— Раму берёте или просто так смотрите?
Картина стояла на земле между керосиновой лампой без стекла и стопкой журналов. По низу рамы шла трещина, холст был не холст, а серый картон, прихваченный сзади мелкими гвоздиками. Тамара уже сделала шаг дальше по ряду, где продавали чашки без блюдец и советские ёлочные игрушки, но вернулась и присела, придерживая сумку на колене.
На картине был двор. Небольшой, замкнутый тремя стенами, с тёмным прямоугольником арки, с водосточной трубой у пятого подъезда, с бельевой перекладиной и короткой тенью от козырька. Людей художник не написал. Только в одном окне белело что-то неровное, будто занавеску наспех зацепили за гвоздик. Тамара знала эту занавеску. Это была не занавеска, а мамина скатерть с красной каймой, которую повесили на кухонное окно, когда прежнюю штору прожгли утюгом.
— Сколько? — спросила она.
Продавец поднял глаза от коробки с чайными ложками.
— Пятьсот. Рама почти целая.
— Мне рама не нужна.
— Тогда триста, если без разговоров.
Она отдала три купюры быстро, будто кто-то мог передумать раньше неё. Продавец завернул картину в газету, перетянул шпагатом и сказал, чтобы под дождь не попадала, картон поведёт. Тамара поблагодарила, хотя дождя не было и до остановки идти всего семь минут.
В автобусе она держала свёрток на коленях. Газета сухо шуршала, на пальцах оставалась серая пыль. Тамара поймала себя на том, что прижимает картину локтем, как сумку с документами.
Оля вечером остановилась в прихожей, увидев свёрток на табурете.
— Мам, мы же договорились. Пока шкаф не разберём, ничего нового.
— Она маленькая.
— У тебя каждая вещь маленькая, пока их не станет шесть коробок.
Тамара не обиделась. После смерти матери они уже третий месяц вынимали из кладовки то, что много лет назад перевезли из квартиры на Берёзовой. Оля выбрасывала увереннее. Тамара тоже соглашалась, носила пакеты к контейнеру, потом возвращалась и доставала из верхнего пакета ситечко для чая или жестяную коробку с пуговицами. Дома от этого не становилось просторнее. Только виноватее.
— Это наш двор, — сказала она.
Оля подошла ближе, сняла газету.
— Какой наш?
— На Берёзовой. Вот пятый подъезд. Над козырьком была наша кухня.
Оля посмотрела ещё раз, старательно, как смотрят на старую фотографию чужого класса.
— Я там не жила.
Она сказала это без обиды. Просто у неё не было ни этого двора, ни той скатерти на окне, ни песка, где Тамара в детстве искала зелёные стекляшки и складывала их в карман пальто.
— Понимаю, — сказала Тамара.
Оля провела пальцем по сбитому углу рамы.
— Только не покупай теперь всё подряд. Ладно?
— Не буду.
Когда Оля ушла, Тамара поставила картину на кухонный стол и долго смотрела при верхнем свете. Двор на картоне был не красивым. Желтоватая стена, серая труба, темнота в арке. Но художник почему-то заметил пятно от сырости под окном дворницкой, и перекошенную бельевую перекладину, и красную полоску в мамином окне. У Тамары не осталось ни одной фотографии того двора. Людей снимали на праздники и у моря, а двор считался вечным и поэтому никому не приходило в голову встать напротив и нажать кнопку.
На обороте, под рыхлым задником, была надпись простым карандашом. В. Лунёв. Двор на Берёзовой. Май 1979. Ниже стояли шесть цифр старого телефона. Две последние расплылись от сырости.
Тамара всё равно набрала номер утром, больше для порядка. Короткие гудки начались сразу. Тогда она положила трубку, завернула картину в ту же газету и в следующее воскресенье снова поехала на рынок.
Продавец с чайными ложками узнал её не сразу. Он расставлял на клеёнке фарфоровых пастушек и сердился на соседний стол, где кто-то включил переносной радиоприёмник слишком громко.
— Художника ищете? — спросил он, когда Тамара показала подпись.
— Если знаете.
— Лунёв сам приносил. Сказал, продавай хоть за рамы. Мастерские у бывшего бытового комбината, через сквер. Дверь со синей решёткой. Только вы с ним осторожно.
— Почему?
— Он теперь думает, что все над ним смеются.
Дверь со синей решёткой нашлась внизу, под лестницей, где раньше, наверное, принимали обувь в ремонт. На стене ещё держался след от старой вывески. Тамара постучала. За дверью долго двигали что-то тяжёлое, потом щёлкнул замок.
— Виктор Сергеевич Лунёв?
— Я, — сказал невысокий человек в серой куртке, застёгнутой на две разные пуговицы. — Вы от кого?
— С рынка.
Он посмотрел на свёрток у неё в руках.
— Раму повело?
— Я не с жалобой.
— А что же?
— Спросить хотела.
Он помолчал, будто выбирал, какую неприятность впустить, и отошёл в сторону.
В мастерской было тесно от подрамников, коробок, банок с кистями и картонок, поставленных лицом к стене. На подоконнике лежали засохшие тюбики, рядом стоял стакан с мутной водой. Свет из верхнего окна падал полосой на пол и обрывался у старой табуретки.
Тамара развернула картину. Виктор Сергеевич приблизил лицо, снял очки, протёр их краем рукава и снова надел.
— Берёзовая, — сказал он. — Там таких дворов было три.
— Этот наш. Я жила над козырьком пятого подъезда.
— У вас занавеска была с красной полосой.
— Скатерть. Мама прожгла штору утюгом и повесила скатерть.
Он посмотрел на неё внимательнее.
— Значит, не лишнее.
— Что?
— Полоса. Я думал потом, зря оставил. Слишком ярко.
Он говорил без радости, почти деловито. Тамара поняла, что прямую похвалу он отодвинет, как отодвигают чашку с остывшим чаем.
— Вы ещё писали наш двор?
— Может, и писал. Я тогда ходил по району. До работы, после работы, когда свет был. Дворы, сараи, окна прачечной, заборы. Потом всё начали менять.
— И что с картинами?
Виктор Сергеевич усмехнулся. Не зло, коротко.
— Вот. На земле стоят. На рынке лежат. Людям вид с водой нужен, храм нужен, сирень нужна. А водосточная труба у пятого подъезда никому не нужна.
— Мне нужна.
— Вам двор нужен, не картина.
— А как я бы увидела двор без картины?
Он не ответил. Пошёл к стопке у окна, присел с трудом и стал перебирать картонки. Несколько отложил на стол. На одной была зима, на другой тот же двор после дождя, с тёмным асфальтом и длинной тенью арки. На третьей виднелась только стена с окнами, но Тамара узнала кухню по красной полосе.
— Забирайте, если место есть, — сказал он. — Денег не надо.
— Почему не надо?
— Потому что я их всё равно отдам. Племянник ремонт делает, ему подложки нужны. Холст на подрамнике ещё можно продать за раму. Картон совсем ни к чему.
Тамара положила ладонь на край зимней работы и сразу убрала. Не хотелось хватать всё, превращать чужую мастерскую в свою кладовку. Она вспомнила Олины коробки у двери, пакеты у контейнера, ситечко, которое вернула домой и ни разу с тех пор не использовала.
— Я не могу всё забрать.
— Никто не может. И не обязан.
Он сказал это ровно, как давно выученную фразу. Тамара посмотрела на картины лицом к стене. Они стояли тихо, не требовали защиты и оттого казались ещё более обречёнными.
— Вы адреса на них пишете?
— Когда помню.
— Напишите на этих. Хотя бы на тех, где Берёзовая.
— Зачем?
— Чтобы человек узнал, если попадётся.
Виктор Сергеевич взял одну картонку, повернул к свету.
— Человек, — повторил он. — Вы думаете, много таких?
— Не знаю. Я одна нашлась.
Он в первый раз улыбнулся не усмешкой. На короткое мгновение лицо у него стало не моложе, а проще, будто он перестал держать на нём привычную защиту.
— Хотите съездить туда? — спросила Тамара.
— Куда?
— На Берёзовую. Две остановки трамваем.
— Я там был.
— Когда там не было домофона.
— Теперь там и смотреть нечего.
— Я сама не была лет десять. Одной почему-то неловко.
Он хотел отказать. Это было видно по тому, как он сразу потянулся к очкам, хотя они и так сидели на носу. Потом перевёл взгляд на старую картину.
— Козырёк-то хоть остался?
— Не знаю.
— Плохо.
— Что плохо?
— Когда не знаешь.
Он достал с нижней полки серую папку, проверил карман куртки и выключил настольную лампу.
— Если уж ехать, надо лист взять.
В трамвае он сел у окна, папку держал на коленях обеими руками. Тамара стояла рядом и ловила себя на странном смущении. Она везла в собственный детский двор человека, который видел его со стороны и, может быть, помнил точнее её. Виктор Сергеевич смотрел на улицу молча. Только возле остановки сказал, что раньше здесь был хлебный киоск, и Тамара сразу вспомнила очередь по субботам, мамину ладонь на своём плече и бумажный кулёк с тёплыми баранками.
Во двор они попали не сразу. Тамара не знала кода, старые ключи давно пропали. Они стояли у арки, пока изнутри не вышла женщина с хозяйственной сумкой.
— Вы к кому?
— Мы раньше здесь жили, — сказала Тамара. — Можно на минуту во двор?
Женщина оглядела их, картину у Тамары под мышкой, папку в руках Виктора Сергеевича, и придержала дверь.
— Только дверь потом закройте.
Двор оказался меньше. Или Тамара стала смотреть на него с другого роста. Бельевой перекладины не было. Вместо песка лежала резиновая плитка, под окнами стояли машины, а над пятым подъездом висела новая белая табличка. Козырёк остался. Водосточная труба тоже шла по прежнему месту, только её покрасили серым, и колено у земли заменили на новое.
Виктор Сергеевич остановился посреди двора. Две женщины на лавке замолчали и стали смотреть на них с осторожным любопытством. Тамара хотела объяснить, что они ненадолго, что ничего плохого, но Виктор Сергеевич уже снял с папки резинку.
— Каштан убрали, — сказал он.
— Там пенёк, видите?
— Вижу.
Он подошёл к лавке, проверил рукой доску и сел. Тамара положила старую картину рядом. На картоне тот же двор был шире, свободнее, с майским светом на стене и красной полосой в кухонном окне. Нынешний двор гудел чужими голосами, закрывался домофоном, пах нагретой резиной от плитки и пылью у машинных колёс.
— Вы художник? — спросила одна из женщин на лавке.
Виктор Сергеевич не сразу поднял голову.
— Был.
— А сейчас что делаете?
Он раскрыл папку и вынул чистый лист.
— Проверяю.
Женщина пожала плечами, но больше не спрашивала.
Тамара стояла рядом, не зная, куда деть руки. Ей хотелось сказать ему что-нибудь благодарное, точное, не обидное. Не нашлось ничего, кроме самого двора. Виктор Сергеевич долго смотрел на пятый подъезд, потом провёл первую линию. После неё вторую, короткую, у водосточной трубы.
— Отойдите чуть-чуть, Тамара, — сказал он. — Вы мне трубу закрываете. Она всё ещё на месте.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Если вам близка эта история, поставьте лайк и напишите, что задело вас больше всего — живые отклики очень нас поддерживают. Расскажите о рассказе тем, кому он может понравиться. А ещё при желании можно помочь авторам через кнопку «Поддержать». Огромное спасибо каждому, кто уже помогает нашему проекту. Поддержать ❤️.