— Почему опять не закрыл? — тихо, но так, что сразу ясно, где они окажутся через пять минут, спросила она.
Он стоял к ней спиной, наливал воду в новую раковину. Вода стекала по идеально гладкой мойке, подсветка под шкафчиками ровно освещала белый фартук, ни пятна. Посудомойка была приоткрыта, корзина торчала наружу, как выдвинутый язык.
— В смысле? — не оборачиваясь, ответил он.
— Опять. Ты достал тарелку и оставил посудомойку открытой. Всегда так. Мы месяц жили на коробках, чтобы всё поставить как люди, и вот… — Она запнулась, глядя на безупречную линию верхних шкафов.
Он тяжело выдохнул, закрыл кран, щёлкнул дверцей машинки, медленно, будто именно это было главным событием дня.
— Ника, мы только что переехали. Ты можешь хотя бы неделю не устраивать допрос из-за каждой мелочи?
Она вздрогнула от интонации не меньше, чем от имени. Сократилась до «ты истеричка», хотя он этого не сказал.
— А ты можешь хотя бы иногда думать не только о себе? — Она положила ладонь на столешницу, привычно проверяя, не осталось ли крошек. Ни одной. — Мы вбухали в это всё, — она обвела рукой кухню, — мои нервы, наши деньги… И ты продолжаешь вести себя так, как будто живёшь один.
Он повернулся, опёрся спиной о холодильник. Новый, высокий, с зеркальной дверцей, в которой отражалось его усталое лицо.
— А что именно я сделал? Не закрыл дверцу. Всё. Если бы я забыл выключить газ, я бы понял, но это… Ты просто ищешь повод.
— Да, конечно. Я прямо живу, чтобы придраться к дверце, — она ухмыльнулась, и губы дрогнули. — Ты не понимаешь, что дело не в этом.
— А в чём? — спокойно спросил он, но в спокойствии звенело.
Она промолчала. Потому что чтобы сказать, в чём дело, пришлось бы начинать не с посудомойки.
Из окна кухни был виден внутренний двор, старые деревья, детская площадка, словно из другого города, где нет гипсокартона, саморезов и кредитов. Они переехали три дня назад. Кухня уже сияла, спальня была почти готова, в прихожей ещё лежали коробки, а в голове у Ники — ощущение, что они въехали в чужую жизнь.
Год назад всё казалось понятным и радостным. Тогда они сидели в той старой кухне — с выщербленным столом, скрученным линолеумом и шкафами странного бежевого цвета — и листали каталоги. На столе лежала их общая тетрадь со сметой, с цифрами, обведёнными красной ручкой.
— Я не понимаю, зачем нам этот встроенный холодильник за сто пятьдесят, — сказал он, загибая уголок страницы. — Обычный, нормальный, — он ткнул в другое фото, — в два раза дешевле. Разница? Дверь не скрыта. Но за эти деньги можно всё электричество поменять.
— Я не хочу «обычный нормальный», — ответила Ника и поймала себя на том, насколько по-детски прозвучало. — Я хочу, чтобы было красиво. Чтоб не как в общаге. Мы двадцать лет живём «и так сойдёт». Я устала.
— Но мы же не выиграли лотерею, — он листал дальше. — У нас есть эта сумма и кредит, и зарплаты не вырастут от красивого фасада.
Она тогда закрыла каталог, села напротив и стала говорить другим голосом, спокойным, как в офисе, где она месяцами выбивала скидки и сроки:
— Смотри. Если сделать, как ты говоришь, у нас будет ещё одна «чуть-получше» квартира. Я хочу, чтобы, заходя домой, было ощущение… — она поискала слово, но нашла чужое. — Как в журнале.
Он улыбнулся краем рта:
— В журнале ещё и муж без носков по квартире ходит.
— Очень смешно, — она кинула в него ручкой. — Это про то, что у нас будет место, где приятно жить. Не временно, не «потом сделаем», а сейчас. Пока нам не семьдесят.
Он тогда промолчал, смотрел на неё, сжав губы. В этот момент она думала, что увидела в его взгляде согласие. На самом деле там был страх: кредит, стареющие родители, работа, на которой уже третий год не повышали.
— Давай так, — наконец предложил он. — Ты выбираешь фасады, я занимаюсь всем, что не видно. Проводка, трубы, окна.
— И мебель?
— Мебель вместе. Но я не согласен переплачивать втрое «за картинку». Это наши пенсии, между прочим.
— Ты говоришь так, как будто собираешься завтра умереть, — она обиделась. — Можно жить не только ради пенсии.
Он тогда встал, подошёл, обнял сзади, положив подбородок ей на плечо:
— Можно. Но и без долгов жить тоже неплохо.
Они решили, что договорились.
Первый серьёзный конфликт произошёл, когда к ним пришёл прораб. Невысокий мужчина в обтянутой куртке, пахнущий табаком и свежим гипсом, сел за их старый стол и стал рисовать план руками.
— Тут стену ломаем, делаем кухню-гостиную, тут барная стойка. Свет, воздух. Сейчас так все делают.
— А комната? — спросил Глеб.
Ника, услышав «барная стойка», уже почти видела себя, как наливает вино под мягкий свет.
— Как какая комната? — удивился прораб. — У вас же двушка. Здесь объединяем, там спальня. Очень удобно.
— Мне нужна ещё одна комната, — твёрдо сказал Глеб. — Кабинет. Я дома работаю, у меня созвоны.
— Ты же раньше с кухни работал, — Ника повернулась к нему. — И ничего.
— Раньше не было возможности сделать по-другому.
— Но если оставить стену, — тихо включилась она, — кухня опять будет как чулан. Тёмная, узкая. Мы всю жизнь жили в таких. Я не хочу.
— А я не хочу всю жизнь работать на кухне, между кастрюлями, — перебил он. — Я хочу дверь закрыть и быть один.
Прораб нервно крутил в пальцах рулетку, взгляд мотался между ними.
— Значит так, — он поднял руки. — Либо стена, либо нет. Кабинет из воздуха не сделаем.
Разговор длился два часа. Они рисовали схемы, двигали воображаемые шкафы, считали розетки и метры. В какой-то момент Ника устала и сказала:
— Ладно, давай стену оставим. Но тогда я хочу нормальную кухню. Не эту «линейку», как у твоей мамы. С островом.
— Остров на девяти квадратах? — фыркнул Глеб, но сдался. — Хорошо. Какой-нибудь полуостров.
Они пожали друг другу руки поверх стола, как деловые партнёры.
Ремонт начался с того, что они вынесли из квартиры всё, что копили годами. Сервизы, которые дарили на свадьбу, детские рисунки сына, мерцающие гирлянды с двухтысячных, старый диван, который всегда проваливался в середине. Холодильник перекочевал к соседям, пока всё будет «переделываться». Несколько старых табуретов они отдали на хранение матери Глеба. Сами перебрались в съёмную однушку на другом конце района, с чужими кружками и цветастыми занавесками, и жили на чемоданах.
Вечерами они ездили на стройку. Глеб проверял, ровно ли штробят стены, не торчат ли провода, сколько мешков шпаклёвки стоит в коридоре. Ника ходила по голому полу в ботинках, стучала каблуками по бетону и пыталась увидеть будущее.
— А давайте тут ещё одну розетку, — говорила она, показывая на голый бетон у предполагаемой плиты.
— Мы уже всё посчитали, — хмурился Глеб. — Каждая розетка, каждый выключатель — это деньги.
— Но это удобно. Ты же сам говорил: потом штробить дороже.
Он смотрел на неё, считал в голове. Иногда соглашался. Иногда мотал головой:
— Нет. Хватит.
По ночам они ворочались на чужом диване. Вокруг стояли коробки. В ванной чужой шампунь и мыло. Ника ловила себя на том, что мысленно протирает на их ещё не существующем шкафу ещё не появившуюся пыль, и не могла уснуть. Глеб смотрел в потолок и считал оставшиеся деньги.
Однажды ночью он тихо сказал:
— Слушай, нам, наверное, придётся взять ещё.
— Откуда? — Ника повернулась к нему. — Мы же уже взяли кредит.
— Бригада подняла цену. Плюс материалы. Всё подорожало. Я посчитал… — Он протянул ей телефон с таблицей, где были строки, колонки, какие-то проценты.
— Я не понимаю, — честно сказала Ника.
— Тут не надо понимать. Надо платить, — он усмехнулся совсем не весело. — Я возьму потребительский. На себя.
— Мы же договаривались выше… — Она назвала сумму, которая когда-то казалась потолком.
— Не получается. Или мы сейчас экономим до уровня «покрасить стены и жить на табуретках», или дооформляем и делаем нормально.
Она смотрела на его лицо в полумраке. Он выглядел старше своих сорока пяти.
— Это твой кабинет? — спросила она после паузы.
— Что? При чём тут кабинет?
— Ты так упёрся в этот кредит, как в дверь, за которой твоя отдельная комната. Может, это оно и есть.
Он долго молчал. Потом сказал:
— А ты упёрлась в белый кухонный фасад, как будто без него жить нельзя.
Она отвернулась к стене. Они оба понимали, что говорят не о фасадах.
Самый сильный их спор случился за неделю до того, как должны были класть плитку в ванной. Ника зашла в магазин «всего для ремонта» просто «посмотреть» и пришла домой с глазами, горящими так, как раньше горели, когда она рассказывала про отпуск.
— Я нашла! — крикнула с порога. — Видела такую плитку… Она дорогая, но не как ты думаешь. Хорошее соотношение. Там серый, почти графит, и фактура, как у камня у моря. Но не мрачно, а… — Она махнула рукой. — Не могу объяснить. Надо увидеть.
Глеб сидел за ноутбуком. Таблица с расходами зияла красными строками. Он поднял глаза.
— Мы же уже выбрали, — напомнил он. — Белую, простую. Ты сама согласилась.
— Я передумала. Та, честно, никакая. А тут совсем другое. Можно я тебе покажу завтра? Поехали вместе.
Он посмотрел на календарь в телефоне.
— Завтра я не могу. У меня два созвона подряд и отчёт к вечеру.
— Тогда я сама возьму пару образцов, принесу, сравним.
— Ты знаешь, сколько стоит «камень у моря»? — он криво улыбнулся. — Я сегодня смотрел. И нет, это не будет «не как ты думаешь».
На следующий день она всё равно поехала. В магазине долго ходила между рядами, гладила прохладные квадраты, прислоняла один к другому, представляя, как будет заходить утром в ванную с чашкой кофе. Продавец терпеливо поддакивал, говорил про «коллекции». В конце она взяла несколько образцов, сфотографировала ценник, тяжёлую коробку донесла до остановки.
Вечером разложила плитку на полу съёмной квартиры. Серая «камень у моря», белая «никакая». Села рядом, обхватив колени.
— Смотри, — позвала Глеба.
Он подошёл, устало сел на стул.
— Эта мне нравится, — она показала на серую. — Я готова сэкономить на чём-то другом. На гардеробной, на этих ваших «умных» выключателях.
— «Наших», — машинально поправил он. — Это не мои выключатели. Это безопасность. Но дело не в этом. — Он наклонился, поднял образец, пригляделся к маркировке, нашёл цену. — Ника, это плюс ещё сорок тысяч. Минимум. Со всеми уголками и тёмным швом, который ты захочешь. У нас их нет.
— Мы найдём.
— Где? Возьмём у кого-то в долг? Продадим почку? — сорвался он. — Ты понимаешь, что я уже взял кредит, который буду выплачивать восемь лет? Восемь, Карл.
— Не надо так со мной разговаривать, — тихо сказала она. — Я просто хочу, чтобы нам было хорошо. Я тоже работаю. Я тоже вкладываюсь.
— Работай хоть в три раза больше, — сказал он уже почти шёпотом. — Цифры от этого назад не отмотаются.
— Ты мне это припомнишь, да? — она поднялась. — Что из-за моей плитки мы будем есть гречку до пенсии.
— Если бы всё упиралось в плитку, я бы стерпел, — ответил он. — Но у тебя каждый второй выбор — «давай дороже, зато красиво». И с фасадами, и с дверями, и сейчас. Я не железный.
— А я не свинья, чтобы жить в бетонной коробке, — вырвалось у неё.
Он медленно выпрямился, посмотрел так, что ей захотелось взять слова назад, но уже поздно.
— Знаешь что, — произнёс он. — Давай ты сама решишь, что тебе надо. Я больше не участвую. Просто скажи сумму, и всё.
Он вышел на балкон с телефоном. Она слышала, как он долго говорит кому-то про сроки, про смету, про «ищите подешевле». В ту ночь они почти не разговаривали.
Через два дня она всё-таки заказала «камень у моря». Нашла акцию, скидку, уговорила менеджера, отложила премию. Глеб узнал об этом случайно, когда увидел в приложении списание.
— Это что? — спросил он, не поднимая глаз.
— Плитка, — ответила она.
— Та, которую мы обсуждали? — он осёкся и передёрнул плечами. — То есть ты всё равно сделала по-своему.
— Это наши деньги, — она вытянулась. — Я зарабатываю не только на еду.
— А я, значит, на что? На воздух? — у него дрогнул уголок губ. — Отлично. Делай, как хочешь.
Он собрал вещи и на три дня уехал к сестре «отдохнуть от стройки». Вернулся без особых объяснений, только бросил:
— Я не хочу ругаться. Сделай ремонт своей мечты. А я постараюсь не мешать.
Она от обиды и вины ещё неделю ходила по стройке, как по минному полю.
К числу мелких предательств приписался и её секрет с диваном. Однажды, пока Глеб был в командировке, она зашла в салон, чтобы «посмотреть варианты», и увидела диван цвета мокрого песка с деревянными подлокотниками и тканью, которую хотелось гладить. Продавец сказал, что сегодня акция, завтра уже не будет.
— Даже слушать не хочу, — говорила она самой себе, стоя посреди зала. — Ты же знаешь, чем это кончается.
Но она всё равно подписала договор, внесла предоплату, рассчитывая, что кредитка как-нибудь потянет. Он узнал позже, по чеку на почте.
— То есть теперь у нас есть долг за плитку и за диван, о которых я узнаю из смс? — спросил он сухо.
— Я боялась, что ты опять скажешь «дорого», — честно ответила она.
— Потому что дорого, — так же честно ответил он.
Тогда они говорили уже не столько про вещи, сколько про «со мной не советуются» и «меня не слышат».
К настоящему взрыву всё подошло, когда бригада сообщила о переносе сроков.
Глеб приехал на объект после работы. В квартире стоял запах краски и цемента. Прораб нервно курил в пустой комнате.
— Так, ребята, что происходит? — спросил Глеб, оглядывая пол, где ещё не было ламината, хотя по договору уже должна была быть финишная отделка.
— С плиткой затык вышел, — начал прораб. — Ваша эта, с камушком, она задержалась на складе. Мы не можем ванную доделать, пока её нет. Соответственно, переносится и всё остальное.
— На сколько? — Глеб почувствовал, как у него в животе сжалось.
— На месяц, минимум.
Глеб выдохнул через нос. В голове посыпались цифры: ещё месяц аренды, ещё месяц езды через весь город, ещё месяц на чемоданах.
— Мы договор подписывали, — он почувствовал, как повышается голос. — У нас сроки.
— А мы виноваты, что ваша жена выбрала коллекцию, которой нет в наличии? — мгновенно огрызнулся прораб. — Мы же предлагали другую. Она сказала «будем ждать».
Слово «жена» ударило.
Вечером они сидели в чужой кухне, за чужим столом. Между ними лежал распечатанный договор и пачка чеков.
— На месяц, — повторил Глеб. — Месяц, Ника.
Она так долго не пыталась оправдаться.
— Я не знала, что так получится, — сказала она. — Мне сказали, что максимум неделя.
— Тебе вообще много чего говорят, — тихо произнёс он. — А потом это выливается мне в кредит и дополнительные расходы.
— «Мне»? — подняла она голову. — То есть это твой ремонт, твой кредит и твои расходы? А я кто?
— Ты — человек, который принимает решения, не подумав, — рвано сказал он. — Который тратит, чтобы было красиво, и не считает последствий. Я так не умею. Мне страшно.
Она прикусила губу. Он так долго не произносил это слово.
— Мне тоже страшно, — ответила она. — Что мы будем жить всю жизнь «так сойдёт». Что мы постареем и будем сидеть на кухне с облезлой плиткой и говорить «ну хоть не в кредит». Мне страшно просыпаться в некрасивой жизни. Я это ненавижу. Я с детства… — Она замолчала.
Он смотрел на неё, но уже не как соперник по смете, а как человек, который только сейчас заметил, что рядом с ним другой человек с другим, не менее настоящим, страхом.
— И что теперь? — спросил он, устало откинувшись на спинку стула. — Мы и дальше будем мериться страхами? Или разведёмся сразу после сдачи объекта?
Она усмехнулась сквозь слёзы:
— После торжественного перерезания ленточки.
Он опустил взгляд на стол, на договор, на цифры. Долго молчал. Потом сказал:
— Знаешь, я сегодня поймал себя на мысли, что мне легче было бы сдавать эту квартиру. Чтобы она стала просто инвестицией. Не нашим домом.
— А мне иногда кажется, что я делаю ремонт для кого-то другого, — призналась она. — Как будто мы потом расстанемся, и сюда въедут люди, которые достойны такой кухни.
Слова повисли в воздухе. Оба вздрогнули: каждый услышал своё.
На следующий день Глеб собрал вещи и поехал к другу. Сказал, что «нужно подумать». Ника осталась одна в чужой квартире, среди чужих тарелок. Она проснулась так, как не просыпалась уже давно, — без звука его шагов по коридору.
Через три дня он вернулся. Молча поставил сумку, молча поставил в холодильник пакет с продуктами. Спросил только:
— На стройку сегодня едешь?
— Еду, — ответила она.
Они поехали вместе, но разговор не шёл. Каждый смотрел в окно своей стороны.
Когда ремонт наконец завершился, это произошло почти буднично. Прораб отдал ключи, повозился с какими-то бумагами, торопливо пожал руку.
— Ну, удачи вам, — сказал он, оглядываясь на ровные стены. — Живите счастливо.
Она хотела спросить «как», но промолчала.
В первый раз они вошли в квартиру без обуви. Ламинат чуть пружинил под ногами. Белые двери с чёрными ручками, ровный потолок, светильники, которые так долго выбирали по интернету. На кухне блестела раковина, встроенная плита мерцала чистым стеклом. В ванной стены были выложены её «камнем у моря». Вода из нового душа лилась ровной струёй, без писка.
— Красиво, — сказал Глеб, ставя на кухонную столешницу первый пакет с тарелками.
— Красиво, — повторила Ника.
И почувствовала пустоту. Как в отеле. Всё идеально, но ничьё.
Следующие дни прошли в расстановке коробок. Она аккуратно перекладывала тарелки на полки, где уже были наклеены маленькие бумажки с надписями «чашки», «крупы», «специи» — её система, придуманная ещё в съёмной квартире. Глеб собирал шкаф в спальне, ругался на инструкцию, искал отвёртку в хаосе ящиков.
Они говорили мало. В основном по делу.
— Сюда повесить карниз или ближе к окну?
— Не знаю. Как хочешь.
— Ты какие шторы хочешь, светлые или плотные?
— Выбирай сама.
Его равнодушие ранило её сильнее, чем любая ссора. Её аккуратность раздражала его почти физически.
— Зачем делать идеальный порядок в ящике с вилками, если у нас разваливается всё остальное? — однажды вырвалось у него.
— Потому что хотя бы вилки я могу контролировать, — ответила она, не поднимая глаз.
Они застывали вечером в разных концах новой квартиры. Он — в почти пустом кабинете с новым столом и стулом, глядя в монитор. Она — на кухне, вытирая уже чистую столешницу.
В эти дни дом был идеально тихим. Соседи ещё не успели достроить свои шкафы, во дворе редко кричали дети. Внутренняя тишина между ними была оглушительнее любого перфоратора.
Однажды к ним зашёл их взрослый сын, Кирилл. Постоял в прихожей, свистнул:
— Ничего себе вы развернулись.
— Проходи, — пригласила его Ника. — Смотри ванную.
— Мам, пап, у вас тут как в кино, — сказал он, крутясь посреди кухни. — Я рад за вас. Правда.
Он расспрашивал, как они выбирали, сколько всё заняло. Они переглядывались и отвечали по очереди. Когда он ушёл, в квартире стало ещё пустее.
— Ему нравится, — тихо сказала она.
— У него почти не было шанса не понравиться, — так же тихо ответил Глеб.
Настоящая тяжесть навалилась не в первый день, а через неделю. Когда коробок стало меньше, а вопросов больше. Где чьи вещи, кто делает ужин, кто платит по новым счетам. Они продолжали жить рядом, словно соседи, случайно оказавшиеся в одной ипотеке.
Разговор начался не с высоких слов, а с табурета.
Вечером Ника расставляла банки с крупами. Глеб зашёл на кухню взять воду. Они столкнулись у холодильника, одно и то же движение, один и тот же «извини», прозвучавший в унисон.
— Слушай, — сказал он, поставив стакан, — у нас дома нет нормального места, где просто сесть и поговорить.
— Есть стол, — кивнула она на кухню.
— Стол для еды. А мне бы… — Он помолчал. — Ладно. Можно я сейчас присяду? Ты не против, если я немного посижу здесь?
Она вспомнила, что те старые табуреты мать Глеба вернула им неделю назад вместе с парой коробок. Он вытащил один из-под стола.
— Садись.
Он сел, опёрся локтями о колени, посмотрел на настенные шкафчики, на идеально ровный ряд банок.
— Я сегодня заходил в банк, — начал он, глядя мимо неё. — Узнавал про реструктуризацию кредита.
— У нас проблемы? — мгновенно напряглась она.
— У нас… у нас всё впритык, — честно сказал он. — Нормально, но без лишнего. Я не хочу больше жить в состоянии «чуть ещё и всё рухнет». Поэтому… — Он вдохнул. — Мне нужна от тебя одна вещь.
Она замерла с банкой гречки в руках.
— Какая?
— Чтобы крупные деньги были не сюрпризом. Никаких плиток и диванов из ниоткуда. Если ты хочешь что-то купить дороже… — он поискал слово помягче, — существенного, ты сначала говори. Даже если очень боишься, что я скажу «дорого».
— Я боялась не «дорого», — перебила она. — Я боялась, что ты скажешь «зачем». Как будто мои желания лишние.
Он посмотрел на неё прямо.
— Значит, нужно придумать такое «как мы говорим», чтобы ты не боялась. И чтобы я не собирал сердцем все эти счета.
Она села напротив, на второй табурет, обняв руками колени, как в той старой кухне.
— Тогда мне от тебя тоже кое-что нужно, — тихо сказала она. — Чтобы то, что «красиво», не считалось автоматически глупостью. Чтобы ты не вздыхал, когда я радуюсь шкафчику. Мне важно, как выглядит дом. Не потому что я «дурочка из журнала», а потому что мне тогда легче тянуть всё остальное.
Он кивнул.
— Я не всегда умею радоваться шкафчику, — признался он. — Но я могу хотя бы не делать вид, что это ерунда.
Они посидели в молчании.
— Давай так, — предложил он, — всё, что дороже, чем… ну, допустим, десять тысяч, мы обсуждаем вместе. Не в формате «ты против, а я убеждаю», а просто обсуждаем. Если не можем договориться, откладываем на неделю. Если через неделю всё ещё хочется, думаем ещё раз.
— Это как «охлаждение», — усмехнулась она.
— Пусть будет так, — согласился он. — А ещё… — Он поёрзал на табурете. — Мне правда нужен кабинет. Не потому что я от тебя хочу сбежать. А потому что я устаю. И мне важно знать, что у меня есть место, где я закрываю дверь и меня никто не трогает. Даже если это три часа в день.
Она опустила взгляд.
— Я знаю, — сказала она. — А мне важно, чтобы кухня была… моей. Не в смысле «не подходи», а в смысле что тут мои правила. Чтобы можно было не спотыкаться об твои провода и бумажки.
— То есть кабинет — мой, кухня — твоя? — уточнил он.
— Нет, — покачала головой. — Они общие. Но у каждого — зона, где его слово главное. Тебе нужно, чтобы в кабинете не шарились без спроса. Мне — чтобы на кухне посудомойку закрывали.
Он вздохнул, почти улыбнувшись:
— Опять посудомойка.
— Она символ, — серьёзно сказала она. — Символ того, что никто не будет оставлять на меня распахнутый рот «доделай сама».
— Хорошо, — медленно произнёс он. — Тогда давай договоримся. Я не лезу в твой порядок на кухне. Ты уважаешь мой порядок в кабинете. И если кому-то не нравится — сначала говорим, а не молчим три дня.
— И ещё, — добавила она. — Давай хотя бы раз в месяц садиться и говорить про деньги. Не в скандале, а нормально. Чтобы не было сюрпризов.
Он кивнул.
— Раз в месяц. Как техобслуживание. Только брака.
Она посмотрела на него внимательно.
— Ты хочешь, чтобы этот брак работал? — спросила прямым текстом.
Он помолчал, отвечал не сразу, а будто проверяя внутри, есть ли там ещё этот ответ.
— Хочу, — сказал наконец. — Я не хочу разъезжаться по разным квартирам. Я хочу научиться жить в этой. С тобой. Но… я не могу просто сделать вид, что всего этого, — он обвёл глазами кухню, пакеты, их усталые лица, — не было.
— Я тоже не могу, — призналась она. — Но, может, нам не надо делать вид. Может, пусть будет как шрам. Было, прошло. Мы знаем, где болело.
Он кивнул, словно запомнил это место.
Через полчаса они уже не обсуждали высокие материи. Они спорили о том, где будут стоять кружки. Ника хотела поставить их в ближний шкаф, чтобы, не делая лишних шагов, тянуться к ним утром. Глеб предлагал туда поставить специи «потому что над плитой».
— Ладно, кружки твои, специи твои, — подвёл он итог. — Но давай хотя бы сделаем полку пополам.
— Как ты её пополам разделишь? — засмеялась она. — Черту маркером?
— А что, — оживился он. — Можно и черту. Или коробочки.
В итоге они вместе переставляли банки и чашки, споря, смещая, пробуя. Он вдруг предложил:
— Давай повесим вот сюда рейлинг. Для твоих полотенец. Я знаю, что ты любишь, когда всё под рукой.
— Это же опять траты, — автоматически отозвалась она.
— Я посмотрел, — признался он. — Это не так дорого. Влезем в наши десять тысяч.
Она улыбнулась — так, как давно не улыбалась.
— Тогда это будет наш первый расход по новым правилам.
— И первое общее решение после ремонта, — добавил он.
На следующий день они поехали в магазин. Выбрали рейлинг, пару крючков, простую полку для специй. Спорить почти не приходилось. Они уже заранее знали, где могут уступить, а где важно отстоять своё.
Дома Глеб долго возился с дрелью, тщательно вымерял расстояние. Ника стояла рядом с пылесосом, сразу вычищая белую пыль из новой плитки. Они не говорили о высоком, обменивались бытовыми фразами.
— Держи крепёж.
— Немного левее. Нет, ещё чуть-чуть.
Когда он наконец прикрутил рейлинг, они оба молча смотрели на него, как на картину.
— Ну? — спросил он.
— Ровно, — сказала она. — Красиво и ровно.
Она повесила первое полотенце. Он протянул ей магнитный держатель для ножа, который купил по дороге «по акции».
— Это что? — удивилась она.
— Общая зона, — ответил он. — Пусть тоже будет.
Она поставила рядом банку с солью, щётку для посуды, поставила чайник на плиту. Они по очереди, не торопясь, наполняли этот кусок стены вещами, которые делали его не каталогом, а их местом.
Где-то на фоне работал холодильник, пахло свежим деревом от рейлинга и чуть-чуть дрелью. Новый дом втягивал в себя их голоса, движения, привычки.
Он сел на табурет, уже не чужой. Она поставила перед ним кружку с чаем, на новой, ещё не поцарапанной столешнице. Он, не задумываясь, закрыл за собой дверцу посудомойки.
— Видишь, — сказала она, присаживаясь рядом. — Можно договориться.
— Можно, — согласился он. — Но придётся делать это много раз.
— Ну, у нас теперь есть где, — она оглядела кухню. — И время. Кредит на восемь лет.
Он усмехнулся. Они столкнулись взглядами и оба не отвели глаз.
За окном уже темнело. В новом доме зажигались окна. В их собственной квартире свет был тёплым, чуть жёлтым. Они сидели за столом, который давно мечтали сменить, и тихо, без тостов и деклараций, начинали второй ремонт — не стен, а себя друг с другом.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Спасибо, что были с этой историей до последней строки. Оставьте своё мнение в комментариях — мы внимательно читаем каждое слово. Если вам хочется помочь каналу расти, поделитесь рассказом с друзьями. А поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Огромная благодарность всем, кто уже это делает. Поддержать ❤️.