Таймер Нина Степановна поставила без злого умысла — просто нашла его в ящике, где хранились прихватки и старые скатерти, протёрла о передник и щёлкнула на сорок минут. Раньше она так делала с котлетами, чтобы не передержать. Сорок минут — вполне разумно для одного варианта. Маша молча смотрела, как бабушка крутит красный диск.
— Баб, я не котлета.
Нина Степановна опешила, потом засмеялась, потому что это и правда было смешно, и поставила таймер на подоконник, чуть в стороне.
— Это чтобы ты знала, сколько времени. Экзамен — дело с ограничением.
— Я знаю, сколько там времени.
— Знаешь, — согласилась Нина Степановна, но таймер не убрала.
Маша закрылась у себя в комнате. Нина Степановна вернулась на кухню, поставила чайник и достала с холодильника листы, которые распечатала накануне. Два варианта по истории и три по обществознанию — Алёна, Машина мама, сказала, что у дочери именно эти предметы, а что там конкретно, не объяснила, потому что торопилась на работу. Нина Степановна сама нашла варианты в интернете, на сайте с пробными заданиями, и попросила соседку Зину помочь с распечаткой: принтер у неё забарахлил ещё в марте. Зина распечатала охотно, даже три раза переспросила, правильные ли варианты, — сама переживала за своего внука, у которого экзамен через неделю.
Когда Нина Степановна стояла у чайника, таймер тикал с подоконника ровно и деловито. В квартире было тихо — только этот звук и изредка машины с улицы. Одиннадцать утра, вторник. Алёна вернётся в семь, Сергей — раньше, часов в шесть. Значит, день весь у них двоих.
Она зашла в комнату через двадцать минут.
— Маш, ты уже начала?
Маша сидела за столом в наушниках, один наушник был снят. Тетрадь открыта, но пустая.
— Начала, — сказала Маша тем голосом, каким говорят, когда не хотят разговаривать.
— Тетрадь-то чистая.
— Я читаю сначала. Думаю.
Нина Степановна посмотрела на экран — там был какой-то конспект, много текста. Наверное, нормально. Она хотела сказать про распечатанные варианты, но Маша уже надела наушник обратно. Нина Степановна постояла ещё секунду и вышла.
Через кухонное окно были видны тополя — старые, с обрезанными верхушками; их каждый год так подрезали, и Нина Степановна каждый год думала, что это варварство. Чай она заварила крепкий, на две кружки, поставила поднос и отнесла к Машиной двери. Постучала на этот раз.
— Маш, чай.
— Не хочу, спасибо.
— Он уже готов. Остынет.
Пауза.
— Поставь у двери.
Нина Степановна поставила поднос на пол. Постояла. Ушла.
Свою кружку она выпила у окна, глядя на тополя. Потом взяла листы с вариантами и прочитала первый вопрос. Про реформы, что-то про земство, девятнадцатый век. Она помнила смутно — сама историю учила давно, другие учебники, другие акценты. Может, и не поможет ничем, если Маша спросит. Но ведь можно было бы вместе разобраться, это же не стыдно — не знать земскую реформу наизусть в шестьдесят шесть лет.
Таймер звякнул.
Она бросилась к нему раньше, чем поняла зачем, выключила трезвон, подождала — из Машиной комнаты не раздалось ни звука. Нина Степановна снова установила сорок минут и на этот раз отнесла таймер подальше от края подоконника, чтобы не упал.
В половине первого она решила, что надо покормить. Не то чтобы уже время обеда, но лучше сейчас — пока не устала, пока есть силы пожарить что-то нормальное. Она достала картошку, почистила, поставила сковороду. Потом подумала и зашла к Маше.
— Маш, что хочешь на обед?
Маша медленно повернулась на стуле. На лице у неё было что-то похожее на усилие сдержаться.
— Баб, я только что начала разбирать задание.
— Ну я просто спросила. Картошку жарить или что-то другое?
— Что угодно.
— Ты не ешь жареную картошку, ты говорила.
— Я ела всегда.
— На прошлой неделе не ела.
— Жарь картошку, — сказала Маша. — Пожалуйста.
Она говорила очень ровно, это-то и было странно. Обычно Маша была шумная — смеялась громко, спорила с матерью в полный голос, пела что-то себе под нос. А сейчас сидела прямо, руки на столе, и говорила ровно, будто что-то удерживала внутри.
Нина Степановна вернулась к картошке. Порезала, посолила, накрыла крышкой. Потом вспомнила, что хотела спросить про темы — Алёна упоминала, что у Маши проблемы с датами, это точно надо повторить. Она записала на бумажке: «спросить про даты» — и прилепила к холодильнику.
Когда картошка была готова, она позвала Машу. Та пришла, молча поела половину, поблагодарила и ушла обратно. Нина Степановна убрала тарелки и сразу, не давая себе времени подумать, пошла к комнате.
— Маш, как там с датами? Мама говорила, что ты путаешь.
Маша положила ручку на стол.
— Что?
— Даты. Исторические. Мама сказала, что ты путаешь реформы с революциями.
— Мама не знает, что я путаю. Мама не была на моих уроках.
— Ну она просто сказала.
— Я не путаю даты, баб.
— Хорошо, хорошо. Я просто уточнила.
Она вышла. Встала у холодильника, сняла бумажку с «датами», смяла её и бросила в мусор. Таймер тикал. Она выключила его совсем — подняла и убрала в ящик к прихваткам. Стало тише.
Но через четверть часа она нашла другое. У Маши же была контрольная в марте по обществознанию — Алёна говорила, что неудачная. Значит, пробелы там есть точно. Нина Степановна взяла один из распечатанных листов и пошла к комнате. Постучала.
— Маш, у меня тут вариант по обществознанию распечатан. Может, попробуешь?
Маша не ответила сразу. Потом сказала:
— Откуда у тебя вариант?
— Я нашла в интернете, попросила Зину распечатать.
— Зачем?
Вопрос был простой, и Нина Степановна открыла рот, чтобы ответить, — и замолчала. Зачем. Чтобы Маша была готова. Чтобы не провалилась. Чтобы Алёна не сказала потом, что бабушка весь день сидела сложа руки, пока ребёнок болтался без дела. Чтобы Сергей не посмотрел своим тихим взглядом, которым он смотрел, когда считал, что не надо было лезть, но говорить этого вслух не станет.
— Ну чтобы потренироваться, — сказала она.
— Я тренируюсь. У меня свои задания от учителя, они в электронном дневнике, я их делаю. Мне не нужен ещё один вариант.
— Больше практики — лучше.
— Баб.
Маша повернулась полностью. Не сердито, но очень серьёзно — так серьёзно, что Нина Степановна почувствовала неловкость, хотя сама была старше на пятьдесят два года.
— Ты заходила ко мне уже шесть раз. Я считала. Шесть раз за три часа. С чаем, с картошкой, с датами, с вариантом. Я не могу сосредоточиться. Я начинаю думать про то, придёшь ли ты ещё, и всё — задание уже не идёт.
Нина Степановна стояла в дверях с листом в руке.
— Я просто хотела помочь.
— Я знаю. Но ты не помогаешь. Ты мешаешь.
Это прозвучало не грубо. Это прозвучало устало, и именно поэтому стало хуже, чем если бы грубо. Грубость можно было бы отбить или обидеться, а на усталость нечего ответить.
Нина Степановна вышла и закрыла дверь. Встала в коридоре, держа лист с вариантом, и долго смотрела на обои — серо-бежевые, Алёна клеила лет восемь назад, кое-где они уже отходили у плинтуса. Надо бы сказать Сергею.
Потом она пошла на кухню.
Села на табуретку у окна — не у плиты, а именно у окна, где тополя. Положила лист на стол лицом вниз. Посидела так. Что-то внутри продолжало крутиться, как тот таймер, — а вдруг она не сделает, а вдруг не успеет, а вдруг придёт в сентябре Алёна и скажет: надо было проследить, мама, ты же была дома весь день. Алёна, конечно, не скажет — Алёна добрая, сдержанная, — но Нина Степановна всё равно это слышала, этот воображаемый голос, который на самом деле был её собственным.
Она встала, набрала воды в стакан, выпила. Посмотрела на ящик, где лежал таймер среди прихваток, и не стала его доставать.
Потом написала Алёне в мессенджер — одно слово: «Всё нормально». Убрала телефон.
И стала думать: что она умеет делать так, чтобы не мешать? Не заходить, не спрашивать, не приносить чай, который не просят. Это оказалось неожиданно трудно формулировать — не потому что она не понимала, а потому что всё, что она умела делать для своих, было именно этим: зайти, спросить, принести. Для Алёны в своё время, для Сергея, когда он был маленький и боялся темноты, для Маши — сколько она себя помнила рядом с Машей. Маша в три года сидела у неё на руках и ела варенье ложкой прямо из банки. Маша в семь просила рассказывать про войну — не про саму войну, а про то, как прабабушка прятала соседскую кошку. Маша в двенадцать звонила среди недели просто так, без повода.
А сейчас Маше пятнадцать, и она считает, сколько раз бабушка заходила.
Нина Степановна взяла листы с вариантами — все пять — и сложила их пополам. Подумала и убрала в сумку: всё равно надо будет отнести к Зине, у той спросить про принтер. Незачем оставлять на столе.
Потом открыла холодильник, достала компот, который привезла в банке ещё во вторник, — вишнёвый, со своей дачи, Маша его любила маленькой. Налила в кружку. Подошла к Машиной двери и остановилась.
Постояла.
Не постучала.
Поставила кружку на маленькую тумбочку в коридоре — ту, что стоит у Машиной двери и на которой обычно лежит всякая всячина: зарядки, резинки для волос, тетрадь с завёрнутым уголком. Поставила тихо, чтобы не шуметь. Разогнулась.
И сказала — не через дверь, а просто так, в коридор, негромко:
— Маш, я поставила компот на тумбочку. Если захочешь. Позовёшь, если что-нибудь нужно.
За дверью была тишина.
Нина Степановна вернулась на кухню, взяла свою вязанку — она всегда брала с собой, когда приезжала, не закончила ещё жилет для Алёны, — и села к окну. Спицы двинулись сами, привычно, без счёта. Тополя за окном стояли неподвижно: безветренный, пасмурный, не холодный день.
Она вязала и старалась не думать, сколько времени прошло. Это оказалось труднее, чем вязать.
Примерно через час — она не смотрела на часы нарочно, только краем глаза увидела, что уже начало третьего, — дверь в Машину комнату открылась. Шаги по коридору. Нина Степановна не повернулась сразу.
— Компот взяла? — спросила она в сторону окна.
— Взяла. Спасибо.
Маша вошла в кухню. Встала у холодильника, допила компот, поставила кружку в раковину. У неё были заспанные глаза или просто усталые — не поймёшь.
— Там задача одна, — сказала Маша. — Про права и обязанности. Я сделала, но не уверена.
— Хочешь вместе посмотреть?
— Ну да, поэтому и говорю.
Нина Степановна отложила вязанье. Они пошли в комнату — вдвоём, на этот раз. Маша показала задачу на экране. Нина Степановна прочитала, подумала. Задача была про гражданские права, что-то про ситуацию с соседями и шумом — Нина Степановна таких ситуаций видела в жизни достаточно.
— Вот тут ты написала «обязан», а я бы сказала «вправе», — заметила она. — Обязан — это когда закон требует. А тут он сам решает.
Маша смотрела в экран.
— Мм. Да, наверное.
— Не «наверное», ты сама понимаешь?
— Понимаю. Просто автоматически написала.
Они поправили. Маша переписала ответ, потом захлопнула тетрадь и потянулась.
— Я сделала всё, что было на сегодня, — сказала она. — Можно я теперь в телефоне посижу?
— Конечно можно.
— Ты не скажешь, что это вредно перед экзаменом?
Нина Степановна посмотрела на неё.
— Я не скажу.
Маша чуть улыбнулась — не широко, боковым углом рта, точь-в-точь как Алёна, когда та чего-то не ожидала.
— Я сварю что-нибудь к ужину, — сказала Нина Степановна. — Суп хочешь?
— Хочу.
Она пошла на кухню, достала кастрюлю. Через открытую дверь было слышно, как Маша переключает что-то у себя, — какой-то тихий звук, музыка или видео, не разобрать. Нина Степановна нашинковала морковку, лук, поставила варить бульон.
Таймер в ящике не тикал.
Спасибо, что читаете наши истории
Ваши лайки, комментарии и репосты — это знак, что истории нужны. Напишите, как вы увидели героев, согласны ли с их выбором, поделитесь ссылкой с друзьями. Если хотите поддержать авторов чуть больше, воспользуйтесь кнопкой «Поддержать». Мы очень ценим всех, кто уже сделал это. Поддержать ❤️.