Лена увидела сестру ещё от автобусной остановки. Ира стояла у больничного крыльца в коротком сером пальто, держала телефон у щеки и смотрела не на дверь, а куда-то поверх машин. На асфальте возле её сапог лежал мокрый лист тополя. Его гоняло ветром, но он всё цеплялся за край бордюра.
— Ты давно тут?
Ира убрала телефон в сумку.
— Минут десять. В отделении сказали, сейчас вынесут бумаги.
— Вынесут, — повторила Лена. — Как мешок.
Ира посмотрела на неё устало.
— Не начинай.
Лена хотела сказать, что она и не начинала. Началось всё не сегодня, а в ту ночь, когда соседка Нина позвонила и сказала, что отец сидит на полу возле ванной и никак не может подняться. Потом была скорая, приёмный покой, коридор с пластмассовыми стульями, запах хлорки и чужого страха. Лена ездила в больницу через день, после смены в столовой, с банкой протёртого супа, хотя отец почти не ел. Ира приезжала по субботам, зато привозила дорогие таблетки и говорила с врачами так, будто держала в руках невидимую папку.
Они обе считали по-своему.
Из стеклянных дверей вышла женщина в белом халате и позвала их внутрь. Отец сидел в кресле у поста, уже в своей вязаной кофте. Правая рука лежала на колене как чужая. Лицо стало меньше, заострилось, но глаза были прежние, внимательные и сердитые от неловкости.
— Пап, поехали домой, — сказала Лена.
Он кивнул и попробовал подняться раньше, чем санитарка подставила плечо.
— Тихо, Витя, — сказала санитарка. — Не геройствуйте.
Отцу не понравилось это Витя при дочерях. Он отвернулся к окну, но послушался.
В такси Ира села впереди. Лена устроилась с отцом сзади, держала пакет с выпиской, лекарствами и двумя пачками впитывающих пелёнок. Водитель всё время поглядывал в зеркало, как будто боялся, что пожилой человек рассыплется у него на сиденье.
— Я сегодня до девяти могу, — сказала Ира, не оборачиваясь. — Потом мне надо домой. Завтра с утра совещание.
Лена почувствовала, как пакетная ручка режет пальцы.
— А я, значит, могу всегда.
— Ты живёшь в десяти минутах.
— Спасибо, что напомнила. Можно ещё на лбу написать.
Отец шевельнул левой рукой. Лена наклонилась.
— Что, пап?
Он попытался произнести слово. Получился сухой звук, похожий на кашель. Он покраснел, закрыл глаза и отвернулся к стеклу. Ира замолчала до самого дома.
Подъезд встретил их запахом мокрой пыли. Лампочка над почтовыми ящиками мигала. Отец стоял на нижней площадке, держась за перила, а Лена с Ирой считали ступени вслух не для него, а для себя. На каждом пролёте они останавливались. Ира держала его под левый локоть, Лена подстраховывала со спины и переносила больничный пакет выше на две ступени. К третьему этажу у отца промок ворот кофты, и он уже не сердился, когда ему говорили ждать.
На третьем этаже Нина открыла дверь раньше, чем они дошли до своей.
— Привезли? — спросила она и тут же смутилась. — Витя, ну вот и дома.
Отец поднял на неё глаза и попробовал улыбнуться. Получилось одной стороной рта.
Нина вынесла из своей прихожей складные ходунки. В другой руке она держала отцовский запасной ключ, потемневший, с биркой от старого чемодана.
— У меня после сестры остались. Берите пока. А ключ пусть у меня и лежит, как лежал. Витя сам оставлял, на случай если воду прорвёт или ему плохо. Только коврик ваш в коридоре уберите, он за него зацепится.
— Спасибо, Нин, — сказала Лена.
Лена достала свой ключ, но Ира взяла его у неё и открыла отцовскую квартиру. В прихожей пахло закрытым жильём, сухой крупой и старым табаком, хотя отец бросил курить лет пять назад. На зеркале висела его кепка. Под ней лежали газеты, аккуратно сложенные стопкой, будто он вышел вчера за хлебом и скоро вернётся.
Коврик действительно пришлось свернуть. Потом Лена убрала низкую табуретку, о которую отец мог удариться. Ира вынимала лекарства, положила выписку и назначения у хлебницы, а блистеры раскладывала по дням на клеёнке кухонного стола. Вода в чайнике закипела слишком громко. Отцу поставили кресло у окна в большой комнате, рядом столик, тонометр и стакан.
— Сиделку надо хотя бы на полдня, — сказала Ира.
— За чей счёт?
— Я часть возьму.
— Часть, — сказала Лена. — А ночи кто возьмёт? И помыть его кто возьмёт? И в поликлинику кто пойдёт?
Ира положила блистер на стол слишком резко.
— Лена, не надо говорить так, будто я в Сочи собралась.
— А куда ты собралась?
— Домой. У меня Сашка один, у него экзамен через неделю.
— Моей Кате тоже не восемьдесят лет, между прочим. Она в общаге с температурой лежала, пока я тут по больницам бегала.
Ира села на табуретку, сняла очки и потёрла переносицу.
— Ты хочешь, чтобы я бросила работу?
— Я хочу, чтобы ты не приезжала начальником.
Из комнаты донеслось шарканье. Обе замолчали. Лена вышла первая. Отец сидел всё там же, но лицо у него было напряжённое. Левой рукой он тянулся к подлокотнику, пытаясь подняться.
— Пап, куда?
Он показал на дверь. Потом на стену, за которой была квартира Нины.
— К Нине? — спросила Ира.
Отец кивнул. Упрямо, по-старому.
— Зачем тебе к Нине? Она потом зайдёт.
Он снова стал вставать. Ходунки стояли у стены. Лена подала их, хотя Ира сказала ей глазами, что не надо. Отец взялся левой рукой за раму, правую положил сверху почти без силы. Ходунки он скорее толкал перед собой как ограду, чем опирался на них по-настоящему. Правая ступня волочилась. На лбу сразу выступил пот.
— Папа, хватит, — сказала Лена. — Ты упадёшь.
Он не остановился. Сделал ещё шаг, потом ещё. До прихожей было пять метров, но эти пять метров вдруг стали длиннее больничного коридора. Ира шла сбоку и держала руки наготове. Лена убрала с дороги пакет, ботинки, свёрнутый коврик.
У двери отец замер. Замок после возвращения так и не щёлкнули. Он отпустил раму, провёл левой ладонью по стене, нашёл ручку и потянул. Дверь подалась, из подъезда пахнуло холодом и мокрыми тряпками.
— Не надо, — тихо сказала Ира. — Мы сами позовём.
Отец мотнул головой. Он сделал шаг через порог, ходунки задели металлическую планку, правая нога почти осталась сзади. Лена успела подхватить его под локоть. Ира прижала дверь плечом, чтобы та не ударила его по спине.
До Нининой двери было всего два шага по площадке, но рядом чернел пролёт вниз. Отец дотянулся до косяка и стукнул кулаком. Один раз, слабо, но достаточно.
Дверь напротив открылась почти сразу.
— Господи, Витя, ты чего? — Нина была в домашнем халате, на плечах платок. — Куда ж ты сам?
Отец повернул к ней лицо. Изо рта вышло несколько рваных звуков. Он злился на язык, на руку, на дочерей, на этот узкий коридор. Нина слушала, как слушают старые соседи, не перебивая раньше времени.
— Позвонить хотел? — спросила она. — В соцслужбу, по тому номеру?
Отец кивнул.
Лена почувствовала холод в спине.
— Зачем?
Нина посмотрела сначала на неё, потом на Иру.
— Он ещё до больницы узнавал. Просил меня номер из соцзащиты записать. Говорил, если совсем прижмёт, надо будет соцработника оформить. Не хотел девок запрягать.
Слово девок ударило неожиданно. Лене сорок четыре, Ире сорок девять, у обеих седина у висков, у обеих свои таблетки в сумках. А для Нины и для отца они всё ещё были девки, которые спорят в прихожей, пока кастрюля убегает на плите.
Отец вдруг осел. Ира успела подставить плечо, Лена схватила ходунки. Втроём они довели его до кресла. Он сел, закрыл глаза и дышал так, будто перенёс мешок картошки на пятый этаж.
— Давление, — сказала Ира.
Лена уже доставала тонометр. Манжета не хотела липнуть поверх рукава, пришлось закатать кофту. Отец открыл глаза и смотрел на них с раздражённой просьбой не суетиться.
После давления стало тише. Нина ушла к себе, но дверь не закрыла до конца. Ира принесла отцу воду. На кухне у хлебницы лежали выписка и назначения. Лена стала разбирать больничный пакет, чтобы найти отдельный листок, где медсестра крупно расписала часы таблеток. В пакете оказались полотенце, старые тапки, зарядка с треснувшей вилкой и синяя тетрадь в клетку. Лена сама принесла её отцу на второй неделе, когда он сердился на новые номера в телефоне и тыкал пальцем в воздух, пока она не догадалась. В тетради были домашние телефоны, показания счётчиков и Нинин номер. В больнице она лежала у него на тумбочке, а при выписке санитарка сунула её в пакет вместе с тапками.
На обложке отец когда-то написал крупно, твёрдой рукой, чтобы не забыть. Свет, вода, прочее.
Лена раскрыла её ближе к концу и увидела своё имя.
Не сразу поняла, что это не список долгов. Сначала шли старые домашние записи, ещё до болезни, ровные, с датами.
Лена принесла суп. Лена стирала халат. Лена ругалась, что опять всухомятку.
Через несколько страниц почерк ломался. Буквы стали крупнее, строчка сползала вниз. Между страницами лежал больничный листок с дырками от скоросшивателя. Там отец писал левой рукой, коротко, будто боялся не успеть удержать мысль.
Лена была после работы до восьми. Лена принесла бульон.
Ниже было другое.
Ира звонила врачу. Ира купила таблетки. Ира долго говорила с врачом.
Лена стояла у стола, не двигаясь. В чайнике остывала вода. Из комнаты слышался отцовский кашель и негромкий голос Иры.
— Нашла?
Ира вошла на кухню. Лена не ответила, только подвинула тетрадь.
Ира прочитала несколько строк, потом села. Очки у неё снова сползли на кончик носа. Она поправила их и перевернула страницу.
Там снова пошли старые записи. Катя приезжала, смеялась на кухне. Саша помог с компьютером. Ира привезла рыбу. Лена меняла занавеску.
Ира закрыла лицо ладонью. Не заплакала. Просто сидела так, будто у неё наконец отобрали тяжёлую сумку, а руки всё ещё помнили ремни.
— Я правда не говорила про таблетки, — сказала она. — У поста пакет оставила, пока ты в аптеку бегала. Думала, ты опять начнёшь, что я деньгами откупаюсь.
Лена хотела ответить резко. Что так и есть. Что деньги не встают ночью и не моют пол после того, как отец не дошёл до туалета. Но перед ней лежали строчки. Отец записывал не для суда. Он записывал, чтобы удержать в голове, кто к нему приходил, кто звонил, кто не бросил.
— Я тоже не говорила, что устала, — сказала Лена. — Я сразу кричала.
Ира усмехнулась без радости.
— Ты всегда сразу.
— А ты всегда ровно.
— Ровно не значит легко.
Они посидели молча. В комнате отец чем-то стукнул.
Ира поднялась первая. Лена пошла за ней. Отец пытался поставить стакан на столик, но рука дрогнула. Вода разлилась по газете. Он смотрел на мокрое пятно с таким отчаянием, будто это не вода, а вся его оставшаяся жизнь.
— Ничего, — сказала Лена и взяла тряпку.
Ира сняла газету, принесла сухое полотенце. Отец хотел что-то сказать. Не вышло. Он только показал на кухню, туда, где осталась тетрадь.
— Видели, — сказала Ира.
Он посмотрел на Лену. Лена кивнула.
— Видели, пап.
Он закрыл глаза. На лице осталось недоверие, но плечи чуть опустились.
Поздно вечером Нина принесла тарелку сырников, накрытую другой тарелкой.
— Ему нельзя, наверное, — сказала она. — Тогда вам.
Сёстры поблагодарили. Отец уже дремал. На тумбочке тикали часы, которые Лена в детстве ненавидела за громкий ход. Теперь этот ход был кстати, показывал, что в комнате есть порядок.
На кухне они разложили бумаги. Выписка, назначения, паспорт, полис, квитанции. Лена нашла чистый лист. Ира достала ручку, ту самую, которую отец держал для показаний счётчиков.
— Сегодня остаюсь я, — сказала Ира. — Позвоню Сашке. Скажу, что ночую здесь.
— У тебя же совещание.
— Перенесу на телефон. Не умру.
Лена хотела сказать, что отец тоже не один день потерпит, но не сказала. Ира уже снимала серьги и клала их рядом с паспортом, будто закрепляла место на ночь.
— Я утром до смены домой заскочу, — сказала Лена. — С работы позвоню в поликлинику. Они меня знают. После смены сюда.
— Завтра до обеда я здесь, — сказала Ира.
— Мне к семи на смену.
— Значит, нормально. Ты после смены. На ночь я могу в пятницу и воскресенье.
— Воскресенье мне надо к Кате съездить.
Ира замолчала, потом зачеркнула воскресенье.
— Тогда субботу и понедельник.
— Сиделку всё равно надо.
— Надо. Я узнаю цену. Но не на весь день, мы не вытянем.
— Поликлиника на мне, — сказала Лена. — Ты узнай про сиделку и ключ сделай.
Ира подняла голову.
— Ключ?
— Тебе. И Нинин запасной пусть у неё остаётся. Если папа опять решит идти договариваться с миром сам, хоть не будем бегать по подъезду без ключей.
Ира хотела улыбнуться, но не стала. Только записала.
Они ели холодные сырники прямо руками. Сметаны не было, дома после больницы ничего свежего купить не успели, да и раньше отец редко брал лишнее. Лена смотрела на сестру и вдруг заметила, что у той на пальце трещина возле ногтя, глубокая, болезненная. Раньше она бы не заметила. Или заметила бы и подумала, что это не имеет отношения к делу.
— Ты когда в последний раз спала нормально?
Ира пожала плечом.
— Не помню.
— Я тоже.
Ответ получился не ласковый, но уже не злой.
Лена поставила на стол две чистые чашки и положила рядом свой ключ, чтобы Ира утром отнесла его в мастерскую и сделала копию. Из комнаты донёсся звон ложки о стакан. Один раз. Потом ещё.
Они поднялись почти одновременно.
Как можно поддержать авторов
Если текст вам понравился, дайте нам знать — отметьте публикацию и напишите пару тёплых строк в комментариях. Расскажите о рассказе тем, кому он может пригодиться или помочь. Поддержать авторов можно и через кнопку «Поддержать». От души благодарим всех, кто уже поддерживает нас таким образом. Поддержать ❤️.