— Ты его кормишь?
Марина стояла в дверях кухни, ещё в пальто, с мокрыми от дождя плечами. Она не прошла дальше, будто пол на кухне стал чужой. За столом сидел Лёша. Перед ним была тарелка с рассольником, недоеденный ломоть хлеба и детская шапка, у которой помпон держался на одной нитке.
Галина держала в руке ложку. Только что она сняла кастрюлю с маленькой конфорки, чтобы суп не кипел зря, и не успела положить ложку в раковину.
— Он Федьку привёз, — сказала она.
— Я спросила не это.
Лёша поднялся.
— Марин, я сейчас уйду.
— Не надо мне «Марин».
Он молча взял с подоконника ключи от машины. В прихожей звякнула молния куртки. Федя из комнаты крикнул что-то про карандаши, потом увидел мать и замолчал. Соня сидела на диване с телефоном в руках и делала вид, что ничего не слышит.
Лёша надел ботинки не до конца, согнулся у двери, поправляя задник пальцем.
— Галина, спасибо, — сказал он уже не из кухни.
Марина усмехнулась.
— Галина. Раньше ты ей «мам Галь» говорил.
Дверь закрылась тихо. В подъезде ещё несколько секунд было слышно, как Лёша спускается, не вызывая лифт. Он всегда так делал после неловких разговоров, и Галина почему-то вспомнила не развод, не Маринины ночные звонки, а тот год, когда он в этой же прихожей носил на руках Соню с температурой, потому что лифт застрял между этажами.
Марина сняла пальто и повесила его на спинку стула. Так она делала только когда собиралась говорить долго и уходить не сразу.
— Значит, пока я на работе, он здесь обедает.
— Он приехал за Федей после шахмат. Федя промок. Я сказала, чтобы зашли, пока дождь пройдёт.
— И суп сам попросил?
— Я предложила.
Марина кивнула, как будто подтвердила про себя самое плохое.
— Мама, он от меня ушёл. Не от соседки. Не от коллеги твоей. От меня.
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь. Если бы знала, не ставила бы ему тарелку.
В комнате Федя уронил коробку с карандашами. Карандаши рассыпались по ламинату частыми сухими ударами. Никто не пошёл поднимать.
Галина положила ложку в раковину.
— Дети у меня были. Он их привёз. Я не буду делать вид, что не вижу человека в дверях.
— А я, значит, должна делать вид, что мне нормально?
— Не должна.
— Тогда выбери уже. Нельзя сидеть на двух стульях.
Галина посмотрела на Маринины руки. Та сжимала мокрый ремешок сумки так, что костяшки пальцев побелели. Когда Марина была маленькая, она точно так же держала лямку ранца перед кабинетом зубного врача. Тогда Галина говорила ей, что всё будет быстро, и сама не верила. Теперь таких слов у неё не было.
— Я твоя мать, — сказала она. — Это не выбирается.
— А он кто?
Галина не ответила сразу.
Лёша вошёл в их семью двадцать лет назад, худой, долговязый, с вечно поднятым воротником. На первом ужине он так старался понравиться, что назвал Галину по имени-отчеству три раза подряд и разлил чай на скатерть. Потом были свадьба в маленьком зале загса, ремонт в Марининой квартире, Сонины колики, Федина астма, дача, где Лёша каждую весну чинил насос и ругался с ржавым вентилем. За годы он успел стать не гостем. Потом успел стать человеком, о котором Марина говорила сквозь зубы.
— Он отец Сони и Феди, — сказала Галина.
— Вот как. А мой муж он уже не отец твоих супов?
Она сама услышала, как плохо вышло, и отвернулась к окну. За стеклом двор блестел после дождя. Возле подъезда Лёша стоял под козырьком, разговаривал по телефону и, кажется, не знал, куда деть свободную руку. Потом спрятал её в карман.
— Я тебе детей больше сюда одних не приведу, — сказала Марина.
— Не говори так при них.
— А ты не устраивай тайную семью у меня за спиной.
Галина хотела возразить, что никакой тайны не было. Лёша позвонил при Марине неделю назад и спросил, можно ли забрать Федю после кружка. Марина тогда сказала «делайте что хотите» и бросила трубку. Но сейчас это объяснение только добавило бы злости.
Из комнаты вышла Соня.
— Мам, мы домой?
Марина сразу ослабила ремешок сумки.
— Да. Собирайтесь.
— А у бабушки ночевать нельзя?
— Сегодня нет.
Федя появился следом с помпоном от шапки в кулаке.
— Баб, пришьёшь?
Марина забрала у него и шапку, и помпон.
— Дома пришью.
Она говорила спокойно, почти ласково, и от этого Галине стало хуже. Громкая ссора оставляла после себя шум, а это спокойствие сразу делало её лишней.
Дети оделись. Федя долго не попадал рукавом в куртку, Соня помогла ему, не глядя на взрослых. У двери Марина остановилась.
— Не звони ему без меня. И не принимай его. Я серьёзно.
— Марина.
— Я серьёзно, мама.
После них квартира стала тише обычного. В раковине лежала ложка, на столе осталась Лёшина тарелка. Галина не стала выливать суп обратно в кастрюлю. Отнесла тарелку в туалет и смыла остатки в унитаз. Потом помыла тарелку жёсткой стороной губки, хотя на ней почти ничего не присохло.
Вечером Лёша позвонил сам.
Галина посмотрела на экран и не взяла. Телефон перестал дрожать, потом снова зазвонил. Она положила его на подоконник и ушла в комнату, где на ковре ещё лежали два карандаша. Один синий, один телесный, заточенный с одной стороны неровно, с белой древесной щепкой.
На третий звонок она всё-таки взяла трубку.
— Да.
— Тёть Галь, простите. Я не хотел вас подставлять.
Старое обращение кольнуло, потому что в нём не было ни наглости, ни расчёта. Он сказал так по привычке, как говорил много лет.
— Лёш, не надо ко мне теперь так заходить.
Он помолчал.
— Понял.
— Дело не в супе.
— Да я понял. Я правда детей привёз, дождь был. Федя начал кашлять.
— Я знаю.
— Марина думает, я через вас лезу обратно.
— А ты лезешь?
На том конце стало слышно дорогу, короткий сигнал машины, потом щелчок зажигалки. Лёша бросил курить при Соне, когда та пошла в первый класс, но после развода опять начал. Галина это знала по запаху от его куртки и ничего не говорила.
— Нет, — сказал он. — Некуда лезть. Я сам всё испортил.
Она не стала спрашивать, что именно. Подробности знала достаточно. Другая женщина не стала новой женой, но это уже ничего не меняло. Марина говорила, что хуже всего не сама измена, а то, как он три месяца ходил домой и улыбался детям, будто всё на месте.
— С детьми всё решай с Мариной, — сказала Галина. — Если они у меня, можешь звонить мне по делу. Забрать, привезти, лекарство, кружок. Но обедать, ждать, разговаривать про жизнь у меня на кухне пока не надо.
— Вы тоже считаете, что я должен исчезнуть?
— Я считаю, что тебе придётся выдержать, что ты теперь не везде свой.
Он выдохнул в трубку.
— Хорошо.
— И ещё. Я не буду передавать ей, что ты сказал, если это не касается детей. И тебе про неё рассказывать не буду.
— Я не просил.
— Просил бы.
Лёша не обиделся. Или сделал вид.
— Федину шапку передадите? Там помпон оторвался.
— У Марины шапка.
— А, точно.
Этот пустой обмен был почти прежним. Кто где забыл шапку, кто забрал сменку, кому купить капли в нос. Галина почувствовала, как легко в него соскользнуть, и торопливо попрощалась.
— До свидания, Лёш.
Он ответил не сразу.
— До свидания.
На следующий день Марина не позвонила. И через день тоже. В субботу Галина сама набрала, когда в духовке стояла курица с картошкой. Марина не взяла. Через час прислала сообщение, что дети с ней, всё нормально.
Галина прочитала короткую фразу несколько раз. Потом выключила духовку раньше времени, потому что есть расхотелось. Картошка осталась жестковатой у середины. Она переложила её в контейнер и убрала в холодильник, как будто кто-то завтра обязательно доест.
Без детей выходные стали длинными. Галина сходила на рынок, купила укроп, который не был нужен, занесла соседке снизу квитанцию, случайно оказавшуюся в её почтовом ящике. Вечером разобрала полку с детскими настольными играми. Не выбросила ни одной. Даже коробку с лото, где половины бочонков не хватало, поставила обратно.
Во вторник позвонила Соня.
— Баб, ты на меня обиделась?
— С чего ты взяла?
— Мам сказала, что сейчас надо всем успокоиться. Это из-за папы?
Галина села на табурет в прихожей. На кухне капал кран, который Лёша обещал посмотреть ещё до развода. Теперь она уже вызвала слесаря из управляющей компании, но тот пришёл, покрутил вентиль и сказал, что нужна новая прокладка. Слово было простое, а дело почему-то растянулось на неделю.
— Это взрослые не очень ловко себя ведут, — сказала Галина. — Ты тут ни при чём.
— А папа при чём?
— Соня, папа и мама сами будут разбираться. Ты можешь любить обоих.
— Мам плачет, когда думает, что я сплю.
Галина закрыла глаза.
— Я знаю.
— Не знаешь. Ты же у себя.
Детская фраза вышла без упрёка, но попала точно. Галина была у себя. С чистой раковиной, с выключенным телевизором, с курицей в холодильнике. Марина была там, где дети видели, как она ночью идёт на кухню пить воду и возвращается с красными глазами.
— Ты права, — сказала Галина. — Я не всё знаю.
— Ты придёшь в четверг?
— Куда?
— На зачёт. Я же играю. Я папе сказала, и маме сказала. Мам сказала, как хотите.
Галина посмотрела на календарь у телефона. Детская школа искусств, шесть вечера. Марина после работы успевала, если не задержат автобус. Лёша успевал точно, его мастерская была в десяти минутах.
— Приду, — сказала Галина.
— Только вы не ругайтесь.
— Мы постараемся.
— Не постараемся, а не ругайтесь. Там дети будут.
Галина усмехнулась. Соня уже умела говорить взрослым их же тоном.
В четверг дождь начался перед самым выходом. Не сильный, мелкий, упорный. У подъезда дворник поднимал из лужи мокрый пакет палкой с гвоздём на конце. Галина раскрыла зонт и пошла к остановке.
В фойе школы искусств пахло краской. В августе там красили стены, и возле лестницы ещё стояли банки с заклеенными крышками. На стенде висели фотографии детей с прошлогоднего концерта. Соня была на одной из них маленькая, с белым бантом, который Марина тогда пришивала ночью, потому что резинка лопнула.
Марина стояла у гардероба. Волосы у неё выбились из заколки, под глазами был размазанный след туши, но она держалась прямо. Рядом с ней Федя ел сушку из пакета и крошил на куртку.
— Привет, — сказала Галина.
Федя сразу сунулся к ней.
— Баб, у Сони пальцы холодные.
— Перед игрой у всех холодные.
Марина кивнула, не поцеловала мать и не отвернулась. Это уже было больше, чем Галина ждала.
— Он придёт? — спросила Марина.
— Соня звала.
— Я знаю, что звала. Я спрашиваю, ты с ним договаривалась?
— Нет.
— Правда?
— Правда.
Марина посмотрела ей в лицо слишком внимательно, как смотрят не на мать, а на свидетеля.
— Я ему сказала, что если хочет, пусть приходит сам, — добавила Галина. — Без меня.
— Как благородно.
Федя перестал жевать.
— Мам.
Марина взяла у него сушку.
— Иди руки вытри. Вон салфетки.
Когда он отошёл к подоконнику, она сказала тише.
— Ты не понимаешь, да? Я прихожу к тебе, а он сидит на моём месте. Ест твой суп. Говорит с тобой, как будто ничего не случилось. Как будто это я одна развелась, а вы все остались семьёй.
— Я понимаю.
— Не говори так быстро.
Галина замолчала. Мимо прошли две девочки с папками нот, за ними женщина в стёганой куртке несла складной пюпитр. В гардеробе не хватало номерков, кто-то спорил с вахтёршей.
— Ты права, — сказала Галина. — Я тогда повела себя так, будто можно всё оставить как раньше. Нельзя.
Марина моргнула. Она, кажется, ждала оправданий и подготовила на них ответы.
— Но и вычеркнуть его я не смогу, — продолжила Галина. — Не из-за него одного. Из-за Сони, Феди, из-за всех этих лет. Я не буду с ним сидеть за твоей спиной. Не буду звать его домой, когда тебя нет. Но если он приведёт детей или придёт на Сонин зачёт, я не стану проходить мимо, как мимо чужого.
— То есть опять пополам.
— Нет. Я с тобой не пополам. Я твоя мать. Когда тебе плохо, я должна быть рядом. Но рядом с тобой не значит отворачиваться от детей, когда они идут с отцом.
Марина усмехнулась, но уже без прежней остроты.
— Ты красиво научилась говорить.
— Не научилась. Дома два дня репетировала и всё равно сказала коряво.
Марина посмотрела на неё быстро, почти с удивлением. Потом забрала у Феди пакет с сушками, потому что он начал трясти его над раскрытой ладонью.
Лёша пришёл за пять минут до начала. Он остановился у входа, снял шапку, увидел их и не двинулся сразу. В руках у него был маленький букет из трёх гербер в прозрачной плёнке. Цветы выглядели магазинно и неловко, но Соня любила яркое.
Федя крикнул первым.
— Пап!
Марина вздрогнула. Лёша подошёл, присел перед сыном, застегнул ему верхнюю кнопку куртки.
— Ты чего мокрый весь?
— Это сушка крошится.
— Понятно.
Он поднялся.
— Здравствуйте.
— Привет, — ответила Марина.
Галине он кивнул отдельно.
— Галина.
Слово легло ровно. Не чужое и не домашнее.
В зал пустили всех сразу. Родители толкались у дверей, дети пробегали к учительнице, кто-то искал бахилы, хотя бахилы здесь давно отменили. В первом ряду свободными были два места рядом и одно через проход. Марина вошла первой, поставила Федю на крайнее место и положила сумку на соседний стул.
Галина остановилась у прохода. Лёша тоже остановился, держа букет вниз головками.
Марина убрала сумку.
— Мам, садись.
Это было сказано не ласково и не торжественно. Просто так, чтобы было слышно в шуме.
Галина села рядом с ней. Лёша прошёл через проход и сел отдельно, во втором ряду, возле окна. Федя обернулся к нему, Лёша показал большой палец. Марина это видела, но ничего не сказала.
Соня вышла третьей. Тонкие руки, белая блузка, волосы собраны неровно, одна прядь у виска выбилась и мешала ей смотреть в ноты. Она села за пианино, поставила ноги на педали и на секунду повернула голову в зал.
Она искала всех сразу.
Галина подняла руку чуть выше колена. Марина рядом с ней сделала то же самое, маленькое движение пальцами. Через проход Лёша перестал теребить плёнку на букете.
Соня начала играть. На второй строчке сбилась, взяла аккорд заново и пошла дальше. В зале кто-то кашлянул, учительница тихо перевернула страницу у следующего мальчика. Галина сидела прямо, не двигаясь. Маринино плечо было близко, но не касалось её плеча.
После выступления дети вышли в фойе шумной кучей. Соня получила свой букет от отца, сказала «спасибо» слишком громко, чтобы никто не подумал, будто ей неловко. Марина поправила дочери выбившуюся прядь.
— Хорошо сыграла, — сказала она.
— Я сбилась.
— И вернулась.
Лёша стоял рядом, не вмешиваясь. Федя висел у него на руке.
— Я отвезу их домой? — спросил он Марину.
Марина посмотрела на Галину, но вопрос был не к ней. Галина опустила глаза на мокрый след от чьего-то ботинка на плитке.
— Нет, — сказала Марина. — Сегодня мы сами. В субботу заберёшь в десять, как договорились.
— Хорошо.
Он не стал просить лишнего. Это тоже было новым.
У выхода Марина задержалась, застёгивая Феде шарф. Соня стояла перед зеркалом и рассматривала герберы, считая лепестки не по порядку.
— Мам, — сказала Марина, не глядя на Галину. — Поедешь с нами?
— Если не помешаю.
— Поедешь.
На улице дождь почти кончился. Лёша вышел следом, но остановился у своей машины. Галина не пошла к нему прощаться. Она только кивнула издалека, когда он поднял руку. Потом раскрыла зонт над Мариной и Федей, хотя места под ним на троих было мало.
— Баб, мне капает, — сказал Федя.
— Иди ближе.
Марина подвинулась к матери. Их плечи наконец соприкоснулись, неудобно, через мокрую ткань пальто. Никто не стал отстраняться.
Как можно поддержать авторов
Каждый лайк и каждый комментарий показывают нам, что наши истории живут не зря. Напишите, что запомнилось больше всего, и, если не трудно, перешлите рассказ тем, кому он может быть важен. Дополнительно поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы очень благодарны всем, кто уже рядом с нами. Поддержать ❤️.