— Женщина, вы к какому окну?
Нина подняла голову от талона. Бумажка, только что вылезшая из автомата, была ещё тёплая, цифры на ней расползались серым, будто их печатали не краской, а пылью.
— К третьему, — сказала она.
— Так третье свободно, идите.
У окна уже стояла девушка с коляской, но она только пристроила сумку на сгиб локтя и покатила к выходу, колёсами задевая мокрый край коврика. В поликлинике мыли пол после утренней толпы. От санитарной комнаты тянуло хлоркой, по плитке ещё шли светлые полосы от швабры, и люди ступали осторожно, как по льду.
Нина положила на подоконник паспорт и полис, чтобы оформить справку в бассейн. В соседнем дворе две женщины из её подъезда уже месяц уговаривали её ходить с ними по утрам. Тамара с четвёртого этажа даже купила ей резиновую шапочку, зелёную, с белой полосой, и сказала, что назад не примет. Нина отшучивалась, но справку всё же пришла взять.
Регистраторша смотрела в экран и постукивала ногтем по клавише.
— Участок шестой?
— Да.
— Подпишите здесь.
Нина взяла ручку на верёвочке. Ручка писала через раз, приходилось нажимать сильнее, и от этого подпись вышла не похожая на её обычную, широкую, уверенную. Она уже хотела вернуть документы в сумку, когда сзади, от ряда пластиковых стульев, её окликнули.
— Нин?
Она не сразу обернулась. Голос был знакомый, но в нём что-то сбилось, как в старой двери, которую переставили на новые петли. Нина услышала его раньше, чем поняла.
На стуле у стены сидел Виктор. Он держал в руке телефон, а на коленях у него лежала папка с листами. Куртка была расстёгнута, шарф сполз на одно плечо. Он всегда раньше следил, чтобы всё на нём сидело ровно. Перед выходом мог два раза вернуться к зеркалу, поправить воротник, пригладить волосы ладонью. Теперь воротник торчал с одной стороны, и Нина заметила это без жалости и без злорадства.
— Нина, — сказала она.
Не поправила его грубо. Только поставила между ними полное имя, как ставят сумку на соседний стул, чтобы никто не сел слишком близко.
Виктор улыбнулся неуверенно.
— Узнала?
— Узнала. Ты к врачу?
— А ты как думаешь, сюда за пряниками ходят?
Он хотел сказать это прежним тоном, с лёгкой насмешкой, которую когда-то считал своим обаянием. У него не вышло. Фраза упала между ними пусто, и он сам это почувствовал.
— К кардиологу меня загнали, — сказал он уже проще. — Давление скачет. Вчера чуть не свалился у магазина. Соседка скорую вызвала, я отбрехался. Сегодня вот пришёл.
Нина сложила документы в сумку. Справку ей обещали выдать после терапевта, кабинет был на втором этаже. До приёма оставалось почти сорок минут.
— Тебе какой кабинет?
— Двести шестнадцатый. Только я тут последний раз был, когда стены ещё зелёные были. Спросил у этой, — он кивнул в сторону регистратуры, — она сказала по указателям. А я эти указатели вижу, как через воду.
Он показал на телефон.
— Посмотришь? Мне сын Ларисы записал всё, да я не пойму, где тут что.
Лариса. Имя прозвучало буднично, без удара. Нина отметила это почти с удивлением. Было время, когда от одного имени у неё перехватывало дыхание, и она сердилась на себя за эту слабость. Потом перехватывать перестало. Просто за этим именем стоял кусок её жизни, в котором она, взрослая женщина, вдруг ходила по квартире тихо, чтобы не разбудить собственную обиду.
— Дай, — сказала она.
В телефоне на экране светилось сообщение, набранное крупными буквами. Второй этаж, налево, кабинет двести шестнадцать, потом ЭКГ в сто девятом. Нина вернула телефон.
— Лифт за гардеробом. Потом налево.
— Ты проводишь? Если тебе не трудно.
Он сказал это почти вежливо, но последние слова были лишними. Именно так он раньше просил подать ему чистую рубашку, сварить гречку без соли, позвонить в мастерскую. Если тебе не трудно. И она делала, потому что трудно было не сделать.
Нина посмотрела на табло. Её номер ещё не приближался.
— Проводить могу. Ждать не обещаю.
— Да я быстро.
Он поднялся не сразу. Сначала собрал листы, сунул их в папку, потом зачем-то проверил карманы, потом посмотрел на Нину, будто ждал, что она возьмёт папку сама. Нина не взяла. Он справился, прижал папку к боку и пошёл рядом.
В лифте они стояли с женщиной в сером пальто и мальчиком лет восьми. Мальчик всё время нажимал на кнопку закрытия дверей, хотя двери и так закрывались. Виктор хотел что-то сказать, но при чужих промолчал. Нина смотрела на светящуюся цифру второго этажа и думала, что столько лет представляла себе возможную встречу по-разному. В магазине. На улице. У дочери в дверях, если Оля вдруг решит пригласить отца на день рождения внука. В этих представлениях она то говорила ему резкое, то проходила мимо, то смеялась. Ничего из этого не пригодилось. Пригодился только лифт, который ехал слишком медленно, и его папка, зажатая под локтем.
У кабинета двести шестнадцать стояли три человека. На двери висел лист с объявлением, угол его отклеился и тихо шевелился от сквозняка.
— Вот твой кабинет, — сказала Нина.
— Нин, посиди со мной. Мне как-то нехорошо с утра. Пять минут.
Она могла уйти. Кабинет терапевта был дальше по коридору, и ей не надо было отчитываться ни перед кем, почему она оставила бывшего мужа у двери врача. Но он действительно побледнел. У губ появилась мелкая сухая складка. Нина села на край соседнего стула.
— Если станет плохо, скажешь медсестре.
— Ты всё такая же командирша.
Она не ответила. Он тоже замолчал.
Четырнадцать лет назад Виктор ушёл в конце апреля. В тот день Нина пересаживала перец у окна. Земля была рассыпана на газете, в раковине отмокали стаканчики из-под сметаны. Виктор пришёл с работы раньше, постоял в прихожей, не сняв куртки, и сказал, что ему надо поговорить. Он говорил долго, осторожно, будто боялся задеть не её, а собственное решение. Потом сказал про Ларису. Сказал, что так вышло, что он не хотел обманывать, что в их возрасте надо быть честными. Больше всего Нина запомнила не это. Она запомнила, как он попросил не звонить Оле сразу, потому что Лариса нервничает и ей тоже сейчас тяжело.
Нина тогда не закричала. Она пошла на кухню и пересадила последний перец. Руки у неё двигались сами, ложка стучала о край стаканчика. Виктор стоял в дверях и ждал чего-то. Слёз, проклятий, разрешения, чтобы можно было выйти не совсем виноватым. Нина ничего не дала ему тогда. Потом, правда, дала многое. Сложила его бельё в большую сумку. Нашла документы на гараж. Сказала Оле спокойно, без подробностей, и потом всю ночь слушала, как дочь ходит у себя по комнате. Год спустя подписала бумаги о разделе квартиры. Ещё позже перестала прислушиваться к шагам на лестнице.
— Виктор Сергеевич, заходите, — сказала медсестра, высунувшись из кабинета.
Виктор поднялся и оглянулся на Нину.
— Подожди?
— Я рядом.
Она не знала, зачем сказала это. Наверное, потому что рядом было правдой. Рядом не значило вместе.
Его приняли надолго. За это время Нина успела дойти до своего терапевта, получить подпись на справке, вернуться в коридор и купить в автомате бутылку воды. У автомата монета застряла, пришлось нажать возврат и купить по карте. Вокруг сидели люди с пакетами, снимками, баночками для анализов в прозрачных мешочках. Никто не был занят чужой драмой. Все ждали своего номера и своего облегчения.
Когда Виктор вышел, лицо у него было раздражённое и потерянное.
— Представляешь, в область направляют. На обследование. Говорит, не тяни. А я и не тянул.
Нина взяла у него лист, который он протянул автоматически, но читать не стала. Вернула.
— Раз направляют, надо ехать.
— Это понятно. Там ещё бумагу велели оформить. Кого предупредить, кто встретит после процедуры. Я им говорю, что сам. Они руками машут. Нельзя самому, сутки лучше не одному. Что я, ребёнок?
Он усмехнулся, но в усмешке была обида не на врачей, а на то, что собственное тело вдруг стало требовать свидетеля.
— У тебя есть кто-то? — спросила Нина.
— Есть, конечно.
Он сказал слишком быстро.
— Лариса?
— Лариса в Туле. У дочери. Мы давно уже больше по телефону.
Нина кивнула. Никакой радости от этого не появилось. Было только неловко, как бывает неловко увидеть на улице человека, который поскользнулся.
— Оле позвони, — сказал Виктор. — Она тебя послушает.
— Оле ты сам можешь позвонить.
— Она трубку не всегда берёт.
— Значит, напиши. Она взрослая.
— Нин, ну что ты как чужая.
Это было сказано тихо, почти без упрёка. Но именно это и сдвинуло в Нине что-то старое. Не боль. Не злость. Привычку. Будто внутри неё кто-то уже поднялся, уже собрался выяснять, договариваться, подставлять плечо, стелить чистое бельё, варить суп на два дня и объяснять дочери, что отец всё-таки отец.
Она положила бутылку воды на лавку между ними.
— Пей.
Виктор открутил крышку.
— Спасибо.
Он пил маленькими глотками. На большом пальце правой руки у него темнел след от шариковой ручки. Нина подумала, что он, наверное, утром сам пытался заполнить какие-то строки и размазал пасту. Раньше такие мелочи всегда замечала она. Он мог уйти из дома с пятном на манжете, если она не скажет. Мог забыть таблетку, если она не поставит на стол. Потом он ушёл к женщине, которую, как он уверял, любил не из-за рубашек и таблеток. И всё равно теперь сидел перед Ниной с той самой растерянностью, с какой когда-то стоял перед открытым шкафом.
— Там внизу есть окно по госпитализации, — сказала она. — Спроси у них, какие варианты, если человек один. Может, дадут список служб.
— Ты со мной спустишься?
Она посмотрела на часы. До обеда оставалось время. Тамара ждала её только вечером, справку можно было отдать завтра. Нина понимала, что может спуститься. Понимала и другое. Если сейчас уйдёт резко, будет потом ночью объяснять сама себе, почему бросила человека в больничном коридоре. Если останется без границы, снова окажется в старом месте, где его нужда важнее её жизни.
— Спущусь. До окна. Дальше сам.
Внизу у окна по госпитализации никого не было. На стекле висел лист с расписанием, под стеклом лежала линейка, календарик и пачка пустых бланков. Женщина за стеклом ела яблоко, аккуратно отрезая кусочки складным ножом.
— По направлению в областную, — сказал Виктор. — Мне сказали контактное лицо надо.
Женщина отложила нож.
— Паспорт, полис, направление. Контакт вписываете сами. Родственник, сосед, кто встретит.
Виктор вынул документы, разложил их неловко, заслоняя половину подоконника. Нина стояла чуть позади. Она видела, как он держит ручку над строкой.
— Нин, продиктуй свой номер, — сказал он, не оборачиваясь.
Женщина за стеклом подняла глаза.
— Я не буду контактным лицом, — сказала Нина.
Виктор повернулся. Ручка осталась у него в пальцах, кончик висел над бумагой.
— Да это формальность.
— Нет. Если тебе станет плохо, позвонят тому, кто должен приехать.
— А кто должен? — спросил он с внезапной злостью. — Соседка с первого этажа? Ей восемьдесят. Лариса? Она сама с давлением. Оля мне не отвечает. Нин, ну я же не прошу тебя обратно за меня замуж.
Он сказал это громче, чем хотел. У соседнего окна женщина с мальчиком обернулась.
Нина почувствовала, как горячее поднимается к лицу. Не стыд за него, не стыд за себя. Старое желание сделать так, чтобы чужие ничего не заметили. Увести, пригладить, закрыть дверь. Она постояла, дала этому желанию пройти.
— Я понимаю, что тебе страшно.
Виктор отвёл глаза.
— Мне не страшно.
— Хорошо.
— Нин…
— Я могу сейчас посидеть рядом, пока ты позвонишь Оле. Могу спросить у женщины за окном про платную помощь или про соцработника. Могу вызвать тебе такси. Домой к тебе я не поеду. К себе не позову. Контактным лицом не буду.
Он слушал, будто она говорила на чужом языке. В их прежней жизни Нина редко перечисляла, что сделает, а чего нет. Обычно она просто делала возможное, потом невозможное, потом молчала от обиды на себя.
Женщина за стеклом кашлянула.
— Если одинокий пациент, есть памятка. Вот здесь номера. Но сопровождающего всё равно ищите из своих. Или платно.
Она просунула в нижнюю щель листок. Нина не взяла. Виктор взял сам.
— Спасибо, — сказал он не женщине, а куда-то в стекло.
Они отошли к столу у стены, где на цепочке висела ещё одна ручка. Виктор положил бланк, памятку, паспорт. Руки у него немного дрожали. Нина достала из сумки очки и протянула.
— Надень. Мелко напечатано.
— Твои?
— Мои.
Он надел очки, прочитал верхнюю строчку, поморщился.
— Сильные.
— Сними, если мешают.
Он снял и положил на стол. Потом достал свой телефон. Долго листал контакты. Нина смотрела в окно на двор поликлиники. У крыльца стоял мужчина в рабочей куртке и ел пирожок из бумажного пакета. Машины въезжали во двор, разворачивались в тесном кармане, кто-то ругался с охранником из-за шлагбаума.
— Оль, это я, — сказал Виктор.
Нина не повернулась.
Голос у него сразу стал ниже, осторожнее.
— Нет, ничего не случилось. Ну случилось, но не так. Меня в областную направляют. Надо, чтобы кто-то… Да нет, я не прошу денег. Ты можешь приехать в пятницу? На выписку. Или хотя бы поговорить.
Он слушал. Долго.
— Понимаю, — сказал он наконец. — Да. Хорошо.
Положил телефон на стол экраном вниз.
— Не может. У неё командировка.
Нина знала про командировку. Оля вчера забегала к ней после работы, привезла банку мёда и говорила, что на два дня уезжает в Самару. Но в пятницу вечером уже должна вернуться. Значит, либо не захотела, либо не успевала, либо разговаривать с отцом могла только через короткое нельзя. Нина не стала уточнять. Это было между ними.
— Позвони Сергею, — сказала она. — Он твой племянник. Живёт на Северной.
— Мы с ним после дачи не очень.
— Сейчас не про дачу.
Виктор криво усмехнулся.
— Ты умеешь просто сказать.
— Научилась.
Он посмотрел на неё внимательнее, чем за всё утро.
— Ты изменилась.
— Четырнадцать лет.
— Я не хотел тогда так.
— Как?
Он открыл рот и закрыл. В его лице появилось то самое, знакомое. Он искал слова, которые смягчат уже сделанное, но не заставят его стать виноватым до конца.
— Глупо вышло, — сказал он.
Нина убрала очки в футляр.
— Не глупо. Больно и некрасиво. Но это было давно.
— Ты простила?
Он спросил тихо, почти без надежды, и от этого Нине стало легче ответить. Не надо было бить. Не надо было спасать.
— Я больше не держу на тебя обиды.
— Совсем?
— Совсем. Только это не делает нас прежними.
Виктор отвернулся к столу. Пальцы у него легли на край бланка, будто он хотел его сдвинуть, но не знал куда.
— Значит, чужие.
— Значит, бывшие.
Он молчал. Потом всё же набрал Сергея. Разговор вышел короткий и неловкий. Сначала Виктор говорил резко, потом тише. Нина поняла по обрывкам, что племянник приедет вечером, посмотрит бумаги, а в пятницу постарается отпроситься. Ничего прекрасного в этом не было. Просто один взрослый мужчина просил другого взрослого мужчину о помощи, которую почему-то решил сначала искать у женщины, давно не обязанной быть рядом.
Когда они вышли из поликлиники, дождь уже перестал. Воздух был сырой, под козырьком толпились люди, складывали зонты, звонили кому-то, искали в сумках бахилы, забытые с утра. Виктор остановился у ступенек.
— Я на автобусе доеду.
— Не надо. У тебя давление. Вызови такси.
— Денег жалко.
— Тогда сиди на лавке, пока автобус не подойдёт. Только не стой.
Она сказала это спокойно, без прежнего сердитого ухода в заботу. Он услышал разницу и посмотрел на неё исподлобья.
— Ты правда не заедешь?
— Нет.
— Хоть чаю бы попили. Просто поговорили. Я один в квартире, как дурак.
— Виктор, я не поеду.
— Боишься?
Нина посмотрела на мокрую дорогу. На остановке напротив под навесом уже собралась очередь. У неё в сумке лежала справка для бассейна, паспорт, кошелёк, сложенный пакет для хлеба. Вечером Тамара зайдёт за солью и спросит, добыла ли она справку. Оля позвонит из поезда, расскажет, как в купе не открывается окно. В субботу внук принесёт к ней школьный макет вулкана, который они обещали доклеить. Всё это было не большим счастьем, не новой судьбой, которую надо кому-то доказывать, а её жизнью. В ней хватало места для усталости, раздражения, чая, чужих просьб и своих решений. Для Виктора прежнего места в ней уже не было.
— Нет, — сказала Нина. — Не боюсь.
Он опустил голову.
— Тогда прости.
Она не сразу поняла, за тот апрель он просит прощения или за это утро. Потом решила, что разницы нет.
— Ладно, Виктор.
Слово вышло простое, без тепла, но и без холода. Он кивнул, будто большего уже не ждал, и всё-таки вызвал такси. Пока машина ехала, они стояли под козырьком рядом, но не вместе. Нина не спрашивала про Ларису, он не спрашивал про её вечера. Один раз он хотел предложить донести сумку, но она держала сумку на плече уверенно, и он промолчал.
Такси подъехало через семь минут, белая машина с мокрыми дверцами. Водитель не вышел. Виктор сел назад, устроил папку на коленях, придержал дверцу.
— Нин.
Она наклонилась.
— Что?
— Спасибо тебе.
— До свидания, Виктор.
Он ещё держал дверцу рукой. Нина спокойно сняла его пальцы с края, чтобы не прищемить, и закрыла дверцу без хлопка. Машина медленно выехала со двора. Нина постояла, пока она повернула за аптеку, потом раскрыла зонт и пошла к остановке на другой стороне улицы.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Спасибо за ваше внимание к этому тексту. Оставьте, пожалуйста, отзыв — даже несколько строк в комментариях помогают нам становиться лучше. Если хотите, поделитесь рассказом в соцсетях или с близкими. Поддержать авторов вы также можете через кнопку «Поддержать». Спасибо всем, кто уже поддерживает наш канал. Поддержать ❤️.