балкон. Первую неделю Анна даже радовалась. В доме появился человек, который мог среди дня сходить за картошкой, встретить мастера по счётчикам, починить наконец дверцу шкафа.
Потом оказалось, что вместе с ним дома поселилось ожидание.
Если она шла в магазин, Виктор надевал куртку. Если собиралась к Зине на чай, спрашивал, во сколько её проводить. Если в библиотеке по средам читали вслух рассказы и спорили, кто из переводчиков точнее, он говорил, что тоже посидит, ему не трудно. Анна сначала брала его. В библиотеке он сидел рядом, перелистывал журнал про автомобили и зевал без звука, широко открывая рот. После третьего занятия они вышли на улицу.
— Хорошие у тебя женщины. Только чего они всё про чужую жизнь пережёвывают?
Анна тогда промолчала. Женщины были не «её», а свои каждая сама по себе. И чужую жизнь они не пережёвывали. Они разговаривали так, как дома давно не получалось, потому что дома любое слово шло по готовой колее.
— Там места мало, — сказала она теперь. — И занятие женское. Спина, суставы. Что ты там будешь делать?
— А я посижу.
— Зачем?
Виктор выключил воду.
— Чтобы с тобой.
Он не сказал «следить», не сказал «не пущу». От этого Анне стало хуже. С явной грубостью она бы знала, что ответить. А на это «с тобой» у неё будто не было права сердиться.
Занятия проходили в бывшем Доме быта, где на первом этаже теперь выдавали заказы из химчистки, а на втором сделали городской центр для пенсионеров. В зале пахло линолеумом после мытья и кремом для рук, потому что женщины мазали ладони перед гимнастикой, чтобы не трескались костяшки. Преподавательница Лена ставила у окна магнитофон, и все тянули руки вверх под негромкую музыку, стараясь не смотреть в зеркало на всю стену.
Анна любила эти вторники не за упражнения. Упражнения были простые, иногда смешные. Любила за десять минут до начала, когда они с Зиной и Галей занимали три стула у батареи. Зина доставала из сумки карамельки без сахара, Галя рассказывала, как сосед сверху опять залил ей коврик, Анна слушала и вдруг понимала, что её жизнь шире кухни, аптеки и разговоров о давлении.
В тот вторник Виктор всё-таки пошёл за ней.
— Я только провожу, — сказал он в прихожей.
На улице мелкий дождь висел в воздухе, не падая каплями. Виктор держал зонтик больше над Анной, чем над собой, и от этого ей было одновременно тепло и тесно. У входа в центр он задержался.
— Я здесь подожду.
— Час?
— А что мне дома одному делать?
В его вопросе было столько настоящей растерянности, что Анна почти сказала «пойдём». Почти. Но представила, как он будет сидеть в коридоре, как женщины начнут спрашивать, чей это муж такой верный, как Зина потом подмигнёт, и всё их короткое свободное время станет чужим представлением про семейную нежность.
— Витя, иди домой. Я сама вернусь.
Он посмотрел на неё так, будто она при людях убрала его руку со своего плеча. Хотя вокруг никого не было, только курьер в синей куртке курил под козырьком.
— Понятно.
Это слово стало у него новым любимым словом. Раньше он так не говорил. Раньше, если обижался, мог хлопнуть дверцей серванта, уйти в гараж, начать громче обычного смотреть новости. Теперь гаража не было, серванта почти не трогали, новости шли целый день. Он говорил «понятно» и оставался рядом.
В зале Анна сбилась на первом же наклоне. Лена велела всем дышать ровнее, а Зина наклонилась к ней.
— Твой чего на улице мокнет?
Анна повернула голову к окну. Виктор стоял напротив входа под липой, зонтик держал низко, лицо было не видно. Она почувствовала не злость, а стыд, совсем девчоночий, нелепый в её годы. Будто она тайком пришла не на гимнастику, а на свидание.
— Сейчас уйдёт, — сказала она.
Но он не ушёл. После занятия Анна вышла одной из первых. Виктор сложил мокрый зонтик.
— Нормально. Я погулял.
— Ты час под дождём стоял.
— Не сахарный.
По дороге домой он рассказывал, что у остановки сняли старую будку, а вместо неё поставили стеклянную, где зимой будет продувать. Говорил ровно, как ни в чём не бывало. Дома снял куртку, повесил на спинку стула и не стал обедать. Анна разогрела суп, поставила перед ним тарелку. Он взял ложку, помешал, положил обратно.
— Я тебе мешаю, да?
Она вытерла мокрое пятно на полу у порога. Потом ещё раз провела тряпкой по тому же месту, хотя воды уже не было.
— Ты мне не мешаешь. Но ты всё время хочешь быть там, где я.
— А где мне быть?
В этом «где» не было упрёка. Был пустой день, бывшие смены, чужие молодые водители на его маршрутах, шкафчик в раздевалке, который он освободил за пятнадцать минут. Анна всё это знала. Сорок лет не проходят мимо. Она знала, как он пах соляркой после работы, как засыпал над тарелкой, как вёз детей на озеро, когда сам едва держался после ночной смены. Знала, что он не привык просить.
— Не знаю, — сказала она честно. — Но не только возле меня.
Он усмехнулся.
— Хорошо устроилась. Когда я работал, ты сама по себе. Теперь я дома, а ты опять сама по себе.
— Я была не сама по себе. Я была здесь.
— И я здесь.
Анна села напротив. Между ними стояли две тарелки супа, хлебница и календарь, который она сняла со стены, чтобы не оторвать лишний листок. Синий карандаш укатился к сахарнице.
— Витя, мы сорок лет вместе живём, — сказала она. — Но это не значит, что у меня не может быть своих людей. И у тебя своих. Не всё, что не с тобой, против тебя.
Он поднял глаза.
— Красиво говоришь.
— Да не красиво. Я только сейчас сама поняла, как сказать. Мне нужны мои вторники. Зина с Галей нужны. Лена со своей гимнастикой нужна. Не потому, что ты плохой. А потому, что я там не жена, не мама, не бабушка, не та, которая помнит, где лежит гарантия на чайник. Я там просто Анна.
Виктор молчал. Суп остывал, сверху собиралась тонкая плёнка.
— А я кто? — спросил он наконец.
Она хотела ответить быстро, утешить, назвать его мужем, отцом, дедом, самым близким. Но все эти слова сейчас только закрыли бы дыру, как ковриком закрывают пятно на полу.
— Вот это тебе самому надо вспомнить, — сказала она. — Без меня тоже.
Он отодвинул тарелку. На этот раз она не стала уговаривать его есть.
Вечером он ушёл в комнату и долго перебирал коробку с фотографиями. Анна слышала, как шуршат конверты, как он кашляет, как открывает и закрывает ящик письменного стола. Потом его голос донёсся из комнаты.
— У нас где шахматы?
— На антресоли, кажется. В коробке из-под утюга.
— Я сам.
Стул скрипнул. Он встал на него, потом слез.
— Высоко. Подержишь?
Анна пришла, молча придержала стул. Виктор достал коробку, сдул с неё пыль и сел прямо в коридоре. Фигуры были старые, пластмассовые, с грузиками внутри. У чёрного коня не хватало уха. Виктор повертел его в пальцах.
— У Палыча во дворе раньше доска была. Помнишь?
— Помню. Вы там до темноты сидели.
— Он теперь у дочери живёт. А в центре, может, есть шахматы?
— Есть, наверное. Там объявление висело про четверги.
Он кивнул, будто она доложила расписание автобуса. Больше ничего не сказал.
В четверг Анна не спрашивала, пойдёт ли он. Специально не спрашивала. Нарезала капусту, достала мясо размораживаться, поставила чайник. Виктор ходил по квартире в рубашке, которую раньше надевал на собрания в гаражном кооперативе. Потом переоделся в свитер.
— Я выйду, — сказал он.
— Хорошо.
— Ты не пойдёшь?
— Нет. У меня сегодня Галя зайдёт.
Он помолчал у двери.
— Я не про это. Вдруг там одни умники.
— Ну посмотришь.
— Посмотрю, — сказал он и ушёл.
Галя пришла с пирогом из кулинарии, ещё тёплым, в бумажном пакете с жирным пятном. Они пили чай на кухне, и Анна всё ждала, что в замке повернётся ключ. Ключ не поворачивался. Через два часа она сама не выдержала, подошла к окну. Во дворе темнело, над лавкой у подъезда горел фонарь, дети в светоотражающих жилетах возвращались с тренировки.
— Не звони, — сказала Галя.
— Я и не собиралась.
— Собиралась.
Анна улыбнулась. Галя отрезала себе ещё кусочек пирога.
Виктор вернулся почти в девять. Щёки у него были красные от холода. Он снял ботинки, поставил их на коврик ровной парой.
— Ну? — спросила Анна.
— Ничего.
Он прошёл на кухню, увидел Галю и сразу сделался сдержаннее.
— Здравствуйте.
— Здравствуй, Витя. Пирог будешь?
— Буду.
Он сел не рядом с Анной, а на табурет у окна, как садятся гости. Рассказал, что шахматы там не очень, доска складная, одна белая пешка заменена пуговицей. Зато пришёл бывший учитель физики, резкий, но играет интересно. Ещё какой-то Николай с третьего подъезда предложил по субботам ходить в парк, пока не холодно.
— Я сказал, посмотрю, — добавил Виктор.
Анна налила ему чай. Он взял чашку и впервые за эти недели не спросил, куда она завтра.
Следующий вторник был ясный, с холодным солнцем. Анна достала из шкафа спортивные брюки, положила в сумку маленькое полотенце и бутылку воды. Виктор сидел за столом и чинил коробку от шахмат. Он приклеивал оторванный уголок полоской плотной бумаги, прижимал пальцами, ждал.
— Я пошла, — сказала Анна.
— Угу.
Она надела пальто, потом вернулась на кухню. На календаре рядом с её синими вторниками появились две отметки зелёным карандашом. Четверг и суббота. Почерк был Викторов, крупный, с нажимом.
— Это что?
— Чтобы не забыть.
— Свои дни?
— Ну да.
Он не посмотрел на неё, всё держал уголок коробки, пока клей схватывался. Анна постояла у двери. Ей хотелось сказать что-нибудь ласковое и правильное, но правильные слова опять показались лишними.
— Суп на плите, — сказала она. — Сам выключишь, если закипит.
— Выключу. Иди уже, а то Зина твоя все карамельки съест.
Анна засмеялась не громко. В прихожей она взяла зонт, хотя дождя не обещали, и вышла. На площадке задержалась, прислушалась. За дверью Виктор тихо постукивал пальцем по крышке шахматной коробки, проверяя, держится ли приклеенный угол.
Во дворе было светло и прохладно. Анна шла к остановке одна, не торопясь. Ей было немного жалко его, немного жалко себя прежнюю, которая столько дней боялась назвать простую вещь. У подъезда соседка окликнула её и спросила, идёт ли она опять на свою гимнастику.
— На свою, — сказала Анна.
И впервые это слово не показалось ей оправданием.
Спасибо, что читаете наши истории
Ваши лайки, комментарии и репосты — это знак, что истории нужны. Напишите, как вы увидели героев, согласны ли с их выбором, поделитесь ссылкой с друзьями. Если хотите поддержать авторов чуть больше, воспользуйтесь кнопкой «Поддержать». Мы очень ценим всех, кто уже сделал это. Поддержать ❤️.