Сергей Петрович поставил термос на колени и проверил крышку — не протекает ли. Крышка держала, но привычка была сильнее доверия. Он сел на дальний край скамейки у школьного крыльца, там, где не толкались родители и не цепляли сумками. В кармане куртки лежал пакетик с сухими крошками для голубей, в другом — сложенная пополам бумажка с расписанием внучки: когда у неё продлёнка, когда музыка. Он выучил всё наизусть, но бумажка успокаивала.
Рядом, как всегда, уже сидел Николай Андреевич. Он держал в руках маленький пакет с семечками и, не глядя, щёлкал одну за другой. Семечки он не ел, а пересыпал в ладонь, будто считал. Когда Сергей Петрович подошёл, Николай Андреевич кивнул и чуть сдвинулся, оставляя место. Они не здоровались громко, будто боялись нарушить школьный порядок.
— Сегодня у них контрольная по математике, — сказал Николай Андреевич, глядя на окна второго этажа.
— У нас по чтению, — ответил Сергей Петрович и сам удивился слову «у нас».
Ему нравилось, что Николай Андреевич не смеётся над этим.
Они познакомились без торжественности. Сначала просто совпали по времени, потом начали узнавать друг друга по курткам, по походке, по тому, как каждый держит руки. Николай Андреевич приходил всегда за десять минут до звонка, садился на одну и ту же скамейку и первым делом смотрел на ворота, будто проверял, закрыты ли. Сергей Петрович сначала стоял в стороне, потом однажды устал и сел рядом. С тех пор место стало общим.
В школьном дворе было всё одно и то же, и от этого надёжно. Охранник в будке, который то выходил покурить, то возвращался, не поднимая глаз. Учительница начальных классов, которая быстро проходила мимо с папкой и говорила кому-то в телефон: «Да, да, после уроков». Родители, которые спорили о секциях и домашних заданиях. Дети, которые выбегали на перемену к окнам и махали кому-то вниз. Сергей Петрович каждый раз ловил себя на том, что ждёт не только внучку, но и этот повтор.
Николай Андреевич однажды принёс второй стаканчик и поставил рядом с термосом Сергея Петровича.
— Я себе не наливаю, — сказал он, будто оправдывался. — Давление.
— А мне можно, — ответил Сергей Петрович и, помедлив, налил два пальца в стаканчик. — Хотите хоть понюхать?
Николай Андреевич улыбнулся краем губ.
— Понюхать можно.
После этого у них появился ритуал: Сергей Петрович наливал чай, Николай Андреевич держал стаканчик, чтобы не пролить, и возвращал пустой. Иногда они делили печенье, иногда — молчание. Сергей Петрович заметил, что молчание рядом с Николаем Андреевичем не давит. Оно как пауза в разговоре, который всё равно продолжится.
О внуках они говорили осторожно, как о погоде. Николай Андреевич рассказывал, что его Витя не любит физкультуру и всегда ищет повод остаться в классе. Сергей Петрович смеялся и говорил, что его Аня наоборот, бегает так, что учительница просит «не носиться». Потом разговоры стали шире. Николай Андреевич признался, что после смерти жены долго не мог заставить себя выходить из дома и только школа вытянула, потому что «надо». Сергей Петрович не стал отвечать тем же сразу, но вечером, когда мыл посуду, вдруг понял, что хочет рассказать.
Он жил с дочерью и внучкой в двухкомнатной квартире на окраине. Дочь работала в бухгалтерии, приходила усталая и говорила короткими фразами. Внучка была шумная, но шум её был детский, не обидный. Сергей Петрович старался быть полезным и не мешать. Иногда ему казалось, что его присутствие — как лишний стул на кухне: стоит, никому не мешает, но всё равно напоминает о тесноте.
На скамейке он впервые почувствовал, что его ждут не только как функцию. Николай Андреевич спрашивал: «Как у вас с давлением?» или «Вы к врачу ходили?» — и это было не из вежливости. Сергей Петрович отвечал и ловил себя на том, что говорит честно.
Однажды Николай Андреевич принёс маленький пакетик корма для птиц.
— Голуби уже привыкли, — сказал он. — Смотрите, как подходят.
Сергей Петрович взял пакетик, насыпал горсть на асфальт. Голуби, как будто ждали сигнала, сразу окружили крошки. Их лапы шуршали по песку, и Сергей Петрович почувствовал странное облегчение: вот оно, простое действие, от которого кому-то становится лучше.
Постепенно он начал считать эти встречи своими. Не «пока внучка учится», не «пока есть время», а как часть дня, которую нельзя просто вычеркнуть. Он даже перестал приходить впритык. Стал выходить раньше, чтобы успеть занять место и увидеть, как Николай Андреевич садится, как снимает перчатки, как смотрит на окна.
В тот понедельник Сергей Петрович пришёл, как всегда, и увидел пустую скамейку. Он остановился, будто ошибся двором. Скамейка была мокрая после ночного дождя, на ней лежал один жёлтый лист, прилипший к доске. Сергей Петрович достал платок, вытер край и сел. Термос поставил рядом, пакет с крошками — на колени. Он посмотрел на будку охранника. Охранник сидел, уткнувшись в телефон, и не обращал внимания.
«Опоздал», — подумал Сергей Петрович. Николай Андреевич иногда задерживался, если в аптеке очередь. Сергей Петрович налил себе чай, сделал глоток и стал ждать. Когда прозвенел звонок, Николай Андреевич не пришёл.
На следующий день скамейка снова была пустая. Сергей Петрович уже не вытирал её, сел на сухое место, подложив газету. Он смотрел на ворота и ловил каждую фигуру пожилого мужчины в тёмной куртке. Никто не подходил.
На третий день он почувствовал злость. Злость была не на Николая Андреевича, а на то, что его оставили без объяснения. Он даже подумал: «Ну и ладно, значит, не так уж нужно». Но в тот же момент стало стыдно. Он не имел права требовать. И всё равно требовал внутри.
У Николая Андреевича был кнопочный телефон. Сергей Петрович видел, как тот иногда достаёт его и долго ищет номер, щурясь. Номер Сергей Петрович записал себе в блокнот, когда они обсуждали, как лучше вызвать такси для внука на соревнования. Он достал блокнот дома, набрал. Гудки шли, потом короткий сигнал, потом тишина. Он набрал ещё раз. То же самое.
На четвёртый день Сергей Петрович подошёл к охраннику.
— Скажите, пожалуйста, Николай Андреевич… дедушка Вити, он тут всегда сидел. Вы его не видели?
Охранник поднял глаза, посмотрел на Сергея Петровича так, будто тот спросил пароль.
— Дедушек тут много, — сказал он. — Я не запоминаю.
— Он высокий, с усами, — Сергей Петрович сам понял, как жалко это звучит.
— Не знаю, — охранник уже снова смотрел в телефон.
Сергей Петрович попробовал спросить у женщины, которая часто ждала у ворот и ругалась на учителей за домашние задания.
— Вы не знаете, Николай Андреевич…
— Я никого не знаю, — отрезала она. — Мне бы своего забрать.
Он подошёл к молодой маме с коляской, которая иногда улыбалась ему.
— Простите, вы Витю знаете? Мальчик из третьего «Б».
— Витя? — она задумалась. — Кажется, да. Он тихий. А что?
— Дедушка его… перестал приходить.
Мама пожала плечами.
— Может, заболел. Сейчас все болеют.
Сергей Петрович вернулся на скамейку и почувствовал, как тревога поднимается выше, к горлу. Он пытался убедить себя, что это не его дело. Но каждый раз, когда он смотрел на пустое место рядом, ему казалось, что он предал что-то важное, просто сидя и делая вид, что ничего не происходит.
Дома он рассказал дочери, пока та резала салат.
— Пап, ну мало ли, — сказала она, не поднимая головы. — Может, уехал к родственникам.
— Он бы сказал, — ответил Сергей Петрович.
— Ты же не знаешь, — дочь вздохнула. — Не накручивай. У тебя и так давление.
Внучка слушала, сидя за столом с тетрадью.
— Деда Коля? — спросила она. — Он смешной. Он мне однажды сказал, что я читаю быстрее, чем он думает.
Сергей Петрович улыбнулся, и улыбка сразу стала больной.
— Вот видишь, — сказала внучка. — Может, он просто… ну… у него дела.
Сергей Петрович кивнул, но ночью всё равно проснулся и долго лежал, слушая, как в соседней комнате дочь тихо говорит по телефону. Ему хотелось встать и снова набрать номер Николая Андреевича, но он боялся услышать чужой голос или, наоборот, ничего.
На следующий день, пока ждал внучку, он заметил Витю. Мальчик вышел из школы последним, с рюкзаком, который был ему велик. Рядом шла женщина лет сорока, строгая, с короткой стрижкой. Сергей Петрович понял, что это мать.
Он подошёл не сразу. Дал им пройти пару шагов, потом догнал.
— Извините, вы Витина мама?
Женщина насторожилась.
— Да. А вы кто?
— Я… мы с вашим папой… с Николаем Андреевичем… вместе ждали детей. Я Сергей Петрович. Он перестал приходить, я волнуюсь.
Женщина посмотрела на него внимательно, будто решала, можно ли ему доверять.
— Он в больнице, — сказала она наконец. — Инсульт. Ничего страшного… ну, как сказать. Сейчас в отделении. Телефон у него забрали, чтобы не потерял.
Сергей Петрович почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он ухватился за ремень сумки.
— А где? — спросил он.
— В городской, на Лесной, — ответила женщина. — Но туда не пускают всех подряд. Понимаете?
— Понимаю, — сказал Сергей Петрович, хотя не понимал, как можно не пустить, если человек один.
— Спасибо, что спросили, — добавила женщина уже мягче. — Ему приятно будет, что его помнят.
Она взяла Витю за руку и пошла к остановке. Сергей Петрович остался стоять у ворот. Внутри было облегчение, потому что исчезновение получило объяснение, и одновременно — новая тревога, потому что объяснение оказалось тяжёлым.
Он вернулся домой и снова рассказал дочери. Та нахмурилась.
— Пап, ты туда не полезешь, — сказала она. — Тебя ещё в охрану запишут. И вообще, кто он тебе?
Сергей Петрович услышал в этом не злость, а страх. Страх, что отец снова найдёт себе заботу и потеряет равновесие.
— Никто, — сказал он. — И всё-таки.
На следующий день он пошёл в поликлинику, где сам иногда сдавал анализы. Он знал, что там есть социальный работник, потому что видел объявление на стенде. В коридоре пахло хлоркой и мокрыми бахилами, люди сидели с папками, кто-то ругался на регистратуру. Сергей Петрович взял талон, подождал, пока его вызовут.
Женщина за столом слушала его, не перебивая, но лицо у неё было усталое.
— Вы родственник? — спросила она.
— Нет, — честно ответил Сергей Петрович.
— Тогда я не могу дать вам информацию о пациенте, — сказала она ровно. — Это персональные данные.
— Я не прошу диагноз, — Сергей Петрович почувствовал, как голос становится выше. — Я хочу передать… ну, хотя бы записку. Он один, понимаете? Мы с ним… мы каждый день…
— Понимаю, — женщина чуть смягчилась. — Записку можете передать через родственников. Или через отделение, если вас пустят. Но без согласия семьи я не могу.
Сергей Петрович вышел в коридор и сел на лавку. Ему стало стыдно, будто он пришёл просить милостыню. Он подумал: «Вот и всё. Я смешной старик, который лезет не туда». Хотелось развернуться и уйти домой, закрыться в своей комнате и больше не ходить к школе.
Но потом он вспомнил, как Николай Андреевич держал стаканчик, чтобы Сергей Петрович не пролил чай. Как он молча пододвигал пакет с кормом, если Сергей Петрович забывал свой. Это были маленькие действия, от которых день становился легче. И Сергей Петрович понял, что сейчас его очередь сделать хоть что-то.
Он позвонил Витиной маме. Номер он не знал, но на следующий день у школы подошёл к ней снова, попросил. Она сначала отказалась, потом, видя его упрямство, продиктовала, чтобы он записал.
— Только без самодеятельности, — сказала она. — Там режим.
Сергей Петрович позвонил вечером.
— Это Сергей Петрович. Я… я хотел бы передать Николаю Андреевичу пару слов. Может, вы сможете?
На том конце была пауза.
— Он сейчас плохо говорит, — сказала женщина. — Но слышит. Я завтра поеду. Что передать?
Сергей Петрович посмотрел на стол, где лежал его блокнот. Он заранее написал несколько фраз, но теперь они показались чужими.
— Скажите ему, что скамейка на месте, — сказал он тихо. — И что я жду. И что чай… я принесу, когда можно будет.
— Хорошо, — ответила женщина. — Я передам.
После разговора он долго сидел на кухне. Дочь мыла посуду и делала вид, что не слушает. Потом поставила тарелку в сушилку и сказала:
— Пап, если хочешь, я с тобой съезжу. Когда разрешат.
Сергей Петрович кивнул. Ему было важно не то, что она поедет, а то, что она сказала «с тобой», а не «зачем тебе это».
Через неделю Витина мама снова подошла к Сергею Петровичу у школы.
— Он улыбнулся, когда я сказала про скамейку, — сказала она. — И рукой… так… будто зовёт. Врач говорит, реабилитация долгая. Потом, скорее всего, заберём его к себе. Одного оставлять нельзя.
Сергей Петрович почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он понял, что их ежедневные встречи, скорее всего, не вернутся. И от этого стало пусто, как от снятого с гвоздя пальто.
— Можно я ему письмо напишу? — спросил он.
— Можно, — ответила женщина. — Только коротко. Ему тяжело долго слушать.
Вечером Сергей Петрович достал чистый лист. Он написал крупно, чтобы было легко читать: «Николай Андреевич, я здесь. Спасибо за чай и за семечки. Я жду, когда вы сможете выйти. Сергей Петрович». Подумал и добавил: «Витя молодец». Потом перечитал и не стал ничего исправлять. Сложил лист в конверт, подписал фамилию, которую знал, потому что однажды Николай Андреевич показывал ему квитанцию за квартиру и ругался на цифры.
На следующий день он принёс конверт к школе и отдал Витиной маме. Конверт был сухой, чистый, он держал его в руках так, будто это что-то хрупкое.
Когда прозвенел звонок и дети выбежали во двор, Сергей Петрович привычно поднялся. Внучка подбежала, обняла его за талию и сразу начала рассказывать про урок. Он слушал, но краем глаза смотрел на скамейку. Она была пустая, и пустота больше не злила. Она стала местом, где было что-то важное, даже если этого «что-то» сейчас нет.
Перед уходом Сергей Петрович достал из кармана пакет с крошками и высыпал их на асфальт. Голуби подлетели быстро, как будто знали расписание не хуже детей. Сергей Петрович посмотрел на них и вдруг понял, что может приходить сюда не только ради ожидания, но и ради того, чтобы не закрываться.
— Дед, ты чего задумался? — спросила внучка.
— Ничего, — ответил он и взял её за руку. — Пойдём. Завтра тоже придём.
Он сказал это не как обещание кому-то другому, а как решение для себя. И от этого шаги стали ровнее.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Спасибо за ваше внимание к этому тексту. Оставьте, пожалуйста, отзыв — даже несколько строк в комментариях помогают нам становиться лучше. Если хотите, поделитесь рассказом в соцсетях или с близкими. Поддержать авторов вы также можете через кнопку «Поддержать». Спасибо всем, кто уже поддерживает наш канал. Поддержать ❤️.