— Надька, ты только не делай такое лицо. Я приехала насовсем.
Ира сказала это раньше, чем Надежда успела разглядеть её среди людей у выхода. Два чемодана стояли по бокам, куртка была расстёгнута, на шее болтался яркий платок. Сама Ира, высокая, широкая в плечах, смеялась так громко, что мужчина с тележкой обернулся.
Надежда тоже засмеялась. От неожиданности, от облегчения, от этого «Надька», которое много лет лежало в старой части памяти и вдруг оказалось живым. Они обнялись неловко, через ремни сумок и пухлые рукава.
— Ты такая же, — сказала Ира, отстраняясь. — Совсем. Только волосы свои наконец-то отпустила.
Надежда хотела ответить, что совсем не такая. Волосы она отпустила не наконец-то, а потому что надоело краситься каждые две недели. Она уже не бегала по лестницам через ступеньку, не ела пирожки на ходу и не помнила наизусть все песни, которые они орали во дворе после выпускного. Но Ира уже наклонилась к чемоданам.
— Давай один бери. Я квартиру сняла на Советской, представляешь. Почти напротив нашей булочной. Только булочной нет, там теперь аптека. Всё испортили, конечно, но ничего, мы с тобой восстановим справедливость.
До такси они дошли медленно. Ира говорила без остановки, как будто боялась, что город опять уйдёт из-под ног. Узнала место, где когда-то стоял киоск, назвала площадь старым именем, спросила про людей, которых Надежда не видела по десять лет.
— А Витька твой всё такой же молчун?
— Такой же, — сказала Надежда. — Только теперь больше про давление говорит.
— Ой, брось. Мы все теперь что-нибудь говорим про давление.
Ира хлопнула её по руке, и Надежда почувствовала прежнее весёлое тепло. Когда-то эта рука вытаскивала её из танцевального кружка, где Надежда стояла в последнем ряду и боялась сбиться. Ира тогда сказала руководительнице, что у них срочное дело, и увела Надежду есть мороженое за кинотеатром. Никакого дела не было. Был май, белёные бордюры и уверенность, что чужое мнение можно переждать за углом.
В такси Ира села рядом с водителем и сразу стала объяснять ему, где раньше находился книжный магазин. Водитель кивал, не спорил. Надежда смотрела на её затылок, на короткую стрижку с серебром у висков, и ей казалось, что радость ещё не вошла как следует, а ходит рядом, не зная, куда поставить ноги.
Вечером Ира пришла к ним с тортом. Витя достал из серванта рюмки, хотя пить почти перестал, и сказал, что по такому случаю можно. Ира обвела взглядом комнату.
— Надь, у тебя даже шторы похожие. Помнишь, как мы у твоей матери тут ночевали перед экзаменом?
— Это другие шторы.
— Да какая разница. Ощущение то же.
Надежда разливала чай. Витя улыбался Ире осторожно. Они с ней когда-то тоже дружили, но больше через Надежду, и теперь сидели друг против друга как люди, которым выдали общий снимок без подписи.
Ира говорила о дороге, о продаже квартиры в большом городе, о том, что устала от чужих подъездов и лифтов, где никто никому не здоровается. Потом вдруг наклонилась к Надежде.
— Мы завтра пойдём к школе. А потом на набережную. И к твоей маме на кладбище. Я цветы куплю.
В комнате стало тише. Витя переставил чашку.
— Завтра я работаю до трёх, — сказала Надежда.
— Ну после трёх. Нам что, по двадцать лет, куда торопиться?
— После трёх мне к Лиде. У неё внучка заболела, она просила посидеть час.
— Какая Лида?
— Соседка с пятого. Ты её не знаешь.
— Так пусть сама сидит со своей внучкой. Надя, я двадцать пять лет сюда ехала.
Сказано было шутливо, но под шуткой лежало требование. Надежда почувствовала его и смутилась, будто действительно не приготовила для Иры свободный день, свободную неделю, свободную прежнюю себя.
— Я освобожусь к шести, — сказала она. — Если тебе удобно, пройдёмся вечером.
— Ладно, — Ира откинулась на спинку стула. — Начинается взрослая жизнь. Расписание, соседки, внучки.
Витя спросил её про новую квартиру, и разговор ушёл в батареи, окна, управляющую компанию. Ира снова оживилась. Она жаловалась смешно, с готовыми подробностями, и Витя даже засмеялся, когда она показала, как мастер мерил стену, не снимая с плеча сумку с инструментами.
Надежда мыла нож от торта и слушала их из кухни. Ей было радостно, что Ира сидит у неё дома. И в то же время она уже устала от необходимости всё время узнавать в этой женщине девчонку с их двора.
На следующий день, ближе к вечеру, они встретились у школы. Здание перекрасили, старые тополя спилили после урагана, вместо пустыря за спортзалом поставили низкий забор и сделали площадку с резиновым покрытием. Ира остановилась у ворот.
— Не наша школа.
— Наша, — сказала Надежда. — Просто отремонтировали.
— Нет. У нашей ступеньки были с выбоинами. И вон там мы курили за углом.
— Ты курила. Я стояла на стрёме.
Ира рассмеялась и сразу оживилась.
— Точно. Ты всегда была правильная. Но моя. Правильная, но моя.
Надежда не нашлась, что ответить. Они прошли вдоль забора. В окнах первого этажа уже горел дежурный свет, на подоконниках стояли пластиковые коробки с рассадой. Из открытой форточки тянуло влажной тряпкой и мелом.
— Представляешь, — сказала Ира, — я там почти ни с кем не сблизилась. Работа, муж, потом его командировки, потом мать болела. Все знакомые какие-то по делу. А ты у меня была как запасной дом.
Надежда посмотрела на неё. Впервые за эти два дня Ира сказала что-то не бодрое. Лицо у неё стало обычным, без смеха, и от этого старше.
— Почему ты не писала чаще?
— Сначала некогда. Потом стыдно. Потом казалось, что уже поздно, но я всё равно знала, что ты есть.
Они дошли до угла, где когда-то действительно прятались от дежурной. Теперь там висела камера.
— Я есть, — сказала Надежда. — Только не там, где ты меня оставила.
Ира повернулась к ней.
— Ты обиделась?
— Нет.
— А звучит так.
Надежда хотела объяснить, что это не обида. Жизнь, оставленная без писем, не стоит на месте, как мебель под чехлом. За двадцать пять лет у неё умерла мать, сын уехал в Пермь, Витя лежал в больнице, она сама дважды меняла работу, училась жить без прежней лёгкости и привыкла к людям, которых Ира сейчас называла чужими. Но всё это встало бы между ними длинной справкой, а справка не вернула бы близости.
— Пойдём к реке, — сказала она.
На набережной дул ветер. Ира купила два пирожка в новом павильоне и сказала, что прежние были лучше, хотя прежних она, кажется, уже не помнила. Они сели на скамейку. Доски были недавно покрашены, Надежда машинально проверила ладонью край, прежде чем присесть.
— Всё проверяешь, — сказала Ира. — Как раньше.
— Просто не хочу испачкать пальто.
— Ты стала занудой.
Ира улыбалась, но Надежда устала от этих маленьких возвращений в прежний образ. Правильная. Своя. Зануда. Стрёмщица. Всё вроде ласково, всё из их общей копилки, но каждый раз Надежду ставили туда, где ей уже не было места.
— Ира, — сказала она. — Я завтра не смогу к тебе прийти разбирать коробки.
— Почему?
— У нас с Витей запись в поликлинику. Потом я работаю.
— Ну после работы.
— После работы я буду дома.
— Надь, там два часа дела. Я одна с ума сойду среди этих мешков.
— Я могу зайти в субботу. На час или два.
Ира положила недоеденный пирожок на бумажный пакет.
— Ты говоришь со мной как с новой соседкой.
— А ты со мной как с той девочкой, которая должна бросить всё, если ты позвала.
Ира резко встала. Ветер поднял пакет, Надежда успела прижать его ладонью.
— Значит, зря я думала, что хоть ты осталась.
— Я осталась в городе. Это не одно и то же.
Слова вышли спокойными, даже слишком. Ира смотрела на реку. По воде шли мелкие складки, у противоположного берега работал экскаватор, и его ковш неторопливо опускался в песок.
— Я там всё время была чья-то, — сказала Ира, не оборачиваясь. — Жена, начальница, дочь больной матери, потом бывшая. А сюда ехала и думала, что здесь я просто Ира.
— Со мной тоже можно быть просто Ирой.
— Только по записи в субботу.
Надежда усмехнулась, но Ира не улыбнулась в ответ.
— Мне правда жаль, — сказала Надежда. — Но я не могу стать свободной потому, что ты вернулась.
Они дошли до остановки молча. Ира села в автобус первой, махнула рукой через стекло уже без прежнего размаха. Надежда осталась на тротуаре. В сумке лежали лекарства для Вити, купленные по дороге к школе, и тонкий бумажный пакет с булочками, которые он любил к вечернему чаю.
Дома Витя спросил, как погуляли.
— Хорошо, — сказала Надежда. — Только трудно.
Он не стал уточнять. Только подвинул к ней чашку и убавил звук телевизора.
Ира не позвонила ни вечером, ни на следующий день. Надежда несколько раз брала телефон, но откладывала. Ей не хотелось ни извиняться за правду, ни закреплять ссору молчанием. В субботу утром она всё-таки пошла на Советскую.
Дом был старый, с высоким первым этажом и тяжёлой дверью в подъезд. На площадке пахло свежей краской от перил. Ира открыла не сразу. На ней была домашняя кофта, волосы заколоты маленьким зажимом. За спиной стояли коробки, часть уже раскрытых, часть ещё заклеенных серой лентой.
— Я думала, ты не придёшь, — сказала Ира.
— Я говорила, что в субботу зайду.
— Проходи.
Они разбирали посуду. Ира доставала тарелки, Надежда вытирала их от упаковочной пыли и ставила в шкаф. Работа была простая, и от неё разговор сначала стал легче. Ира показала чашку с тонкой трещиной.
— Помнишь, у нас в кружке такая была у руководительницы?
— Не помню.
— Как не помнишь? Белая, с синим ободком.
— Ира, я правда не помню.
Ира замерла, потом поставила чашку на стол.
— А я за это держалась. За всякую ерунду. Думала, приеду, скажу, и ты сразу подхватишь.
— Что-то подхвачу.
— А что-то нет.
— Что-то нет.
Они продолжили молча. В шкафу не хватило одной полки, и Надежда предложила переставить кастрюли ниже. Ира согласилась без спора. Потом поставила чайник.
— Я вчера хотела уехать обратно, — сказала она, глядя на горелку. — Смешно, да? Куда обратно, если квартиру продала.
— Не смешно.
— Я думала, ты меня встретишь, и всё станет прежним. Как будто я не испортила двадцать пять лет.
— Ты их не испортила. Ты их прожила.
Ира села за стол. Надежда опустилась напротив. Между ними лежали ножницы, рулон упаковочной бумаги и две чайные ложки.
— А ты? — спросила Ира.
— И я прожила.
Ира кивнула. В этом кивке не было прежнего напора.
— Тогда рассказывай, — сказала она. — Только не всё сразу. А то я опять начну командовать.
Надежда улыбнулась. За окном проехал автобус, стёкла в серванте коротко дрогнули. Она взяла одну ложку и положила Ире, вторую себе.
— Сначала познакомимся, — сказала Надежда. — Чай будешь с сахаром или уже нет?
Ира посмотрела на неё внимательно, будто такой вопрос оказался важнее воспоминаний.
— Уже без, — сказала она. — Но кусочек могу откусить. Если есть.
Надежда встала, нашла в коробке сахарницу и поставила её на стол между ними.
Как можно поддержать авторов
Нам очень дороги ваши живые реакции: лайки, комментарии, обсуждения с друзьями. Напишите, какие мысли у вас остались после прочтения, и, если можете, отправьте рассказ тем, кому он может быть полезен. Поддержать авторов дополнительно можно кнопкой «Поддержать». Большое спасибо всем, кто уже оказал нам доверие и поддержку. Поддержать ❤️.