На лавочке у третьего подъезда лежал целлофановый пакет, туго завязанный, а сверху белая бумажка на скотче: «берите». Нина Сергеевна остановилась с сумкой из магазина, будто кто-то окликнул. Пакет был слишком аккуратным для мусора и слишком чужим для двора, где чужое не задерживалось.
Она поднялась на ступеньку, чтобы рассмотреть, не трогая. В пакете угадывались круглые пирожки, ещё тёплые — целлофан запотел. Подъездная дверь хлопнула, вышла Вера из пятой квартиры, молодая, в наушниках, и тоже замерла.
— Это что, приманка? — спросила Вера, сняв один наушник.
— Откуда я знаю, — Нина Сергеевна пожала плечами. — Может, кто-то перепутал.
Вера хмыкнула, оглянулась на окна. На первом этаже шторы были дёрнуты, на втором кто-то приоткрыл форточку. Двор жил своей привычной настороженностью, когда все слышат, но делают вид, что не слышат.
Подошёл Паша-курьер, который снимал комнату у бабушки с четвёртого этажа. Он вечно торопился и говорил на ходу.
— О, ништяк, — сказал он и уже потянулся.
— Не трогай, — резко сказала Вера. — Мало ли.
Паша отдёрнул руку, как от горячего.
— Да ладно вам. Тут же записка.
— Записка тоже может быть, — буркнула Нина Сергеевна и сама удивилась, как легко у неё выскочило это «может быть». Она не любила подозревать людей, но двор научил: лучше лишний раз не ввязываться.
Они постояли ещё минуту, и каждый нашёл причину уйти. Вера ушла к мусорным бакам, будто ей срочно надо. Паша махнул рукой и побежал к арке. Нина Сергеевна поднялась домой, но по пути всё оглядывалась через окно лестничной площадки. Пакет оставался на лавочке, как вопрос.
Вечером, когда она вынесла мусор, пакета уже не было. На лавочке лежал только скотчевый след от записки, и Нина Сергеевна поймала себя на странном разочаровании — будто что-то важное не случилось.
На следующей неделе, в среду, пакет появился снова. На этот раз не на лавочке, а на подоконнике между первым и вторым этажом, там, где ставили ненужные банки и рекламные листовки. Бумажка была такой же: «берите». Нина Сергеевна возвращалась из поликлиники, усталая, с направлением в кармане и тяжестью в голове от очереди. Она остановилась и увидела: в пакете лежал пирог, разрезанный на восемь ровных кусков, каждый в салфетке.
На площадке уже стояла соседка из шестой, Светлана, бухгалтерша с вечной сумкой через плечо.
— Вы видели? — Светлана говорила тихо, как в храме. — Опять.
— Вижу, — ответила Нина Сергеевна.
— Может, это из секты какой, — Светлана усмехнулась, но глаза у неё были серьёзными.
Нина Сергеевна хотела сказать что-нибудь успокаивающее, но не нашла слов. Она просто стояла и смотрела на пирог, и ей вдруг стало ясно, что кто-то потратил вечер, чтобы замесить тесто, не забыть про начинку, разрезать ровно и завернуть каждый кусок. Это было слишком человеческим, чтобы быть ловушкой.
Светлана взяла один кусок, быстро, будто боялась передумать, и спрятала в сумку.
— Я… детям, — сказала она и сразу пошла вверх.
Нина Сергеевна осталась. Она могла бы тоже взять, но внутри поднялась старая привычка: не брать, если не знаешь, кому сказать спасибо. Ей казалось, что благодарность без адресата превращается в пустой звук.
Через час, когда она спускалась выносить мусор, увидела, что пирога осталось два куска. У подоконника стоял дядя Коля из второго подъезда, тот, что всегда чинил всем домофоны и ругался на управляющую.
— Ну что, Нин, — сказал он, — опять у нас благотворительность.
— Может, просто кто-то печёт, — ответила она.
— Печёт и молчит, — дядя Коля покачал головой. — Странно это. Но вкусно, говорят.
Он взял кусок, не пряча, и откусил прямо на лестнице. Жевал медленно, как эксперт.
— Яблоко с корицей, — вынес он вердикт. — Не магазин.
Нина Сергеевна улыбнулась, и в этой улыбке было больше облегчения, чем радости.
Третья среда принесла маленькие ватрушки с творогом. Они стояли в коробке из-под обуви, аккуратно застеленной пергаментом. Записка была уже не на белой бумаге, а на обрывке тетрадного листа: «берите, пожалуйста». Это «пожалуйста» почему-то тронуло Нину Сергеевну сильнее, чем сама выпечка.
Она спускалась утром за молоком и увидела у коробки мальчишку из девятой квартиры, Артёма, худого, в школьной форме, с рюкзаком. Он стоял и смотрел, не решаясь.
— Бери, — сказала Нина Сергеевна.
— А если… — он замялся. — А если нельзя?
— Написано же.
Он взял одну ватрушку, быстро, и сунул в карман куртки. Карман сразу оттопырился.
— Спасибо, — сказал он не ей, а куда-то в сторону, и побежал вниз.
Нина Сергеевна осталась у коробки. Она взяла одну ватрушку себе — впервые. Пальцы почувствовали тепло через бумагу. Она поднялась домой, поставила чайник, достала тарелку. Ватрушка была мягкой, творог сладким, с изюмом. Она ела и думала не о вкусе, а о том, как странно стало в подъезде: будто в нём появился кто-то невидимый, кто помнит про остальных.
В тот же день, вечером, она встретила в лифте Галину Петровну из восьмой. Та держала в руках пакет с лекарствами.
— Вы брали? — спросила Галина Петровна, кивнув вниз.
— Взяла, — честно ответила Нина Сергеевна.
— И я взяла, — Галина Петровна вздохнула. — Стыдно, а что делать. Пенсия… сами знаете.
Нина Сергеевна кивнула. Она знала. И от этого признания лифт стал теснее, но не неприятно, а как-то по-домашнему.
Четвёртая среда была уже почти ожидаемой. Нина Сергеевна поймала себя на том, что утром, выходя за хлебом, смотрит на подоконник. Там стоял противень, накрытый полотенцем, и записка: «берите». Под полотенцем оказались маленькие булочки с маком.
У противня стояла Вера, она же в первую среду говорила про приманку. Теперь она держала булочку и улыбалась.
— Ну что, не секта? — спросила Вера.
— Похоже, нет, — ответила Нина Сергеевна.
— Я думала, это вы, — Вера посмотрела на неё внимательно. — Вы же… такая…
— Какая?
— Ну, вы всегда всё замечаете, — Вера смутилась. — Я думала, вы и печёте.
Нина Сергеевна рассмеялась тихо.
— Я только чай умею.
— А кто тогда?
Нина Сергеевна пожала плечами. И вдруг поняла, что ей нравится не знать. В этом было что-то безопасное: можно принять добро, не вступая в долг.
Но в пятую среду подоконник был пуст. Нина Сергеевна вышла из квартиры, закрыла дверь на два оборота, спустилась на первый этаж, посмотрела на привычное место. Ничего. Ни пакета, ни коробки, ни записки. Только рекламка от доставки пиццы и чья-то забытая перчатка.
Она постояла, прислушиваясь к подъезду. Сверху кто-то ругался по телефону, снизу хлопнула дверь. Нина Сергеевна вышла во двор. Лавочка была пустой. Она почувствовала, как внутри поднимается тревога — не за пироги даже, а за человека, который их приносил. Если он перестал, значит, что-то случилось.
У подъезда стоял дядя Коля, курил, хотя табличка «не курить» висела прямо над головой.
— Нет сегодня, — сказал он, не спрашивая.
— Нет, — ответила Нина Сергеевна. — Вы не знаете, кто это был?
— А кто ж знает, — дядя Коля затушил сигарету о край урны. — Может, надоело. Может, заболел.
— Или… — Нина Сергеевна не договорила.
— Или, — согласился он.
Они стояли молча. Нина Сергеевна вдруг вспомнила Галину Петровну с лекарствами, Артёма, который прятал ватрушку в карман, Светлану, которая говорила «детям». Для кого-то эта среда была не просто приятностью.
— Я зайду к Галине Петровне, — сказала Нина Сергеевна. — Спрошу, как она.
— И правильно, — дядя Коля кивнул. — Я к Мишке из пятнадцатой загляну. Он вчера шумел, потом тихо стало.
Нина Сергеевна поднялась на восьмой этаж пешком — лифт снова застрял между этажами, как часто бывало. Она постучала к Галине Петровне. Дверь открылась не сразу.
— Нина Сергеевна? — Галина Петровна выглядела бледной, в халате, волосы растрёпаны. — Что случилось?
— Я… просто так, — Нина Сергеевна почувствовала, как неловко звучит. — Вы как?
Галина Петровна опустила глаза.
— Давление. Вчера скорую вызывала. Сын на вахте, соседка по площадке уехала к матери. Я одна.
Нина Сергеевна вошла, сняла сапоги, поставила сумку на табурет. В квартире пахло лекарствами и чем-то кислым — недопитый кефир на столе. На подоконнике стоял пустой стакан.
— Вам надо поесть, — сказала Нина Сергеевна.
— Не лезет, — Галина Петровна махнула рукой. — Да и не готовила.
Нина Сергеевна открыла холодильник. Там было немного: яйца, кусок масла, банка варенья. Она достала яйца, поставила сковороду, включила плиту. Делала всё привычно, как для себя, и от этого Галина Петровна перестала выглядеть такой беспомощной.
— А пироги… — вдруг сказала Галина Петровна, сидя на стуле. — Это я пекла.
Нина Сергеевна обернулась.
— Вы?
— Да, — Галина Петровна улыбнулась виновато. — Мне легче, когда руки заняты. И… я думала, если оставлю, никто не будет спрашивать. Я не люблю, когда мне помогают. А так… будто я сама что-то могу.
Нина Сергеевна почувствовала, как у неё сжалось горло. Не от жалости, а от узнавания. Она тоже не любила просить.
— А сегодня не смогли, — сказала она.
— Не смогла, — Галина Петровна кивнула. — Голова кружилась. Я даже в магазин не вышла.
Нина Сергеевна поставила перед ней тарелку с яичницей и кусочком хлеба.
— Ешьте, — сказала она. — А про среду… мы что-нибудь придумаем.
Когда она вышла из квартиры, уже темнело. На площадке стоял дядя Коля.
— Ну? — спросил он.
— Это Галина Петровна пекла, — сказала Нина Сергеевна. — Ей плохо. Давление. Она одна.
Дядя Коля присвистнул.
— Вот оно что. А я думал, кто-то из молодых балуется.
Нина Сергеевна спустилась к себе, достала телефон, который использовала только для звонков сыну и оплаты коммуналки. Она нашла в подъездном чате, который читала молча, но почти не писала, кнопку «написать».
Пальцы дрожали не от страха, а от того, что она сейчас выйдет из своей привычной тени.
«Соседи, — набрала она. — Среды с выпечкой делала Галина Петровна из 8 кв. Сейчас ей плохо, нужна помощь. Давайте без лишних вопросов. Я завтра занесу ей продукты. Кто может, напишите, что сможете купить или принести».
Она перечитала. Слова были простыми, без жалости и без приказа. Она нажала «отправить».
Ответы пошли быстро. Вера написала: «Я могу после работы зайти, купить лекарства». Светлана: «Я переведу на карту, только скажите сколько». Паша-курьер: «Я завтра утром свободен, могу донести пакеты». Кто-то предложил сварить суп. Кто-то спросил, нужен ли тонометр.
Нина Сергеевна смотрела на экран и чувствовала, как у неё внутри что-то оттаивает, но вместе с этим поднимается тревога: не превратится ли всё в шум, в лишние разговоры, в чужое любопытство.
На следующий день она пошла в магазин со списком. Купила гречку, молоко, хлеб, бананы, пачку чая. На кассе подумала и взяла ещё пачку печенья, чтобы было к чаю. Пакеты получились тяжёлыми. На выходе её догнал Паша.
— Давайте помогу, — сказал он, уже протягивая руки.
Нина Сергеевна отдала ему один пакет. Он понёс аккуратно, не размахивая, как будто понял, что это не просто продукты.
У двери Галины Петровны они встретили Веру с аптечным пакетом. Вера смутилась, увидев Нину Сергеевну.
— Я… вот, — сказала она. — Там таблетки, как вы написали.
— Спасибо, — ответила Нина Сергеевна.
Галина Петровна открыла дверь, увидела их и сначала хотела отказаться — это было видно по тому, как она подняла ладонь.
— Не надо, — сказала она. — Я сама…
— Вы уже сделали, — спокойно сказала Нина Сергеевна. — Теперь наша очередь. Без разговоров.
Галина Петровна опустила руку и вдруг заплакала, тихо, без всхлипов, как будто из неё вышло напряжение последних недель.
Через неделю, в среду, Нина Сергеевна вышла на лестницу с противнем, накрытым полотенцем. Она пекла вечером, долго, вспоминая, как мама учила её защипывать края. Получилось не идеально, но честно. На бумажке она написала: «берите». Потом подумала и добавила: «если хотите, оставьте записку, что вам нужно к чаю на следующую среду».
Она поставила противень на подоконник и отошла на шаг. Сердце стучало, как перед экзаменом. Она не хотела превращать это в обязанность, но и не хотела возвращаться к молчаливому соседству.
Через полчаса она вышла снова, будто случайно. На противне осталось несколько пирожков. Рядом лежала сложенная бумажка. Нина Сергеевна взяла её, развернула.
«Спасибо. Можно без сахара. У мамы диабет», — было написано неровным почерком.
Она аккуратно сложила записку и убрала в карман халата. В этот момент по лестнице поднимался Артём. Он увидел её, остановился.
— Это вы теперь? — спросил он.
— Не только я, — ответила Нина Сергеевна. — Будем по очереди.
Артём кивнул, взял пирожок и, прежде чем уйти, сказал:
— Я могу записки собирать. Мне всё равно по лестнице бегать.
— Договорились, — сказала Нина Сергеевна.
Вечером она заглянула к Галине Петровне. Та уже сидела у окна, в платке, и выглядела живее.
— Я думала, вы перестанете, — сказала Галина Петровна, когда Нина Сергеевна поставила на стол пакет с яблоками.
— Мы просто иначе сделаем, — ответила Нина Сергеевна. — Чтобы не одному человеку.
Галина Петровна улыбнулась и протянула ей маленькую тетрадку.
— Я тут рецепты записывала, — сказала она. — Возьмите. Если пригодится.
Нина Сергеевна взяла тетрадку. Бумага была тёплой от рук.
— Пригодится, — сказала она.
Когда она вышла в подъезд, на подоконнике уже лежала новая записка, прижатая магнитом от старого домофона. «Я в следующую среду принесу шарлотку», — было написано крупно.
Нина Сергеевна не знала, кто это написал. И это снова оказалось правильным. Теперь анонимность не прятала людей друг от друга, а оставляла им право не объясняться. Но если кому-то становилось плохо, дверь уже не казалась такой тяжёлой, чтобы в неё постучать.
Спасибо, что читаете наши истории
Если вы увидели в этой истории что-то своё, напишите об этом в комментариях — мы ценим такую откровенность. Поделитесь текстом с теми, кому он может понравиться. При желании поддержать наш авторский труд можно через кнопку «Поддержать». Спасибо каждому, кто уже откликнулся и помогает нам. Поддержать ❤️.