— Изюм промыла?
Наташа ещё не успела снять куртку. Пакет с творогом резал ладонь через тонкий полиэтилен, в прихожей стояли два ведра, швабра и перевёрнутый табурет, а из кухни уже доносился мамин голос, собранный, как перед приходом комиссии.
— Здравствуй тоже можно, — сказала она, ставя пакет на тумбочку.
Мать выглянула из кухни, вытерла руки о фартук и сразу потянулась к пакету.
— Здравствуй. Творог взяла? А дрожжи какие?
— Какие были. Сухие.
Мать замерла на полшага.
— Я же просила живые.
— Мам, сейчас четверг, вечер. Какие нашла возле дома, такие и взяла.
— С сухими кулич не такой.
Наташа разулась, аккуратно поставила ботинки носками к стене. В прихожей пахло хлоркой, мокрой тряпкой и чем-то сладким, заранее приготовленным. На вешалке висел мамин платок для храма, тёмно-синий, с мелкими серыми цветами. Значит, она не просто собиралась, а уже всё внутри себя разложила по дням, как всегда.
— Я приехала помогать, а не экзамен сдавать по дрожжам, — сказала Наташа.
— Никто у тебя экзамен не принимает. Просто если делать, то как надо.
Вот это «как надо» у матери было везде. Как мыть окна на Страстной. Как складывать полотенца. Как ставить свечу, чтобы не капало на подсвечник. Как говорить с соседкой Верой Петровной, которая вечно выпытывала, почему Наташа без мужа и почему редко приезжает. Наташа в детстве думала, что у мамы внутри есть невидимая линейка, и к ней всё прикладывается.
Квартира была раскрыта настежь. На подоконнике стояли снятые горшки с геранью, на батарее сохли выстиранные занавески. В большой комнате диван отодвинут, под ним уже собрана пыль в серые влажные комки. Мать готовилась к Пасхе так, будто ждала не праздник, а очень дорогих гостей, которые заметят каждый угол.
— Ты ела? — спросила она уже мягче.
— В электричке яблоко.
— Это не еда. Иди руки мой. Суп подогрею.
Наташа прошла в ванную, посмотрела на себя в зеркало. Дорога её всегда делала старше. Волосы примялись под шапкой, под глазами легли тени, на щеке след от шарфа. Ей было тридцать восемь, и она каждый раз, приезжая сюда, чувствовала себя сразу в двух возрастах. Взрослой женщиной, которая сама платит ипотеку и ведёт совещания, и девочкой, которую сейчас спросят, почему она не домыла плинтус.
За супом мать рассказывала, что в магазине на углу разобрали хорошие яйца, пришлось идти дальше, что в храме в этом году будут освящать куличи до позднего вечера, потому что народу много, что Нина Сергеевна с третьего этажа слегла с давлением и просила поставить свечку за здравие. Наташа кивала, ела, смотрела, как мать подливает себе кипяток в кружку с заваркой и не садится толком, всё на ходу, всё между делом.
— Ты в субботу со мной пойдёшь? — спросила мать, как будто между прочим.
— Куда именно?
— На освящение. А если силы будут, можно и на службу ночью. Не до конца, хоть немного.
Наташа положила ложку.
— Мам, давай без программы минимум и максимум. Я приехала помочь, правда. Но ночную службу я не вывезу.
— Никто тебя не заставляет. Я спросила.
Сказано было спокойно, но ложка в маминой кружке звякнула о край сильнее, чем нужно.
В пятницу они мыли окна. На кухне Наташа стояла на табурете и протирала верхнюю раму, мать снизу подавала сухую тряпку и замечала то одно, то другое.
— Угол слева не взяла.
— Взяла.
— Остался развод.
— Это с улицы.
— Нет, это с нашей стороны.
Наташа спустилась, посмотрела. Развод действительно был, тонкий, полукругом.
— Хорошо, — сказала она. — Сейчас вытру.
Её раздражало не то, что мать права. Раздражало, что здесь всегда есть кто-то, кто знает, где у тебя остался развод.
Потом они перебирали изюм, сушили на полотенце цукаты, искали в шкафу бумажные формы. Мать доставала их из верхней полки, где лежали коробки с ёлочными игрушками, старые открытки, пакет с пуговицами и ещё какие-то вещи, которые не выбрасываются не потому, что нужны, а потому, что рука не поднимается.
— Эти маленькие не бери, — сказала она. — В них пересыхает.
— А большие у тебя всего две.
— Значит, две большие и несколько средних. Я в прошлом году так делала.
Наташа хотела спросить, для кого столько, если она живёт одна и гостей почти не зовёт. Но не спросила. Она и так знала ответ. Для соседки. Для тёти Зои, если та приедет. Для батюшкиного помощника, который иногда носит записки пожилым. Для неё, Наташи, чтобы увезла с собой. Для порядка мира, в котором куличи должны быть не один и не два, а с запасом.
Вечером мать замесила опару. Поставила миску в тёплую воду, накрыла полотенцем и несколько раз заглядывала, будто проверяла, дышит ли. Наташа резала цедру, и нож прилипал к доске от сахара.
— Ты постишься? — спросила мать.
— Нет.
— Я не про строгость. Хотя бы мясо не ешь на неделе?
— Мам, я на работе обедаю где придётся. Как получится.
— Понятно.
Это «понятно» было хуже упрёка. В нём уже лежало всё остальное. И что Наташа живёт как попало. И что в церковь заходит раз в год, если зайдёт. И что у неё на кухне, наверное, в холодильнике йогурт, сыр и контейнер с салатом, а не кастрюля супа. И что она может забыть, какой сегодня день Страстной недели, если не посмотреть в телефон.
Наташа нарочно спросила:
— А если человек не постится, кулич у него не поднимется?
Мать подняла голову.
— Не надо.
— Что не надо?
— Вот это. Поддевать.
— Я не поддеваю. Я просто не понимаю, почему всё время выходит, что есть правильные люди и неправильные.
— Это ты сейчас придумала. Я такого не говорила.
— Ты и не говоришь. Ты смотришь так.
Мать отвернулась к миске. Наташа заметила, как она двумя пальцами снимает с края тесто и долго растирает между пальцами, будто проверяет не липкость, а собственное терпение.
— Я смотрю так, потому что ты всё заранее высмеиваешь, — сказала мать. — Ещё ничего не случилось, а ты уже стоишь с усмешкой.
Наташа хотела ответить резко, но в этот момент зазвонил городской. Мать пошла в комнату, взяла трубку. По тому, как она сразу распрямилась, Наташа поняла, что это тётя Зоя. С тётей Зоей мать говорила другим голосом, более звонким, почти девичьим. Обсуждала яйца, сахар, кто когда поедет на кладбище после праздников, у кого давление, у кого внук поступает. Наташа мыла нож, слушала обрывки и думала, что мать умеет быть лёгкой. Просто не с ней.
Ночью Наташа долго не могла уснуть на раскладном диване в большой комнате. Из кухни доносился тихий стук. Мать, конечно, вставала смотреть тесто. Наташа лежала в темноте и считала, сколько раз за последние месяцы мать звонила ей просто так, не по делу. Выходило мало. Но и она сама звонила не чаще. Всё время было что-то срочное, потом поздно, потом устала. А здесь, в этой квартире, время вдруг оказывалось набито делами, которые нельзя перенести. Если тесто подошло, его надо обмять. Если занавески высохли, их надо повесить. Если завтра Великая суббота, то завтра уже Великая суббота, не сдвинешь.
Утром они пекли. Кухня быстро стала тесной. На столе мука, сахар, миски, ванилин, тёртая цедра, мисочка с изюмом, смазанным ложкой муки, чтобы не ушёл на дно. Мать работала быстро, без суеты. Отмеряла, подсыпала, накрывала, переставляла. Наташа помогала, но всё время чуть не попадала в мамин ритм. То поставит формы не туда, то забудет смазать края, то включит духовку сильнее.
— Не на двести, на сто восемьдесят, — сказала мать.
— Да вижу я.
— Если видишь, зачем ставишь?
— Потому что у меня дома духовка другая.
— У тебя дома всё другое.
Фраза вылетела у матери без особого нажима, но Наташа сразу отложила кисточку.
— Что именно?
— Ничего. Я про духовку.
— Нет, не про духовку.
Мать молчала. На столе поднимались в формах будущие куличи, гладкие сверху, желтоватые, живые. Из открытой форточки тянуло прохладой, и мать тут же пошла её прикрыть.
— Ты боишься сквозняка больше, чем меня обидеть, — сказала Наташа.
— Господи, Наташа, ну что ты всё переводишь.
— А что переводить, если ты каждый раз даёшь понять, что у меня какая-то неправильная жизнь. Не так готовлю, не так верю, не так приезжаю.
— А ты приезжаешь как на проверку. С порога уже готова защищаться.
— Потому что здесь всё время надо защищаться.
Мать резко поставила на стол банку с сахарной пудрой. Крышка стукнула.
— От кого? От меня?
— Да.
Слово получилось короткое, почти сухое. И после него стало тихо, только духовка шуршала.
Мать села на табурет, чего не делала посреди работы. Посмотрела не на Наташу, а на полотенце, под которым грелась следующая партия теста.
— Я тебя не за веру ругаю, — сказала она. — И не за то, что ты не ходишь. Хоть бы вообще не ходила. Это твоё дело. Я за другое злюсь.
— За что?
— За то, что ты всё время как будто одной ногой здесь, другой уже в поезде. Даже когда сидишь напротив.
Наташа усмехнулась, но без веселья.
— А ты как будто всё время проверяешь, не ушла ли я совсем.
— Проверяю, — неожиданно просто сказала мать. — Да.
Наташа не нашлась сразу. Мать подняла глаза, и в них не было привычной твёрдости, только усталость, от которой лицо становилось старше.
— Ты думаешь, мне свечки важнее тебя? Или дрожжи? — спросила она. — Да я за эти дрожжи цепляюсь, потому что если говорить не про них, то про что? Про то, что ты звонишь на бегу. Что я не знаю, с кем ты живёшь сейчас, а с кем уже нет. Что ты всё «потом расскажу», а потом неделя, две. Что я не понимаю, когда к тебе можно приехать, чтобы не помешать. И что если я не позову тебя на Пасху, то, может, ты и не выберешься.
Наташа опёрлась ладонью о стол. На клеёнке остался белый след от муки.
— Я не ребёнок, мам.
— А я и не говорю, что ребёнок. Я говорю, что ты моя дочь, и мне страшно, что у нас с тобой останется только список покупок и поздравления по праздникам.
Наташа отвернулась к раковине. Там лежала ложка в сыром тесте, и её надо было помыть, но она не брала. Она вдруг ясно вспомнила, как осенью не сказала матери, что рассталась с Сергеем. Не потому, что скрывала специально. Просто не хотела потом длинного разговора, вопросов, советов, жалости. Сказала через месяц, коротко, уже как о чём-то закрытом. Мать тогда ответила: «Ну, значит, не судьба», и Наташа разозлилась на эту готовую фразу так, будто мать виновата в самом расставании. С тех пор они говорили ещё осторожнее.
— А мне страшно, — сказала Наташа, не оборачиваясь, — что если я сюда приеду как есть, без правильных слов и без всего этого, ты решишь, что я пустая. Что у меня ничего святого. Что я только работаю и ем что попало.
— Я так не думаю.
— Думаешь. Не прямо. Но думаешь.
Мать встала.
— Я думаю, что ты устаёшь и всё время держишься. И что тебе легче отшутиться, чем сказать нормально.
— А тебе легче сказать «как надо», чем спросить.
Они стояли друг напротив друга через стол, уставленный формами. Тесто в них медленно поднималось, и от этого было особенно нелепо, что две взрослые женщины не могут договорить без колючек.
Из комнаты зазвонил мобильный матери. Она пошла, взяла. По коротким ответам Наташа поняла, что звонит двоюродный брат из Рязани. Мать сказала, что да, куличи уже в духовке, что да, Наташа приехала, что нет, ночью, наверное, не пойдут, здоровье уже не то. Последнюю фразу она произнесла ровно, без нажима, и Наташа не поняла, это про себя или про них обеих.
Пока мать говорила, куличи начали румяниться. Наташа убавила огонь, как учила мать, накрыла верх пергаментом, чтобы не подгорели. Когда мать вернулась, ничего не сказала, только кивнула. Они молча достали первую партию, поставили на бок остывать, чтобы не осели. Потом взялись за глазурь. Белок долго не хотел становиться плотным, Наташа сбилась с ритма, и мать просто взяла у неё миску.
— Дай я.
Наташа отдала.
Днём они разошлись по комнатам. Мать прилегла, хотя перед праздником не ложилась. Наташа сидела на кухне с кружкой чая и смотрела на куличи. Глазурь на них схватилась неровно, на одном потекла к боку, посыпка легла густо с одной стороны и почти пусто с другой. Эти куличи были не из журнала, и от этого почему-то становилось легче.
На столе лежал список, написанный маминым почерком: свечи, творог, хрен, салфетки, пакет для освящения, яблоки. Наташа взяла список и пошла в прихожую.
Мать вышла из комнаты, когда она уже надевала куртку.
— Ты куда?
— В магазин. Хрен ты забыла.
— Я не забыла. Я на потом оставила.
— Ну вот, будет потом раньше.
Мать постояла, придерживая рукой косяк.
— Возьми ещё свечи. Тонкие, не самые большие. И пакет не бери яркий, простой.
— Хорошо.
— И… если увидишь дрожжи живые, возьми. На пирожки потом.
Наташа кивнула. Это было почти извинение в мамином языке.
На улице уже темнело. У магазина толпились люди с такими же списками в руках, с пакетами, с веточками вербы, у кого остались. В овощном отделе спорили из-за лука, у кассы женщина пересчитывала мелочь, мальчик просил шоколадное яйцо. Наташа взяла свечи, хрен, яблоки, пакет без рисунка и, увидев у холодильника брусок живых дрожжей, почему-то обрадовалась сильнее, чем следовало.
Когда она вернулась, мать чистила яйца, уже сваренные вкрутую. Шелуха лежала в миске, как тонкая рыжая стружка.
— Нашла, — сказала Наташа и положила дрожжи на стол.
Мать посмотрела и усмехнулась одним уголком рта.
— Ну, значит, будут и пирожки.
Вечером они красили яйца луковой шелухой и двумя покупными красителями, синим и красным. Мать по старинке обвязывала некоторые листьями петрушки и кусочками капрона, чтобы получился узор. Наташа смеялась, что это уже инженерия, мать отвечала, что зато красиво. Разговор шёл осторожно, но уже без прежнего нажима. Они обсуждали, кому что передать, вспоминали бабушку, которая всегда делала творожную пасху в деревянной форме и ругалась, если кто-то лез пробовать раньше времени.
— Ты помнишь, как она прятала цукаты? — спросила Наташа.
— Конечно. В кастрюлю из-под манки. Думала, никто не найдёт.
— А ты находила.
— Я всё находила.
Они обе засмеялись, и смех вышел не очень громкий, но настоящий.
К ночи мать достала платок и тёмное пальто.
— Я всё-таки схожу на освящение, — сказала она. — Сейчас, пока не поздно и не толпа. Ты как хочешь.
Наташа сидела на краю дивана, вытягивая из волос заколку.
— На службу ночью я не пойду, — сказала она. — Но проводить тебя могу. И постою, пока ты там.
Мать не сразу ответила.
— Постой, если не в тягость.
Они дошли до храма пешком. Возле ограды уже стояли люди с корзинками, пакетами, кто с куличом в коробке из-под торта, кто с пластиковым контейнером. Свет над входом был жёлтый, влажный воздух держал голоса близко. Наташа осталась у ворот. Мать, прежде чем войти, обернулась.
— Если замёрзнешь, иди домой. Ключи у тебя есть.
— Ладно.
Но Наташа не ушла. Она стояла, смотрела, как люди передают друг другу свечи, как мальчишка в куртке с капюшоном пытается нести корзинку ровно, как женщина рядом поправляет салфетку на куличе. Ей по-прежнему было многое чуждо в этом движении, в этих правилах, в словах, которые она помнила кусками. Но мать внутри этого была не чужая, а своя. И, может быть, именно это она всё время не хотела признать, потому что тогда пришлось бы признать и другое: у матери есть часть жизни, в которую Наташа входит не по праву дочери, а только если сама сделает шаг.
Мать вышла минут через сорок. В пакете звякнули яйца.
— Долго? — спросила Наташа.
— Нормально. Батюшка быстро прошёл.
Они пошли домой. По дороге мать рассказала, что встретила Нину Сергеевну, та всё-таки выбралась, хотя давление. Что в храме душно. Что свечи опять подорожали. Наташа слушала и не спорила, что это не главное. Сейчас это и было главное, потому что это был мамин способ рассказывать о вечере.
Дома они поставили чайник, нарезали ещё тёплый кулич, хотя вообще-то полагалось ждать утра. Мать сама первая взяла нож.
— Бог простит, — сказала она, будто отвечая кому-то невидимому на возможный упрёк.
Наташа налила чай. На столе между ними лежали крашеные яйца, пакет со свечами, нож в сахарной глазури.
— Мам.
— Что?
— Я не обещаю, что начну всё делать как ты.
— И не надо.
— Но я могу чаще приезжать. Не только на праздники.
Мать подвинула к ней тарелку.
— Приезжай без генеральной уборки. Просто так тоже можно.
Наташа кивнула.
Они ели кулич ещё тёплым, он крошился сильнее, чем должен был, и изюм в одном месте сбился в плотный сладкий карман. Мать заметила это, покачала головой и всё равно отрезала себе ещё кусок. Потом встала, достала маленький контейнер.
— Тебе с собой положу. И Нине Сергеевне утром занесу.
— Я сама занесу, — сказала Наташа.
Мать посмотрела на неё внимательно, как будто примеряя эту фразу к реальности, и протянула контейнер.
— Тогда не забудь. Она рано встаёт.
— Не забуду.
На кухне было жарко от духовки и чайника. За стеной кто-то передвигал стул, в подъезде хлопнула дверь. Мать собирала на блюдце крошки ладонью, Наташа мыла нож от глазури. Им по-прежнему было о чём спорить, и завтра, может быть, они снова заденут друг друга на пустяке. Но сейчас мать спросила:
— Тебе будильник поставить? Чтобы к Нине Сергеевне успеть.
И Наташа ответила:
— Поставь на восемь. Я встану.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Спасибо за ваше внимание к этому тексту. Оставьте, пожалуйста, отзыв — даже несколько строк в комментариях помогают нам становиться лучше. Если хотите, поделитесь рассказом в соцсетях или с близкими. Поддержать авторов вы также можете через кнопку «Поддержать». Спасибо всем, кто уже поддерживает наш канал. Поддержать ❤️.